Текст книги "Психоаналитик. Шкатулка Пандоры"

Автор книги: Андрей Шляхов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

8

Все врут, утверждает доктор Хаус.

Он прав. Как в целом, так и в частности. В частности, все пациенты врут психоаналитикам. Много или мало, но врут. Пытаются преподнести в качестве потока сознания домашние заготовки, утаивают факты, выдают желаемое за действительное… Почему? Зачем? Один пациент, пятидесятилетний пластический хирург, весьма, кстати, востребованный, на вопрос Михаила о мотивах, побуждающих столь беззастенчиво врать, нисколько не смутившись, ответил: «А это был тест на профессионализм! Поздравляю, вы прошли его успешно!»

Пластического хирурга хватило на пять сеансов. Потом была срочная командировка, после нее – не менее срочная конференция, на смену конференции пришел грипп, а потом он просто перестал звонить. Большинство пациентов почему-то считают неприличным (или, может, обидным?) позвонить и сказать: «Дорогой Михаил Александрович, я более не нуждаюсь в ваших услугах. Всего хорошего, гудбай, оревуар, арриведерчи!». Нет, мы лучше так – придумаем две-три «уважительные» причины, а потом тихо пропадем, растворимся в эфире. Сколько раз сталкивался с этим явлением Михаил, столько раз и удивлялся, никак привыкнуть не мог. Ни договоров на какой-то срок не заключается, ни клятв не берется, ни расписки кровью не пишутся, наоборот – постоянно звучит: «Мы с вами работаем до тех пор, пока вам этого хочется», а все равно…

Михаил вспомнил одну из своих пациенток, бальзаковского возраста чиновницу от образования, дебелую даму с лицом цвета сырого мяса. Чиновница была не высокопоставленной, а так, серединка на половинку – главный специалист окружного управления. Семья – муж и двое дочерей, живущая отдельно мама. Вроде все путем, разве что только лишнего веса килограммов двадцать. Но это не большая проблема, многим нравятся кустодиевские красавицы, а женщина была миловидной, ухоженной и смотрелась эффектно. Обратилась она после долгих колебаний, потому что причина была весьма и весьма деликатной – сексуальная неудовлетворенность. Пациентка никак не могла удовлетворить свои сексуальные потребности. Проверялась у гинекологов и эндокринологов, те ничего не нашли, кто-то посоветовал обратиться к психологу.

– Вы не представляете, как мне тяжело, – жаловалась она. – Приходится пускаться во все тяжкие, но я же мать, жена, ответственный работник, я не могу, как моя соседка-художница, табунами мужиков в квартиру водить! Мне стыдно…

В неудовлетворенном отчаянии пациентка изменяла мужу с таксистами, курьерами, случайными знакомыми, посещала фитнес-клуб на другом конце Москвы и отдавалась любому желающему прямо в раздевалке. Фитнес-клуб, по ее признанию, был третьим по счету. Рано или поздно кто-то застигал ее с партнером в разгар любовных ласк, после чего клуб приходилось менять.

– Мне так стыдно, но я ничего не могу с собой поделать. Я живу в постоянном страхе. Вчера муж полез на антресоли за какой-то автомобильной запчастью, а у меня чуть сердце не остановилось со страху – вдруг он случайно заглянет в коробку с моими… игрушками! И ведь не было раньше ничего такого, это последние три года у меня внутри все взбесилось… Монахиней я никогда не была, женщина как женщина, любовников себе позволяла, не без этого, но такого, чтобы думать только о сексе… Я вам как на исповеди признаюсь – иногда на работе так подопрет, что приходится в кабинете запираться и по полчаса себя наглаживать!

Причину Михаил установил быстро – эмоциональная пустота, возникшая в результате отсутствия полноценного общения с недалеким, эмоционально холодным мужем и нарастающего отчуждения дочерей-погодков, достигших подросткового возраста. Сыграли свою роль и неудовлетворенные амбиции – карьера, которой пациентка придавала очень большое значение, застопорилась и дальше не шла. Что такое пустота? Реакция психики на неудовлетворенность тех или иных потребностей. Значимых потребностей. Жизнь теряет смысл, мотивационная активность сводится к нулю, человек уже не живет, а, как принято говорить, существует. Возникают попытки заполнить эту пустоту чем-нибудь другим. Сначала пациентка стала много есть, потом испугалась расплыться и посадила себя на диету. Тут-то пустота напомнила о себе сексуальным голодом.

На решение проблемы ушло полгода, но вначале Михаилу пришлось нелегко. Уже на третьем сеансе пациентка рассказала ему, что он стал героем ее последнего эротического сна. Во всех подробностях. Одним лишь рассказом она не ограничилась, а предложила овладеть ею прямо здесь, на кушетке. Да еще и подвела под предложение некое обоснование, опиравшееся на тезис «лечи подобное подобным». Михаил попробовал отвлечь ее аналитическим толкованием сна, но это не помогло. Пришлось пуститься в длинные обстоятельные разъяснения, стараясь не оскорбить чувств пациентки, чтобы сохранить с ней доверительные отношения. Вроде бы подействовало, пациентка не вышла из анализа, непристойных предложений больше не делала, но на шестом или седьмом сеансе вдруг обвинила Михаила сразу в нескольких грехах.

– Вы шарлатан! – кричала она, брызгая слюной. – Вы ничего не умеете и ничего не можете! Вам бы только деньги из меня тянуть и всякие пикантные подробности, чтобы после моего ухода заниматься здесь онанизмом!

Онанизм убил Михаила наповал. Он не выдержал и рассмеялся.

– И еще смеетесь! – укорила пациентка. – Совести у вас нет! Тьфу!

Михаил не удивился, если бы ее слюна прожгла дыру в столешнице, но такого не произошло. Столешница устояла, так же как устояла дверь, которой хлопнули что есть силы. Скорый и бурный позитивный перенос сменился столь же скорым и столь же бурным негативным. Ситуация напоминала нынешнюю. Через два дня пациентка позвонила, извинилась и попросила возобновить сеансы.

«А все-таки это неправильно – вступать в отношения с пациентками, – принялся нашептывать внутренний голос, то есть Михаилово Сверх-Я. – В любом случае неправильно, при любых обстоятельствах. И никакой любви не бывает, есть только обостренная чувственность мужчины, оставшегося без регулярного секса на пороге кризиса среднего возраста. И с чего это создалось впечатление, что Анна – это тот человек, который может заткнуть дыру в твоей душе?»

«Которым можно заткнуть дыру в твоей душе» звучало бы правильнее.

Михаил в очередной раз перебрал мысленно доводы за и против, представляя их в виде белых и черных бусин, собранных в четки. Раз – белую передвинул, раз-два – две черные, раз – белую… Сегодня неизвестно почему Михаилу хотелось приводить доводы вперемежку, а не блоками. Настроение было такое… слегка рассеянное. Пообещав самому себе быть осторожным и не совершать неосмотрительных поступков (хватит уже и того, что успел натворить), Михаил приготовился к встрече.

Сегодня утром Тамара отменила сеанс, сославшись на недомогание (странно, но голос у нее при этом был обычным, даже с нотками бодрости), и Михаил пригласил на освободившееся место Анну. Заодно и подумал, что встречи с Анной лучше вообще перенести на конец рабочего дня, чтобы потом можно было не расставаться.

Коллега и однокурсник Андрюша Савин, отличавшийся непомерным, даже по меркам психологического факультета МГУ, цинизмом, называл подобные ситуации «с кушетки в койку». Но то были другие ситуации, принципиально иные ситуации, в которых речь шла только о плотском наслаждении, не более того.

Кто сказал, что мысли не передаются на расстоянии? Еще как передаются, только люди, образно говоря, должны быть «настроены на одну волну» – созвучно мыслить, созвучно чувствовать. Тогда им нетрудно понять друг друга и без слов.

Сказать, что Михаила интересовали подробности Анниного замужества, – это не сказать ничего. Очень и очень интересовали, но он стеснялся задавать вопросы на эту тему, пусть даже и осторожные, наводящие. Не столько проявлял деликатность, сколько понимание того, что если человек захочет, то скажет, а если не хочет, то незачем к нему и приставать. Тем более что Анна сказала, что про замужество ей, собственно, и рассказывать нечего. Но почему нечего? Все было так уныло и однообразно? Или так плохо, что и вспоминать не хочется? А не послужила ли семейная жизнь толчком к развитию каких-то травмирующих переживаний?

Но Анна угадала его желание или ей самой захотелось поговорить об этом, потому что наболело, подпирало и рвалось наружу.

– В книгах и сериалах жизнь обеспеченных женщин изображается как сплошной праздник, только немного скучный…

Михаил отметил про себя, что правильнее было бы сказать «в книгах и фильмах». Анна смотрит только сериалы? Интересно… Любители сериалов – люди привычки, вдумчивые консерваторы, не склонные к резкой смене обстановки, условий и т. п.

– Когда я выходила замуж за Максима, я тоже настраивалась на праздник и скуку, впрочем, скука мне не грозила, всегда можно заняться делом – писать рецензии на фильмы, обзоры и все такое… Если понимать, что нужно заказчику, и уметь выражать свои мысли так, чтобы их интересно было читать, то можно зарабатывать вполне достойные деньги. Шиковать на них не получится, но прожить – запросто.

– Можно узнать, что входит в понятие «праздник»?

«Тыкать» пациенту – недопустимо, даже если пациент и сам не прочь перейти с официального «вы» на доверительное «ты». Обращаться к Анне на «вы» было бы неестественно и в чем-то даже манерно. Поэтому Михаил во время сеансов старался строить фразы таким образом, чтобы обходиться без личных местоимений второго лица.

– Праздник – это беззаботная жизнь, – не открывая глаз, улыбнулась Анна. – Праздник, это когда тебе не надо выживать одной в городе, который никак не перестает быть или казаться чужим, когда есть кому о тебе позаботиться, когда сломавшийся ноутбук не пробивает бреши в твоем бюджете, когда можно позволить себе слетать на пару дней в Хельсинки, Париж или Флоренцию просто так, потому что захотелось. Но это не столько деньги, сколько психологический комфорт, чувство уверенности, которое они дают. И это не только деньги, нужно еще и взаимопонимание с теми, кто тебя окружает, гармония… вот с этим у меня были крупные проблемы. Точнее говоря, никакой гармонии и взаимопонимания. Макс вел себя как старший и главный. Ну он вообще привык доминировать, альфа-самец домашнего масштаба. Последнее слово его, как он сказал, так и будет, все и всё подчиняется его желаниям… это очень сильно напрягает, когда тебе по десять раз на дню дают понять, что ты никто и зовут тебя никак. Он и в постели вел себя точно так же… Я чувствовала, что его просто бесит моя покорность. Да, бесит. Ему покорность нужна не сразу, сначала он должен был унизить, потоптать и только потом наслаждаться полной властью надо мной. Если я использую покорность как защитную реакцию, то это только подчеркивает мою холодность и отстраненность. Как-то раз я без возражений согласилась поиграть с ним в девственницу. Устроила такой потрясный спектакль, что тем, кто не нашел у меня таланта, стало бы стыдно, если бы они его увидели. Выложилась целиком не для того, чтобы сделать ему удовольствие, а просто так, эмоции некуда было девать. Так он даже кончить не смог. Правильно – для того, чтобы кончить, ему надо морально меня изнасиловать, а какое насилие, если я не сопротивляюсь?..

– Можно рассказать поподробнее про игру в девственницу?

– Ты что, никогда порнуху не смотрел? – Анна приподнялась на локте и сверкнула своими ведьминскими глазами. – Это же классика жанра – папик соблазняет девственницу! Она стесняется, сопротивляется, пытается удержать на себе одежду, дрожит, кричит, а после непременно рыдает. Макс требовал, чтобы я рыдала лежа на животе, уткнувшись лицом в ладони. Его очень заводила моя дрожащая спина, нравилось ее гладить в порядке утешения. Иногда он так «наглаживался», что становился способен на второе действие. Ты интересуешься подробностями с научной целью или самому тоже поиграть захотелось?

– С научной, – серьезно, без тени улыбки, ответил Михаил. – Слезы, и тем более рыдания меня не заводят.

– Потому что ты хороший, – Анна снова легла и закрыла глаза. – Начиналось все с одежды – бюстгальтер, трусики, колготки, юбочка, блузочка, туфельки. Все самое скромное и никакой косметики. Затем я должна была сесть к нему на колени, и начиналась игра. Преодолевая мое притворное смущение, он раздевал меня и грубо трахал, несмотря на то что я умоляла меня пожалеть и все такое. В момент «входа» мне полагалось громко кричать, что мне больно, в процессе – стонать, ойкать и пытаться оттолкнуть его, а сразу, как он с меня слезет, начинать рыдать и обещать, что я все расскажу маме. Вот и вся игра. Сам понимаешь, насколько она мне нравилась с учетом моих… обстоятельств. Я каждый раз вспоминала, как лишилась девственности на самом деле, но отказаться от этой дебильной игры не могла.

– Почему?

– Сложно сказать… – по лицу Анны пробежала судорога отвращения. – В первый раз я была очень пьяной и очень доброй, тем более что отказывать было вообще неуместно, потому что у Макса был день рождения и отношения между нами тогда были… дружелюбными. А потом, не знаю откуда, в голове моей появилась мысль… Наверное, из книжек, из какого-то женского психологического романа. Я решила, что должна пережить все это несколько раз, только не всерьез, а понарошку. Тогда эта ледяная заноза в моей душе растает и я стану жить спокойно, не возвращаясь то и дело мыслями к тому страшному дню. Как это называется… Заверши свой гештальт!

«Гештальт – это концепция миролюбивого пофигизма», – шутил профессор Шидловский с кафедры экстремальной психологии.

– Это не так называется, – Михаилу пришлось моргнуть несколько раз подряд, чтобы прогнать слезы, навернувшиеся на глаза от пронзительного сочувствия к Анне. – «Глупость» это называется. От постоянного ковыряния старая рана никуда не денется, только болеть начнет сильнее. Ничего от такого, с позволения сказать, «моделирования» не растает, и ни от какой занозы ты не избавишься.

Анна хмыкнула и коснулась левой рукой деревянной спицы-заколки на затылке. В этот раз она собрала волосы в не очень тугой узел и заколола их по-восточному – двумя спицами крест-накрест. Пытливый ум мог бы истолковать две скрещенные заколки как проявление неосознанного стремления защитить свой тыл от нападения.

– В психоанализе есть такое понятие, как абреакция, – после небольшой паузы продолжил Михаил. – Это пересказ и вообще любое повторное переживание травматического события, которое, кстати говоря, может происходить и в форме ролевой игры. Абреакция помогает нам осознать подавленные эмоциональные реакции. Проще говоря, – позволяет выплеснуть скопившиеся и удерживаемые эмоции. Но! – Михаил по-менторски поднял вверх указательный палец, желая подчеркнуть важность своих слов. – Делается все это с помощью аналитика и под его контролем. Нельзя заниматься самолечением. Разве тебя в детстве этому не учили?

– Не помню я уже, чему меня учили, – отмахнулась Анна. – Но ты прав, мне все это самоистязание действительно не помогло. В какой-то момент я объявила, что больше не стану изображать девственницу, но очень скоро поняла, что дешевле все же будет изображать.

– Как так? – не понял Михаил.

– Макс при всей своей значительности и зашкаливающем самомнении был довольно примитивным человеком. Не поел вовремя – злился, не трахнул меня так, как ему хотелось, – тоже злился. И подолгу злился, дней пять мог меня грызть. В итоге так мне доставалось больше неприятностей, чем от самой игры. Я пыталась ему объяснить, что мне это неприятно, в подробности, как ты понимаешь, не вдавалась, но объяснения не подействовали. Он не мог понять мои мотивы и считал, что я просто набиваю себе цену… В жизни все так неоднозначно. Ты можешь презирать меня…

– Нисколько! – горячо и искренне возразил Михаил.

– Можешь и не презирать, – согласилась Анна. – Тем лучше. Я просто хотела сказать, что в статусе обеспеченной жены, которой не приходится напряженно думать о куске хлеба, есть определенные преимущества. Я, может, всю жизнь, ну не всю жизнь, а после первого пробного замужества мечтала выйти замуж за богатого и вести светскую жизнь. Приемы, званые обеды, легкая жизнь… А обернулось все скукой. И тоской… Макс жил своей жизнью, а я своей…

В голосе Анны проступил и быстро набирал обороты надрыв.

– А еще Макс был крайне несдержанным. Чуть что не так – выходил из себя, бесновался, топал ногами… Все списывалось, то есть объяснялось нервной работой, бизнес у моего покойного мужа был хлопотный, можно сказать – полукриминальный.

– Почему? – удивился Михаил, не видевший ничего криминального в производстве и продаже мебели.

– Ну как почему? – Анна открыла глаза и, глядя на Михаила, начала перечислять, загибая пальцы. – Уход от налогов, «выдавливание» компаньонов, пакости конкурентам, махинации с растаможкой мебели, использование левой рабочей силы… Если все считать, то и пальцев не хватит. А когда Макс отжал у конкурентов помещение под салон на Нахимовском проспекте, мы три недели жили в Австрии. Улетели срочно, всем кагалом – с Тамарой, с ее горничной и водителем Макса. Вернулись, когда все проблемы были разрулены. Так что всего хватало. Макс был умным человеком, он особо не зарывался, не нарывался, на рожон не лез, я же говорила, что у него телохранителей никогда не было, но тем не менее нервничал он много. Постоянно нервничал. А на ком сорвать зло, как не на жене?

«Тот еще тип», – неприязненно подумал Михаил и вдруг осознал, что у Анны могли быть вполне обоснованные мотивы для убийства мужа. Но, с другой стороны, если бы она его отравила, то вряд ли сейчас была бы столь откровенной. Лежала бы себе и рассказывала о том, как замечательно они жили. Ну, пусть не замечательно, а более-менее ничего.

– Но если к Максу я кое-как притерпелась, – продолжала Анна, – то найти общий язык с его сестрой мне так и не удалось. Тамара меня возненавидела сразу и окончательно, причем она нисколько не старалась скрыть этого. Каков привет, таков и ответ – сделав несколько неудачных попыток сблизиться, я ушла в глухую оборону. Так и жили втроем под одной крышей, но при этом каждый каждому враг и каждый сам за себя. Надо сказать, что я, наверное, находилась в выигрышном положении, потому что более-менее ладила с Максом, а Тамара с ним вечно грызлась. Даже если не было никаких поводов для ссоры, она закатывала глаза и начинала выдавать свое коронное: «Ах, если бы я могла ходить, то, ни секунды не раздумывая, убежала бы из этого дома…» Макс ярился и предлагал купить Тамаре квартиру, чтобы она, как он выражался, «отделилась и не воняла». В ответ Тамара начинала вопить про то, что она всем в тягость, что брат не только искалечил ее, но и хочет от нее отделаться, что она никуда не поедет… Такой обычный и привычный скандал на полтора часа. А буквально накануне смерти Макса они с Тамарой повздорили по-крупному. Начало я пропустила, но под конец разразился натуральный Армагеддон. Макс не просто кричал на Тамару, он орал благим матом и пригрозил лишить ее наследства. Эта тема никогда раньше не звучала во время скандалов. А тут вот прозвучала. Не знаю, была ли это просто угроза или осознанное намерение… Впрочем, это неважно, потому что Макс не успел изменить завещание, согласно которому дом и крупный вклад в банке отошли Тамаре, а весь бизнес – мне. Я – богатая наследница, но сейчас вынуждена жить вместе с Тамарой, потому что больше негде. Нужно дождаться, пока истекут положенные полгода, чтобы вступить в свои права и получить возможность распоряжаться бизнесом. Я уже знаю, что я с ним сделаю – продам как можно скорее. Где я и где мебельный бизнес?.. А пока что приходится экономить. Я живу на то, что осталось на моих картах на момент смерти Макса, несу напополам с Тамарой расходы по дому и надеюсь, что мои средства не закончатся раньше времени…

– Извини, я совсем забыл, – Михаил вытащил из ящика стола конверт с деньгами, полученный от Анны, и положил его на стол.

– Я же не к тому, – нахмурилась Анна. – И потом, по уровню моих расходов это небольшие деньги.

– И я не к тому, – улыбнулся Михаил. – Просто из головы вылетело. Надо было раньше вернуть.

– Но ты же работаешь со мной! – возразила Анна. – И вообще мы договаривались…

– С тех пор обстоятельства изменились, и теперь я делаю это не для того, чтобы заработать, а потому что мне так хочется. Так что прошу забрать деньги.

– Хорошо, – согласилась Анна. – Пусть пока полежат, заберу в конце сеанса. Можно продолжать?

– Можно, конечно, – ответил Михаил. – Если нужно, то можно.

Шутка вышла неуклюжей, из серии «ляпнул и сразу же смутился».

– Нужно, – усмехнулась Анна, иронично и очень выразительно поводя бровью.

Мимика ее была выразительной и какой-то пластичной, естественно-изящной и оставалась такой всегда, при любых обстоятельствах, независимо от ситуации и переживаемых эмоций. А во время оргазма выражение лица Анны становилось таким (Михаил даже слова подходящего подобрать не мог), что при одном лишь воспоминании о нем Михаилом овладевало сильнейшее возбуждение. Можно сказать – не возбуждение, а прямо исступление какое-то.

– Кстати, – Анна снова закрыла глаза, – я заметила, что с закрытыми глазами легче. Отгораживаешься от мира, сосредотачиваешься на своем. Как у вас, однако, все продумано… Знаешь, после обнаружения этой самой накладной на бруфарин я начала реально бояться за свою жизнь. Теперь я ем только то, что сама приготовила или сама распечатала из упаковки, пью с такими же предосторожностями. Я реально боюсь, что меня могут отравить…

– Переезжай ко мне, – предложил Михаил. – Я буду только рад.

– Это не вариант, – не раздумывая, отказалась Анна, и то, что она не стала думать, немного задело Михаила.

– Я могу снять тебе квартиру, – предложил он. – Что-нибудь недорогое, типа однокомнатной квартиры в приличном состоянии и приличном доме, я потяну без проблем.

– Ты мой рыцарь! – улыбнулась Анна, открывая глаза. – Спасибо тебе, но я лучше останусь жить там, где жила.

– С вероятным риском для жизни? – удивился Михаил. – Как так можно?

– У меня есть кое-какие причины для того, чтобы держать Тамару в поле зрения. К тому же мой переезд может быть воспринят Тамарой как победа, а я не склонна доставлять ей такую радость… Короче говоря, пусть все останется так, как есть. Спасибо тебе за участие…

По выражению лица Анны и тону ее голоса Михаилу стало ясно, что уговаривать и настаивать на своем бесполезно. Анна явно хочет разобраться с этой странной накладной и вообще с обстоятельствами смерти мужа. Что ж, это ее дело, ее выбор. Он не вправе вмешиваться, то есть вправе, конечно, если это вмешательство будет помощью, а не помехой.

– Я сейчас почти счастлива, – тихо, будто самой себе, сказала Анна. – Почти совсем счастлива. Нет, наверное, без «почти». Я так счастлива, что ты у меня есть, ты даже представить не можешь…

– А я счастлив, что у меня – ты! – ответил Михаил. – Но давай поговорим о чем-нибудь другом. Я понимаю, что это нарушение правил, потому что ты выбираешь тему, но эту тему я просто не смогу объективно оценить.

Мы наступаем на те же грабли, которые сами когда-то кинули на своем пути. Не зря дедушка Фрейд предупреждал… Но, снявши голову, по волосам не плачут, и Фрейд не был знаком с Анной. Во всяком случае – в ее нынешнем воплощении.

– Хорошо, я попробую «переключиться», – согласилась Анна. – Одну минуточку… Вот только глаза закрою, чтобы тебя не видеть…

В ожидании, пока произойдет «переключение», Михаил позволил себе расслабиться и откровенно любовался ею. Процессу способствовали полупрозрачная хлопчатобумажная блузка и короткая юбка. Такая одежда ничего не скрывает, а только подчеркивает, привлекая внимание. «А у нее очень красивые колени, ровные в своей округлости, без некрасивых шишек, – отметил Михаил. – Как же я раньше не замечал? Или замечал, но не обратил внимания? Нет, не замечал… А какие славные ямочки…»

Познакомившись со всеми потаенными уголками тела любимой женщины, он упустил из внимания подколенные ямочки и теперь наверстывал упущенное. Пока только глазами.

– Ничего не получается, – вздохнула Анна. – Сейчас я думаю только о тебе. О том, как я люблю тебя, как мне нравится быть с тобой. Принадлежать любимому мужчине – это такое сильное, такое мощное наслаждение… Как вулкан внутри извергается… Постоянно… Сейчас я хочу только одного – тебя! Хочу поскорее ощутить тебя внутри, а потом заснуть в твоих объятиях, загадав, что я должна непременно проснуться первой, чтобы разбудить тебя игрой на флейте…

От столь сладостных перспектив напряженная «флейта» заныла и увеличилась еще больше, настолько, насколько ей позволял тесный плен брюк.

– Я сорвала сеанс, да? – открыв глаза, спросила Анна.

– Мы его вместе сорвали, – ответил Михаил, вставая с кресла.

Анна опустила одну ногу на пол и призывно протянула к ему руки, но Михаил мобилизовал остатки самообладания и покачал головой.

– Только не здесь, умоляю, – попросил он.

– Ах, да! – спохватилась Анна, спуская на пол другую ногу. – Я же хотела уснуть в твоих объятиях, а на этом ложе грешников так тесно!

– Ложе грешников? – переспросил Михаил.

– Ну да – ложе грешников, – Анна надела босоножки, застегнула вокруг точеных лодыжек тонкие ремешки и встала. – Грешники лежат и с комфортом исповедуются доброму дяденьке-психоаналитику. Им от этого становится легче, а дяденьке труднее, потому что к концу дня у него пухнет не только голова, но и еще кое-что!

Легкие льняные брюки Михаила в области гульфика не просто заметно, а вопиюще-бесстыдно оттопыривались вперед.

– Да вы, батенька, сексуальный маньяк! – рассмеялась Анна, наслаждаясь смущением Михаила. – Мне просто страшно будет садиться к вам в машину…

Рутинные хлопоты – выключение кондиционера, сравнение списка завтрашних пациентов в настольном органайзере с ежедневником в телефоне, смена опустевшей за день фляги в кулере – помогли Михаилу, точнее его брюкам, принять приличный вид. Но коварная Анна в коридоре, перед самым выходом в вестибюль, взяла Михаила под руку и дохнула ему в ухо жарким «Люблю!», в результате чего от охранника у дверей Михаилу пришлось прикрываться портфелем.

– Мышцу растянули? – посочувствовал охранник.

А что еще можно подумать о человеке, который несет портфель в полусогнутой руке? Первое, что приходит на ум, так это то, что человек переусердствовал с гантелями. Но звучал вопрос двусмысленно, а тут еще Анна позволила себе негромкий смешок.

– Мышцу, – повторил Михаил и невежливо поспешил выйти на улицу первым, не пропустив вперед Анну.

Анна не обиделась, понимала, что сама виновата.

В машине она вела себя пристойно, даже скромно. Села на переднее сиденье, положила сумку на колени, а руки – на сумку и в такой позе просидела всю дорогу, по вечерней летней пустынности занявшую менее получаса.

Но зато в лифте она дала себе волю, с закрытием дверей превратившись в ненасытную, жаждущую любовницу. В квартиру не вошли, а ввалились, полураздетые, раскрасневшиеся, тяжело дышащие. Михаил ломанулся было к ванной, но Анна увлекла его в спальню, и под душ он попал лишь через полтора часа, обессилев до такой степени, что еле мог стоять под тугими водными струйками, так и тянуло сесть и прямо здесь обдумать, что с ним происходит.

В страсти, в этой буре эмоций, обрушивающейся на человека, как бы позитивно она ни воспринималась, как бы ни радовала, всегда есть что-то пугающее. Пугает накал страстей, пугает внезапность обретения, пугает возможность утраты. Привыкнешь, прикипишь душой, поверишь в то, что это навсегда, и вдруг в один ужасный день всего этого лишишься… Многого могут страшиться счастливые люди, ибо счастье хрупко, да и не вечно.

Михаила же больше всего пугала, нет, даже не пугала, а точила изнутри мысль о том, что будет, если вдруг выяснится, что Анна все же убила своего мужа, подсыпала ему эту отраву… Как ее? А, бруфарин! Чтобы привести мысли в порядок, Михаил перекрыл горячую воду, а холодную, напротив, пустил по максимуму и начал поочередно подставлять под воду то темя, то лицо. Охладившись до судорог, закрыл воду, сел на край ванны и долго сидел так, погруженный в свои упорядоченные, но от этого не ставшие более веселыми мысли. В итоге додумался до ужасного – до того, что жизнь – это сплошное тяжелое испытание, которое, наверное, не всегда обязательно проходить до конца. Такие вот околосуицидальные поползновения, совершенно для него нехарактерные.

«Надо бы определиться…» – подумал Михаил. Определялся он больше для того, чтобы доказать самому себе свою собственную свободу выбора. Мол, сам так решил, сам, а не обстоятельства к тому вынудили. Но если оставить в стороне все наигранно-лукавое, то выходило, что после сближения с Анной никакого выбора у Михаила не было. Как можно оттолкнуть доверившуюся, тебе женщину, да еще не просто женщину, а твою женщину, любимую, с которой совсем недавно…

С той стороны в дверь пару раз несильно стукнули, и послышалось обеспокоенное:

– Ау! С тобой все в порядке?

Вопрос закономерный – вода не шумит, а мужик из ванны не выходит. Напрашиваются подозрения, плавно перетекающие в тревогу.

– Все! – неопределенно ответил Михаил, выбираясь из ванны.

Он быстро обернулся в полотенце, открыл дверь и увидел перед собой обнаженную Анну. Михаил еще не встречал женщин, способных сохранять естественность, расхаживая голышом. Кто-то стесняется, пусть даже и неосознанно, и старается прикрыться руками или хотя бы сутулится, чтобы не особо выпячивать прелести. Кто-то старается все время быть повернутой к зрителю или зрителям наивыгоднейшим ракурсом и оттого двигается не очень естественно. Кого-то стеснение побуждает к излишней развязности. А вот Анна ходила (и чувствовала себя, наверное, тоже) одинаково, что в одежде, что без нее.

– Я тоже хочу помыться! – доверительно, словно речь шла о чем-то потаенно-важном, сказала Анна, поддевая ноготком Михаила за сосок. – Тебе понравился «грязный» секс?

Михаил мгновенно забыл все свои сомнения.

– Очень! – признался он.

От близости Анны, запаха ее тела, ее прикосновения, многообещающих вибраций ее чуточку хрипловатого голоса, от того, что им было так хорошо, а будет еще лучше, от всего этого счастья у Михаила закружилась голова, и он оперся рукой о косяк.

Анна расценила его жест по-своему, как преграждение доступа в ванную.

– Ты снова хочешь меня немытую? – игриво поинтересовалась она.

Михаил не имел ничего против, поэтому кивнул не один, а целых два раза.

– Так нельзя, – Анна закусила нижнюю губу и покачала головой. – Или оба грязные, или оба чистые. А за то, что ты пропустишь меня, тебе будет награда. Я позволю тебе меня вымыть? Тебе ведь этого хочется?