Текст книги "Возвращение в Панджруд"
Автор книги: Андрей Волос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Джафар фыркнул – не то смешливо, не то презрительно – и замолчал.
Шеравкан повторил про себя: кабан – священное животное! Потом еще определенней: свинья – священное животное!..
– Я не огнепоклонник, – буркнул он, чувствуя тошноту.
– Что? – недослышал Джафар.
– Я не огнепоклонник, – раздельно повторил Шеравкан, повернув голову.
– Ты? – удивился слепец. – А кто говорит, что ты – огнепоклонник? Нет, конечно, ты не огнепоклонник, не зороастриец, ты – мусульманин. Но предки твои были именно огнепоклонниками. Люди Согда – а мы, в сущности, потомки людей Согда, согдийцев – поклонялись огню. В их глазах собака и вепрь несли на себе печать святости. Им даже приносили жертвы.
– Ну и что? – возмутился Шеравкан. – Какое мне дело?! Были и были!.. а я – мусульманин! И отец мой мусульманин! И дед – тоже мусульманин!..
– Но уж у твоего прадеда в доме наверняка был особый очаг, где всегда горел огонь, – с неприятной настойчивостью возгласил Джафар. – Огонь, воплощавший собой божественную силу.
– Да откуда вы знаете-то, что у моего прадеда в доме было?! – возмутился Шеравкан. Он, конечно, ничего не мог сказать про дом своего прадеда. Кто его там знает, какой это был дом. Но все равно: неприятно, когда кто-то берет – и, даже не спросив твоего мнения, тебя, мусульманина, записывает в огнепоклонники. Которые поклоняются свинье. Тьфу, гадость какая!
– Вы под ногами-то у себя ничего не видите, в уж в доме моего прадеда!..
Осекся – да ведь вырвалось уже, вылетело!
– Джафар, простите... я хотел сказать, что...
– Ты можешь заткнуться? – высоким голосом крикнул слепец. – Давай шагай, вот твое дело!
Шеравкан заткнулся.
Джафар тоже молчал.
Молчал и Кармат – трусил следом, а то иногда сбегал с дороги и скрывался в зарослях, спугивая птиц. Потом возвращался и с озабоченным видом снова строился в колонну.
Они давно уж миновали последние строения Вабкента, да и окрестные его поля остались за спиной.
Джафар тяжело дышал, стал часто спотыкаться.
Устал, – решил Шеравкан.
– Может, отдохнем?
– Иди, иди, какое твое дело! – хрипло отозвался Джафар.
Прошли еще пару десятков шагов.
– Я ведь просто хотел... – начал было Шеравкан. Жалость сдавливала ему горло.
Но в этот момент стал слышен стук копыт, и из-за поворота дороги со стороны Бухары показался всадник.
Он был одет в легкий зеленый чапан, а выбившийся конец белой шелковой чалмы весело развевался на ветру. Было похоже, что ему не приходит в голову мысль пощадить коня. Во всяком случае, вылетев из-за кустов, он круче пригнулся к шее жеребца, хлестнул его камчой, и тот, злобно оскалившись и непокорно мотнув головой, наддал еще.
Шеравкан схватил Джафара за рукав и потянул к обочине.
– Джафар, в сторону! Там какой-то сумасшедший!..
Слепой заворчал и нехотя последовал за ним. Кармат тоже сунулся к обочине, но, похоже, приготовился к тому, чтобы с лаем броситься вслед.
Однако вместо того, чтобы с громом пролететь мимо пеших и исчезнуть, оставив только пыль, острый запах лошадиного пота да еще стремительный промельк силуэта, который долго еще будет таять во взгляде, всадник резко натянул поводья, заставив коня с храпом подняться на дыбы.
– Джафар? – крикнул всадник.
Слепой вскинул голову. Шеравкан заметил, что лицо побледнело, рука инстинктивно сжала посох, и весь он напрягся, как будто ожидая, что вслед за окликом из окружающей тьмы последует неожиданный и страшный удар.
– Я, – глухо сказал он.
Весело скалясь, лихой наездник снова поднял на дыбки ошалело заплясавшего жеребца, и бросил какой-то темный комок.
– Это вам! – крикнул он, одновременно поворачивая коня и занося плетку.
Танцуя, конь крутнулся на месте, со звоном ударил копытами о камни – и всадник и лошадь исчезли там, откуда появились. Только прозрачные волокна пыли плавно струились в солнечных лучах.
Джафар перевел дух.
– Ему бы скакуна своего... перековать, – запинаясь, сказал он. – Левая передняя у него... вот-вот отвалится.
На взгляд Шеравкана, скакун был несказанно хорош: буланый, сухой, с небольшой, как у всех карабаиров, головой; и чепрак из белой кошмы; и арчак украшен серебряными гвоздиками; и медные стремена, – разве такому не позавидуешь... Но левая передняя подкова и впрямь болталась на двух гвоздях, грозя вот-вот слететь с копыта. Шеравкан угукнул, мельком подумав, что, пожалуй, не каждый зрячий обратил бы внимание.
– Седло богатое? – озабоченно спросил слепой.
– Богатое.
– И конь хорош... Ну, тогда случайно, – сказал Джафар так, как если бы разрешился вопрос, касавшийся его собственного коня и подковы. – Пустился в путь, тут-то она и оторвись. Бывает.
Шеравкан между тем подобрал кошелек. Протянул:
– Вот, возьмите.
– Что это?
– Кошелек он, что ли, кинул... держите.
– Кошелек? Зачем он мне? Сам посмотри.
Пожав плечами, Шеравкан ослабил неподатливый сыромятный ремень, стягивавший горловину.
– Деньги, – сказал он, не в силах отвести взгляда от яркого золота. – Много.
– Много – это сколько? – брюзгливо переспросил Джафар. – Посчитай.
Стал считать.
Господи! Целое состояние!
– Пятьдесят динаров.
– Записки нет?
– Вот.
Машинально протянул было сложенный клочок бумаги слепому, но вовремя спохватился.
– Прочти.
– Я не умею.
– Не умеешь? Ну хорошо, – равнодушно кивнул Джафар. – Тогда хотя бы не потеряй. И деньги спрячь, пригодятся.
Он стоял, закинув лицо к солнцу, и, судя по всему, не собирался больше поддерживать разговор.
Шеравкан нахмурился.
Ничего себе! – пятьдесят динаров, а старик и ухом не ведет. Как можно такие деньги доверять незнакомым людям?! А если он возьмет сейчас – и деру даст с этим кошельком? На всю жизнь хватит. А слепец – он и есть слепец: так и будет на дороге стоять. Ни догнать, ни даже глянуть, куда это его поводырь побежал. Вот беда-то, господи!..
Вздохнув, сунул записку обратно, затянул горловину. Потом, озабоченно сопя, тем же ремешком привязал кошелек к поясу.
* * *
...то есть гордился ты даром слагать слова и считал себя лучшим среди людей. Не хотел знать, что дар твой – от Господа. Потерян ты был для веры. Никогда в душе твоей не было восторга перед Господом, и никогда ты не мог сказать прямо: верую! Потому-то и хуже ты последнего, потому-то и кровь твоя бесплодно кипит и мучается, потому-то и ад уготован был тебе на земле, и вся жизнь твоя – хождение по его пределам!.. Не видит тебя Господь, как ты не видел Его. Не верит тебе Господь, как ты Ему не верил. И не спрашивай теперь Господа. Никому не нужно твое жалкое существование... даже тебе самому.
Поводырь не мог понять, почему слепец так тяжело дышит – как будто жернова катает. А ведь идут они еле-еле... Дурно ему, что ли?
– Ну все, хватит, пожалуй! – оборачиваясь, произнес он наигранно-бодрым тоном.
Успел заметить, как искажено лицо, как сильно, чуть ли не до крови, закушена губа...
– Слышите?
– А? – Джафар вскинулся, невпопад стукнул посохом, пошатнулся, замер. – Что? Что ты?
– Я говорю, давайте все-таки отдохнем, учитель, – ласково сказал Шеравкан. – Садитесь, вот хорошее место.
Тот стоял, вскинув голову и как будто не решаясь согласиться. Помедлив, все же подчинился чужой воле... нехотя сделал шаг в сторону. Потыкал палкой, пощупал. Камень. Теплый камень. Но в тени. Хорошо.
Сел, перевел дух. Морок отчаяния отступил.
Кармат сел у ног, вывалил язык, поднял морду, ища хозяйского взгляда, потом почти неслышно заскулил.
Джафар положил ладонь на лобастую голову, потрепал загривок.
Господи. Боже ты мой. Великий, Милосердный.
– Почему ты зовешь меня учителем? – хмуро спросил он, пристраивая посох. – Разве я учу тебя чему-нибудь?
– Ну... не знаю.
Шеравкан замялся. Голос Джафара показался ему каким-то едким, что ли... не простил, значит.
– Вы же ученый, – нашелся он.
– Ученый, – слепец хохотнул и покачал головой. Повторил, будто удивляясь этому слову: – Ученый!..
Некоторое время сидели молча. Пес подошел, растянулся у ног, щурясь в ожидании ласки, сунул голову под ладонь слепого.
Джафар вздохнул.
– Вот ты говоришь, что я ничего не вижу даже у себя под ногами...
– Да не хотел я вас обидеть! У меня вырвалось просто. Это же поговорка такая. Все так говорят! Вот и сказал нечаянно...
– Да ладно тебе, – Джафар махнул рукой. – Ерунда какая. Я уж и думать забыл.
“Как же, забыл!” – хотел укорить его Шеравкан. Сдержался.
– Я не злопамятный, нет, – пробормотал Джафар, как будто отвечая на его мысли. И вдруг сказал совсем другим тоном, как будто посмеиваясь: – Под ногами не вижу, это правда... Что делать!
Помолчал. По лицу блуждала усмешка.
– Сейчас ведь день, да?
– Ну да, день, – подтвердил Шеравкан эту самоочевидную, на его взгляд, истину.
– Солнце?
– Солнце.
– Звезд не видно?
Шеравкан хмыкнул. Опять смеется, что ли?
– Не видно, – терпеливо сказал он.
– А вот я вижу, – вздохнул слепец. – Вот они. Вон.
Еще круче задрал голову.
– Вот.
Протянул руку, стал показывать пальцем.
– Вон южная клешня Скорпиона. Видишь? Кривая такая... А вот северная клешня. Вот Ковш. Эти две, что образуют стенку Ковша, называются “Указатели”... вон куда они указывают – на Северную звезду. Последняя в ручке Ковша по-арабски зовется “аль-Каид банатнаш”, а по-нашему – “Предводитель плакальщиц”... Потому что – видишь? – плакальщицы впереди, их ведет предводитель... а уж следом погребальные носилки. Каждая звезда ковша тоже носит собственное имя. “Дубхе” значит “медведь”; “Мерак” – “поясница”; “Фекда” – “бедро”; “Мегрец" – “начало хвоста”; “Мицар” – “кушак” или “набедренная повязка”. Между прочим, совсем рядом с Мицаром, совсем близко – звездочка “Алькор”, то есть “незначительная”. Видишь ее?
– Как не видеть, – буркнул Шеравкан, озираясь.
Солнечный свет заливал зелень, камни на дороге сверкали, волны травы переливались под ветром в дневном сиянии. Происходило что-то колдовское.
– Молодец! – похвалил слепой. – Значит, хорошее у тебя зрение. Еще Искандар Великий проверял зоркость своих солдат на этой звезде... А всего Медведя видишь? Ковш – это верхняя часть его головы и седло. А там, куда упираются его ноги, шесть звезд попарно лежат на одной прямой. Они называются “три прыжка газели”. И впрямь – похоже на отпечатки копытец, да?
Он повернул голову, как будто ища взглядом лицо поводыря.
– Не знаю...
Джафар вздохнул и снова задрал голову к небу.
– Эта яркая звезда – “Ан-наср ал-ваги”, то есть “падающий орел”. Падающий на добычу, нападающий...
А вот созвездие Охотник. Встал на полнеба... Самая яркая его звезда – “Байт ал-джауза”, то есть “плечо охотника”. Когда смотришь на нее зимней безлунной ночью, она кажется красноватой, как Марс [40]40
Южная клешня Скорпиона ныне относится к созвездию Весов; ”падающий орел” – в русской астрономии закрепилось название Вега; созвездие Охотник – Орион; от “Байт ал-джауза” происходит современное название – Бетельгейзе.
[Закрыть].
Он замолчал, склонился, оперевшись на посох.
– Понимаешь, иногда проще разглядеть что-то в небе, чем под ногами. Ну да ладно. Нас ждет брат этого, как его...
– Салара, – сказал Шеравкан.
– Салара, да, – кивнул Джафар. – Такой же, должно быть, добрый человек. Тоже небось будет объяснять, что ему наплевать, вижу я что-нибудь или нет...
Шеравкан чувствовал – злость прошла, осталась только насмешка.
– Так что, Шеравкан? Пойдем?
Это предложение прозвучало совсем мягко. Даже почти ласково.
– Пойдемте, – согласился он. – Вы только не спешите. Не надо.
– Да я и не спешу, – пожал плечами слепой. – Куда мне спешить? Пошли, собачище!
Кармат послушно встряхнулся, сел, в ожидании начала вывалил на плечо жаркий язык.
Шеравкан протянул Джафару конец поясного платка.
Другой рукой машинально потрогал кошелек – на месте ли.
* * *
Дорога огибала пологий холм. Казалось, что холм подрагивает, зыблется – но это просто высокая трава на его верхушке волновалась и текла под порывами ветра. Справа лежала степь – широко простиралась вдаль струящейся зеленой тканью. Переливчато вытканная пестрыми нитками цветов, островками кустарника, несколькими рощицами дикой оливы, она жила и двигалась. Ветер выворачивал наизнанку узкие листья джиды, и деревца то серебрились, то снова закрывались густой зеленью. По левую руку сколько хватало глаз тянулась цепь холмов, а где-то совсем далеко, в дымчатой дали горизонта, к которому небо сходилось, как сходится к берегам, мельчая, голубая вода хауза, призрачно прогревались коричнево-бурые неровности гор.
Шеравкан с удовольствием вдыхал воздух, несший густые, пряные запахи, с удовольствием поглядывал по сторонам, позволяя взгляду свободно скользить по залитому солнцем пространству окрестного мира.
Беспокойство, так томившее его поначалу, отступило. Просто не нужно было думать, как скоро они придут в Панджруд... днем раньше, днем позже – какая разница? И потом: он ведет не случайного бродягу, а самого Рудаки.
Вообще, все было хорошо, и если бы не стук посоха за спиной, не рывки, передававшиеся ему от руки слепого, крепко державшего конец поясного платка, он вообще, наверное, был бы счастлив.
Эти рывки его не раздражали, нет.
Но Джафар шагал следом, и Шеравкан то и дело возвращался к мысли о том, что он ничего не видит. Как много солнца кругом: переливается листва в его лучах, поблескивают камни, синеет небо, белые праздничные облака неспешно скользят по его лазури! – а он совершенно слеп и ничего не видит.
Вот несчастье-то!..
Как это – быть слепым? Быть Царем поэтов, а потом попасть в немилость... потерять глаза под ножом палача... как это?
Шагая, Шеравкан пытался размышлять о том, как Джафар жил прежде, – но не мог даже вообразить себе этой жизни.
Вот кошелек с пятью десятками динаров – это оттуда, из той жизни. Честно сказать, он его то и дело трогал. Поначалу эти прикосновения доставляли ему горделивое удовольствие – пусть и не твои, а все же приятно чувствовать тяжесть золота. Потом стало казаться, что с каждым шагом кошелек тяжелеет. Глупость, конечно: ничего не тяжелеет, висит себе и висит. Но мысль, раз поселившись, уже не покидала головы. А ну как оборвется? Пятьдесят динаров! – подумать страшно. Вообще, почему Джафар велел ему нести этот кошелек?.. нес бы сам. Правда, ему, слепому, должно быть еще страшнее иметь дело с такими деньгами... такие деньги и у зрячего-то попятят, не успеет он глазом моргнуть... за такие деньги и ножом пырнут, не задумаются... нет, хорошо все-таки, что молодой эмир переловил всех воров и разбойников... молодец, вон сколько голов по весне на кольях торчало... правда, это были карматы, а не разбойники. Ладно, хорошо, он будет их беречь... если бы у него были сапоги, можно было бы сунуть кошелек за голенище... нет, пожалуй что и не поместился бы за голенище-то... вот еще забота!..
А Джафару плевать на этот кошелек.
Похоже, у него таких много было. Очень много.
На то он и придворный. На то и Царь поэтов. Кто возле эмира трется – тот богато живет.
Собственно, все его сведения о жизни приближенных к эмиру складывались из того, что время от времени рассказывал дядя Асим. Дядя Асим служил при казнохранилище Шатров – правда, в очень незначительном чине, бесконечно далеком от, скажем, звания Мастера с перевязью, заведовавшего там всем хозяйством.
Дядя не скрывал, что занимается почти исключительно тем, что в компании с напарником ворочает, когда требуется, тяжелые тюки с шатрами, точнее – с их деталями.
Большинство их было сделано из разных драгоценных тканей, вытканных узорами, причудливыми орнаментами, а также слонами, львами, лошадьми, павлинами и прочими птицами и хищными зверями. По словам дяди, на самых старых, сильно траченных вековой жизнью, попадались и человеческие изображения. Обитые изнутри златотканой парчой и кимекабом, снабженные необходимыми принадлежностями – столбами с серебряной оковкой, золочеными канатами, медными крюками и кольями, они представляли собой серьезный груз. Перевозка самых скромных обходилась двадцатью верблюдами, а средние и большие занимали не меньше сотни. К таким относился, например, четырехугольный шатер с четырьмя стенами и крышей на шести столбах, а еще два поддерживали навес над входом. Затем – большой круглый шатер, державшийся на столбе высотой в шестьдесят пять локтей и состоявший из шестидесяти четырех частей, крепившихся друг к другу застежками и шнурами. Его сконструировали и соорудили по приказу эмира Убиенного – сто пятьдесят мастеров работали в течение девяти лет, и обошелся он в тридцать тысяч динаров. Этот шатер являлся почти точной копией старого шатра “Катуль”, изготовленного при Исмаиле Самани, но столб был выше, а сам шатер – шире и просторнее. Что касается самого “Катуля”, то название свое – Убивающий – он получил за то, что его расстановка, в которой участвовали двести человек, не обходилась без несчастных случаев, и два или три прислужника непременно погибали...
Шеравкан вздохнул.
Тот мир всегда представлялся миром благополучия. Миром неизбывного счастья.
А теперь выходец этого мира нетвердо бредет за ним, держась за конец поясного платка... разве можно такое себе представить?!
Он оглянулся.
По лицу Джафара струился пот.
* * *
А ведь он испугался. Да еще как испугался – сердце застучало, ноги ослабли. Думал – все... прислали добить!.. и он испугался.
А за что испугался? Выходит, за жизнь.
Вот так. Испугался за жизнь.
А еще несколько дней назад говорил себе, что лучше смерть, чем такая жизнь. Разве нужна ему такая жизнь? Нет, не нужна.
Так он говорил себе. Да и сейчас так же скажет... вот только сердце перестанет колотиться.
Нет, такая жизнь не нужна, нет.
И вот надо же: испугался.
Приблудная собака доверчиво сунулась мордой в колени – и уже жалко оставить эту собаку, уйти от нее. Мальчишка идет рядом – уже и к мальчишке привязался. “Под ногами у себя не видите!..” Что за злой дурачок!
Испугался, да.
А ведь и в самом деле Гурган мог бы кого-нибудь послать. Пораскинул умишком – и послал. Да и впрямь, зачем еще одному слепцу-побирушке (ведь будет, будет побираться, хоть ему и запрещено!) таскаться по дорогам благословенного Мавераннахра? Ни к чему. Поезжай-ка, Садык... или кто там?.. Салих! – сними с него голову.
Вот он и испугался, подумав об этом... кровь прихлынула к сердцу от ужаса... а если рассудить, это могло бы стать избавлением.
Разве нет? Разве лучше во мраке перебирать ногами дорожные камни? Зачем? Что его ждет? Эта темнота не рассеется... рассвет не наступит. Вечная ночь? – лучше уж вечная ночь без чувств, без мыслей.
Да, мог бы послать. Он ведь совершенно безжалостен. Как скорпион. Нет, скорпион жалит защищаясь, а этот!..
Джафару вспомнился кишлак Бистуяк...
Когда это было? Года три назад. Эмир Назр уехал в Герат. Да так крепко засел, что в конце концов пришлось за ним ехать... Хаджиб двора умолил: Джафар, дорогой, ради всего святого!.. Теперь эту историю какие-то придурки рассказывают на постоялых дворах от своего имени... Прав Шахбаз Бухари: вот она, настоящая слава. Смешно...
Старшему сыну эмира Назра Нуху было тогда... лет пятнадцать ему тогда было. Или шестнадцать. Назр оставил его сидеть вместо себя на троне. Ну, не эмиром, конечно... но все же человеком значительным: сын эмира не пучок моркови. Вроде как заместитель. Гурган всегда крутился возле Нуха. Тоже, в сущности, пацан – года на три старше. Но из ранних: хитрый и, главное, жесток не по годам. Все нашептывал мальчишке, что нужно быть твердым... нужно быть сильным. Жалость свойственна слабым... сильный человек тверд и безжалостен. Джафару доводилось слушать его рассуждения... с трудом сохранял невозмутимость.
И вот случилась эта история с несчастным кишлаком.
Он спешил тогда – хотел догнать, попытаться остановить. На полпути встретил уже возвращавшуюся с дельца сотню. Гурган скакал во главе, конь-о-конь с командиром. Завидев его, сорвал с головы чалму, издевательски весело завертел в воздухе, как будто мчался с праздника и приглашал к продолжению.
Тропа выползла на бугор, ветер погладил лицо прохладной ладонью. Наверное, отсюда далеко видно – степь волнуется, блестит... чаша неба кругла и бездонна.
Как это прекрасно – видеть.
– Давай передохнем, – попросил Джафар. – Вода осталась? Шеравкан помог ему сесть, дал напиться.
– Слышал о таком кишлаке – Бистуяк? – спросил слепец, проводя тыльной стороной ладони по губам.
– Бистуяк? – Шеравкан покачал головой. – Нет, никогда...
Бистуяк. Гурган
Во владении дихкана Нурибека было три селения: Яктанан, Дутанан и Бистуяк. Жил Нурибек хорошо, по достоинству и положению, по закону, на который, слава Аллаху, никто не покушался. А если покушался хотя бы тем, что исполнял от века заведенное без должного усердия, крепкие парни, что состояли у Нурибека нукерами, быстро напоминали неразумному, что к чему в этом мире.
Нукеров Нурибек брал из дальних кишлаков, чтоб ни родни, ни друзей у них в его владениях не было. Знались только друг с другом, получали неплохое содержание и к местной голытьбе относились свысока, даже с презрением. Ну и понятно: человек хорошо одет, крепко подпоясан, на добром коне, со жгучей камчой в умелой руке, с мечом на поясе, а мужик “коси-копай” вечно в грязи возится, – есть разница?
К жалобам и стонам своих крестьян Нурибек относился спокойно. Знал – у них совести ни на воробьиный хвост, надобы да жалобы никогда не кончаются. Им, дармоедам, палец протяни – ладонь попросят, дашь ладонь – по локоть отхватят. Хоть бы раз что-нибудь новое придумали, так нет – долдонят как заведенные все одно и то же. Что им ответить? Посевы град побил? – ну, брат, я за Господа не ответчик. Оброк велик, а урожай плохонький? – так вези весь, а не половину! И теперь не хватает расплатиться с дихканом за его милости? – ну показывай тогда, что в доме есть, а нет ничего, так смотри кабы дочь не пришлось отдать, а не то самому брести с ярмом на шее, в дихкановой яме сидеть.
Почему-то особенно тяжко жизнь складывалась у жителей кишлака Бистуяк. Ну да Аллах сам ведает, что кому на роду написано – кому беком быть, кому под плетью корчиться. Так, должно быть, и жили бы дальше, перемогаясь, крохоборствуя и голодуя, лишнюю миску зерна почитая за великое достояние.
Но однажды пришел в кишлак один старик.
Он появился в самый солнцепек, часа в четыре пополудни. В белесом небе висел коршун, безнадежно выглядывая попрятавшуюся в норы мелкую живность, иссохшая желтая трава пахла горячей пылью, волнами накатывал заунывный звон цикад и кузнечиков.
Старик вошел в кишлак со стороны предгорий – должно быть, спустился по тропе, петлявшей по увалам холмов.
Подойдя к крайнему дому, оглядел пустой двор, затем постучал клюкой по плетню. Когда Фарух выглянул из двери своей кибитки (покойный дед его одно время разводил коз, за то и звали Фаруха “козлятником”), старик завел дребезжащим голосом:
– Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного!.. Вся хвала надлежит Аллаху, Владыке всех миров!.. Милостивому, Милосердному!.. Властителю Судного Дня!..
Фарух покорно дослушал фатиху до конца и в свою очередь побормотал:
– Во имя Аллаха Милосердного!..
– Хлебушком не богат ли, сынок? – поинтересовался старик, моргая подслеповатыми глазами.
– Хлебушком! – Фарух почесал затылок под засаленной тюбетейкой. – Ячмень уж весь подъели, а ты говоришь – хлебушком...
– Ячмень? – удивился старик. – Да-а-а... Ну, спаси тебя Аллах, сынок.
Фарух-козлятник смотрел ему вслед, потом крикнул:
– Отец, ты у нас и фасолиной не разживешься! Шагай лучше в Яктанан, там народ побогаче живет.
Но старик то ли недослышал, то ли не поверил. Правда, и по плетням больше не стучал. Оглядывая кособокие кибитки и голые дворы, лишь кое-где стыдливо прикрытые зеленью, добрел до кишлачной площади.
– Ты смотри, какое дерево, – удивленно пробормотал он, задирая голову. – Храни тебя Господь.
Чинара, высившаяся на краю площади, и впрямь была немалой – вековая, корявая. Обхватить ее смогли бы, пожалуй, человек восемь, да и то пришлось бы тянуть руки изо всех сил. В тени, сбившись в кучу на вытоптанной земле, пережидали жару бараны. Мощные корни, у ствола выпиравшие из земли, крепко держали в своих тесных объятиях три валуна. Прямо над одним из камней, возвышавшимся на четверть человеческого роста, зияло огромное дупло. Видно, когда-то ударила молния, дерево наполовину выгорело, но все-таки устояло и продолжило жизнь.
Старик обошел вокруг, приглядываясь.
В дупле валялась ореховая скорлупа и шелуха семечек – должно быть, дети, играя, считали его пещерой Аладдина или царским дворцом.
Задумчиво потыкав в дупло клюкой, он снял свой ветхий чапан, оставшись в холщовых штанах и рубахе. Встал на валун, постелил чапан, залез сам и лег, свернувшись калачиком и подложив под голову котомку.
Под вечер, когда жара спала, к чинаре сбежалась ребятня. Дети долго стояли, глядя на торчавшие из дупла босые ступни, перешептывались и прыскали. Когда ступни зашевелились, они настороженно замолкли. Из дупла высунулась всклокоченная голова. Старик оглядел их, пригладил волосы и бороду, намотал чалму и сел, свесив ноги.
– Храни вас Господь, – сказал он, озирая детишек. – В Бога верите? Дети пытались спрятаться друг за друга, теснясь, как бараны в жару, но
в конце концов старший смело сказал:
– Верим! А ты кто?
– Я-то? – переспросил старик, почесывая бороду и зевая. – Да вот шел мимо... смотрю – кишлак. Странник я.
– Странник... странник! – залопотали друг другу мальчишки. – Странник он!..
– Странник, да, – задумчиво повторил старик. – А вот кто смелый-то из вас?
Перешептывание и стеснение кончилось тем, что вытолкнули самого маленького:
– Вот! Он смелый!
Тот пятился, глядя на пришлеца полными слез глазами, но его снова выпихивали вперед.
– Вижу, что смелый, – согласился старик. – Ну а ты, – он показал пальцем на старшего, которому было лет десять. – Ты разве не смелый?
– Не знаю, – смутился было тот, но здесь же нашелся: – У меня дядя – охотник!
– Вот видишь, – кивнул старик. – Как же ты можешь не быть смелым, если твой дядя охотник? Неужели опозоришь его?
– Нет! – мальчик замотал головой.
– Ну, а раз ты тоже смелый, принеси-ка воды испить, – попросил старик, протягивая ему тыквенную чашку. – А я за это про тебя Махди слово замолвлю...
Минут через десять они уже крепко подружились. Мальчики уселись на камни и корни вокруг дупла и, раскрыв рты, слушали, что толковал им старик, назвавший себя хаджи Мулладжаном.
– Э-э-э! – говорил он, качая головой. – Где я только не был! Земля большая – идешь-идешь, а все края нет. До самых морей доходил. Большое чудо! Смотришь – только вода впереди.
– И другого берега не видно? – недоверчиво спросил кто-то.
– Не видно, – подтвердил Мулладжан. – Одна вода.
Мальчишки по-взрослому зацокали языками, демонстрируя свое изумление.
– Бывает, волнуется оно, кидается на берег, камни ворочает, о скалы бьется... А корабли – ничего, не боятся, плавают, – старик покачал головой, будто сам изумляясь бесстрашию кораблей. – И в пустынях ходил...
– А в Мекке были? – спросил старший.
– Сколько раз! – Мулладжан махнул рукой, будто речь шла о чем-то совсем незначительном. – Когда впервые попал – вот радости-то. А потом уж не так... Да ведь, если подумать, есть люди, которые всегда в Мекке живут. И что? Живут себе и живут, совсем как те, кто в иных местах... женятся, детей воспитывают, скот пасут... ну совсем как простые. Иные как мечтают туда попасть – прямо с ума сходят. Пускаются в дорогу, сколько мучений переживают, погибают в пути... А эти родились себе – и живут! – Мулладжан хихикнул, как будто не в силах осмыслить этот парадокс. – Живут – и нет им ничто.
Когда солнце, прячась за холмами, сначала вызолотило листву чинары, а потом залило ее нежным розовым светом заката, пришел подросток и, вежливо поздоровавшись с гостем, погнал домой баранов.
Скоро он вернулся, снова поприветствовал хаджи и поставил на край дупла миску мучной похлебки.
– Отец вас просит принять это угощение, – сказал он. – Помолитесь за его здоровье, пожалуйста.
– Как зовут твоего отца? – спросил старик.
– Фардод, – ответил подросток.
– Господь, храни Фардода за его щедрость, – радостно возгласил Мулладжан. – Прости ему все сразу, если сможешь!..
* * *
Фардод – сухощавый, дочерна загорелый человек в обычном крестьянском тряпье (одна штанина была у него почему-то короче другой – то ли собака рвала, то ли просто холста не хватило) и с неровно постриженной седеющей бородой, был первым, кто пришел вечером к чинаре.
Он поклонился, поприветствовал странника, осведомился о его здоровье и о том, легкой ли была дорога, а в ответ выслушал множество благословений. Пришлось почему-то к слову, и хаджи Мулладжан подробно рассказал ему о земле Арка, где живут огромные скорпионы, а также твари, именуемые алфис: у них человечьи лица и руки, пасти собак, бычьи ноги, козьи уши и баранья шерсть, они страшны, но питаются собственным жиром, покрывающим их живот и груди, и поэтому совершенно безопасны. Услышав вдобавок, что когда у людей наступает день, на землю Арка опускается ночь, Фардод, не переставая изумленно качать головой, забрал пустую миску и распрощался, пообещав утром прислать сына с полной.
Ночь была тихой – полупрозрачной, вышитой звездным бисером.
День прошел у всех по-разному, у хаджи Мулладжана – в молитвах. По вечернему холодку под чинарой собрались старики. Фардод привел Фаруха-козлятника – тому хотелось узнать, правда ли, что есть на свете земля, у обитателей которой козлиные уши. Но старики подняли его на смех, указав, что существуют и более интересные предметы для рассуждений и рассказов, поостерегшись, впрочем, произносить вслух его прозвище. Фарух обиделся, но перечить не посмел.
Так и пошло. Каждый вечер сходились к дуплу люди, и странник, по-птичьи выглядывая из него, рассказывал им всякую всячину – толковал о чужих краях, об обычаях и норовах, о чудесах и диковинах. Говорил темно, все больше обиняками да загадками, пересыпая россказни бесчисленными байками и притчами. Часто вспоминал, что засиделся он, что пора ему дальше по свету шагать, нести добрую весть, от которой поет у него душа и Божий свет кажется веселым и радостным.
– Не спешите, уважаемый хаджи, – уговаривали его и старики, и мужчины. – Разве вам у нас не хорошо?
– Хорошо, хорошо, – кивал хаджи Мулладжан. – Да ведь надо, надо!
И снова бормотал, сбиваясь с одного на другое, с пятого на десятое, часто повторяясь, но все же заставляя слушателей просеивать муку его речей через сито их внимания.
Весть, которую старик нес по миру и не уставал повторять здесь, была о двенадцатом имаме правоверных – Махди.
По словам Мулладжана, Махди должен появиться на земле перед самым концом света. Он придет, и Аллах распространит на него свою милость и благословение. Имам Махди наполнит мир справедливостью и равновесием – вместо прежнего угнетения и неравенства. Он разделит между людьми блага земные с совершенной беспристрастностью, справедливо и честно, во всех спорах отделит ложное от истинного. Никто при нем не останется в нужде или унижении. Он сделает бессчетными и безграничными все богатства. Само слово “богатство” потеряет смысл, потому что ни в чем богатый не будет отличаться от бедного. Ибо опускает он ладонь в лужу, чтобы почерпнуть грязной воды, а вынимает полную горсть динаров. А каждый, кто припал к нему душой, будет съедать всего горсточку каши или финик – и того ему хватит, чтобы сполна насытиться.
