Текст книги "Возвращение в Панджруд"
Автор книги: Андрей Волос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Твой отец тоже владеет землей и рабами... просто у него меньше.
– Мой отец тоже поступает несправедливо, – закусив губу, упрямо стоял на своем Юсуф. – Но твой – хуже моего во сто крат. Хуже и безжалостнее!
В общем, едва не подрались. Рушан обозвал их последними словами и ушел, негодуя.
– Зря ты с ним так, – вздохнул Джафар, когда они остались вдвоем. – Ведь в чем-то он прав...
– В чем?
Джафар пожал плечами.
– Не может быть в мире совершенной справедливости.
– Почему?
– Ну не знаю... Ты хочешь, чтобы все жили одинаково?
– А ты не хочешь?
– Я не знаю... но так никогда не будет.
– Будет! – торжествующе возразил Юсуф.
– Когда же?
– Когда вернется Махди.
– Махди? – удивился Джафар.
Они сидели на холме за Афрасиабом. Весенний ветер гнал переливчатые волны травы, то показывавшие серебряный испод своих полотнищ, то снова заливаясь густой зеленью.
– Не слышал, кто такой Махди? – так же удивленно переспросил Юсуф.
Джафар слышал. Но вот уж верно говорят: краем уха. Дед Хаким, ругая проклятых шиитов, испортивших истинную веру (находил на него порой такой стих), упоминал это имя. Но что за человек этот Махди, чего он, собственно говоря, хочет или значит, понять из ворчания старого дихкана было совершенно невозможно.
– Этот еще их Махди! – рычал старик, стуча палкой по каменной глине.
– Имам! Кому он нужен, этот имам! Проклятые изменники! Лучше бы они верили как следует, вот что я скажу! И никакой Махди им бы не понадобился! И никакие имамы! Вера есть вера!
Когда же Джафар просил его рассказать, кто такой Махди и почему дед его ругает, старый дихкап только сердито отмахивался:
– Дался тебе этот Махди! Не нужен тебе Махди! Выдумают еще – Махди!..
Джафар пожал плечами.
– Слышал что-то... Это шиитский пророк, что ли?
– Это двенадцатый имам правоверных, – торжественно сказал Юсуф. – Сейчас он скрывается, но когда объявит о себе, на земле установится справедливость.
Джафар сплюнул разжеванную травинку.
– Скрывается? Прячется, что ли?
– Ну да, – охотно пустился в разъяснения Юсуф. – Он скрылся в пятилетнем возрасте, когда умер его отец. И уже больше тридцати лет прячет себя от мира. Но когда...
– А почему он прячется? – перебил Джафар. – Почему ему не открыться сейчас? Вот и установил бы эту твою справедливость.
– Не все так просто, – покачал головой Юсуф. – Люди не готовы к справедливости. Думаешь, мало найдется охотников снести ему голову, если он прямо сейчас возьмется за предназначенное Аллахом дело?.. Да вот сам вообрази: выходишь ты на площадь и начинаешь кричать: люди! у вас не должно быть рабов! один человек не может быть рабом другого! поделитесь имуществом, пусть бедные тоже станут богаты! Представляешь, что будет?
Джафар хмыкнул.
– И часа не проживу...
– Вот и Махди, наверное, так думает, – вздохнул Юсуф. – Но все-таки скоро он к нам выйдет.
* * *
Ну, а в тот день палец муллы Бахани уперся в Джафара.
Джафар встал, послушно поклонился учителю и, выйдя из медресе, направился за шурпой.
Солнце поднялось уже высоко – стояло в зените, а то, пожалуй, и перевалило.
Он неторопливо миновал несколько улочек, вышел к одному из четырех больших базаров Самарканда, обошел москательные ряды и двинулся за овощные, в обжорные – оттуда тянуло запахом свежего хлеба, жареного мяса, дымком из-под котлов с разнообразным варевом.
Он шагал мимо бесчисленных корзин, мешков, разноцветных груд овощей, между которыми сновали покупатели; мимо продавцов, каждый из которых нещадно голосил, расхваливая свой товар; все эти вопли, крики, ослиный рев, ржание, топот, шарканье, хруст кочанов, стук насыпаемой в мешок брюквы – все эти бесконечно разнообразные звуки сливались в неразличимый гвалт, в яростный шум торговли, более всего похожий на грохот битвы, из которого нельзя было вычленить ни отдельного слова, ни конкретного звука – например, шума падающей на землю вязанки хвороста.
И вдруг сердце его свело страшной судорогой, он задохнулся, запнувшись и едва не упав на ослабших ногах, остановился, смятенно озираясь.
Потому что откуда-то до его слуха долетели слова о куропатке! – те самые слова, что он писал вчера вечером! Те самые, над которыми так мучился, добиваясь, чтобы чередование звуков в плотно сошедшихся в строку словах напоминало именно куропаточье болботанье!
Откуда?! Кто?!
Он дико озирался, крутясь на месте, точно как собака за собственным хвостом.
И вдруг увидел – вот же! Парень сидит на арбе поверх горы веников. Горланит на весь базар, и рот до ушей. И уже выкрикивает следующую за куропаточьей строчку. И тоже его, его: им, Джафаром, написанную вчера вечером!
Этого просто не могло быть! Ведь Муслим повесил листок со стихотворением только сегодня утром. А его уже распевают какие-то люди на возах с вениками?!
Господи!..
Джафар метнулся вправо, в сторону Регистана, потом влево, к училищу... Сообразив наконец, что надо делать, бросился к ближайшей торговке снедью, схватил лепешки (на одну из них она навалила куски шипящей баранины, а второй накрыла), бросил деньги, забыв о сдаче, пулей, едва не сшибая встречных, вырвался из толчеи базара в проулок, помчался к медресе.
Влетев в двери, он, кланяясь, повалился на колени, подполз к мулле Бахани, с почтением опустил перед ним еду.
Мулла насторожился, по-заячьи двигая носом.
– Учитель, – задыхаясь, говорил Джафар. – Позвольте отлучиться, учитель. Я... мне... ненадолго... позвольте!
– Иди, ученик мой, – вознося ладонь, будто отпускал на волю голубя, и не переставая принюхиваться, важно сказал мулла.
А когда Джафар, едва не снеся косяк, уже исчез в дверях, назидательно произнес:
– Отпусти же нам полной мерой и будь щедр к нам. Воистину, Аллах вознаграждает подающих милостыню!..
Немедля набил рот кусками лепешки, затем вопреки ожиданиям умудрился пропихнуть туда еще здоровущий кусок мяса и, вытаращив глаза на Юсуфа, несколько дней назад обидевшего его своей скаредностью, невнятно спросил:
– Это из какой суры? Вот ты!
– Сура двенадцатая, – хмуро сказал Юсуф. – “Юсуф”.
* * *
Пустившись бежать так, будто за ним гналась шайка ифритов вперемешку с дэвами, он все же сумел вовремя перейти на шаг и в виду Регистана показался расслабленной походкой человека, который приплелся сюда исключительно от нечего делать.
Он сразу увидел, что сегодня завсегдатаи не бродят вдоль стены, а стоят, по-бараньи сбившись в кучу, на одном месте. Доносились невнятные выкрики. Многие размахивали руками.
Джафар неспешно подошел ближе и остановился, скользя взглядом по вывешенным текстам и не различая в них ни единого слова и ни одной буквы, потому что все его чувства, включая зрение, превратились в слух.
– А я тебе говорю, что это Шахид! – кричал худощавый человек лет тридцати в синей чалме. – Ну кто, кто, как не Шахид, мог такое написать?!
– Шахид живет в Балхе, – урезонивал его круглолицый юноша, поигрывавший легким посохом. Джафар этот его посох еще в прошлый раз приметил. Еще подумал – вот ведь воображала. Ладно бы хромой был, а так-то что? Под дервиша рядится?
– В Балхе, да! – крикнул тот, что в синей чалме. – Ну и что? Он пять раз в год из Балха приезжает.
– Это верно, – сказал еще один – сутуловатый юноша в светлом чапане и белой шапочке-тупи. – Но он всегда или сразу сюда идет, или ко мне заходит...
– И ко мне бы обязательно заглянул!
– И ко мне...
– У меня он вообще обычно останавливается. Зачем ему скрываться?
– Откуда мне знать? Я не знаю, зачем ему скрываться. Но это его рука, его, – не унимался в синей чалме. – Разуйте глаза! Вы так слепы, что не видите этого блеска?! Это же серебро! Это гранит! Здесь слово нельзя поменять! Буквы не выбить! Цельный слиток! Кусок золота! Кто еще мог бы так звонко написать?!
Напор его был столь мощен, что присутствующие стушевались.
– Помните его вещицу про мулл, про их пустые тыковки? – крикнул он.
И, резко отмахивая правой ладонью, нараспев продекламировал рубаи – то самое, что отметил Джафар, придя к Стене в первый раз. Вот оно что. Оказывается, это был стишок Шахида Балхи...
– Его рука, его! Так только он умеет! Смотрите: первая строка: – А! – а! – а! – а!
Поклонник Балхи в синей чалме пропел строку, с силой выделяя ударные гласные.
– Вторая: О! – о! – о! – о!
– Да уж, – вздохнул кто-то. – Сам петь заставляет...
– Ну кто, кто, как не он?!
– Похоже, похоже, – примирительно согласился юноша в белой шапочке. – Но обрати внимание вот на что. Балхи пишет очень традиционно...
– В этом и прелесть его стихов! – вспыхнул оппонент, не дав договорить. – Вдыхать новый воздух во всем известные образы – это и есть мастерство поэта!
– Погоди, я не про то. Я согласен: вдыхать новый воздух в известные образы – это и есть мастерство. По крайней мере, многие так считают. А в этом стихотворении – читай! – любимую сравнивают с куропаткой. Ты обратил внимание? Ты плохо читаешь, Раджаб. А ведь здесь написано: от ее нежного воркования сердце любящего волнуется так же, как сердце охотника, слышащего голос куропатки. Куропатки! Ку-ро-пат-ки! Где такое бывало, чтобы любимую сравнивали с куропаткой?!
– Вот именно, чушь какая-то, – неожиданно встрял еще один участник дискуссии – полный человек средних лет, бородатый, курчавый, с глазами навыкате, как у барана, и с брюзгливым выражением тронутого оспой лица.
– Я согласен с тобой, Аташ. Это бред сумасшедшего!
Юноша в белой шапочке, звавшийся Аташем, немо раскрыл рот – похоже, своими словами толстяк поддержал его во мнении, которого он вовсе не имел.
– Любимая – и куропатка. Что за глупость?! Ни в какие ворота. Любимая – роза! Любимая – нарцисс! В самом крайнем случае – горлица! Но уж никак не куропатка, никак.
– Почему? – спросил Аташ.
– Почему?! А если куропатка, то почему не курица? – взвился толстый. – Почему не гусыня?! И потом: здесь нет ни одного арабского слова. Это неуч какой-то писал.
– При чем тут гусыня?! – возмутился Аташ. – Чем тебе нехороша куропатка?! Что, куропатка – некрасивая птица? Почему же ее все любят держать дома?! Или она – не изысканная дичь?! Может, для тебя куропатка – это что-то вроде хорька или свиньи?!
– При чем тут свинья?! – тряся кулаками, завопил критик куропатки.
– А при чем тут арабские слова?! – воскликнул ее защитник. – Почему человек, который пишет на родном языке, должен использовать арабские слова?! Он что – араб?! Пусть арабы пишут по-арабски. У нас есть свой язык!
– Арьян прав, – подтвердил молчавший до сей поры пожилой человек в белой чалме с четками в руках.
Джафару подумалось, что он, несомненно, мулла. И вот надо же: тоже ходит к Стене и участвует в спорах.
Мулла одобрительно кивнул горделиво выпрямившемуся толстяку:
– Арабский язык – язык Пророка, язык веры!
– Как будто Пророк был один, – саркастически воскликнул юноша с посохом.
– Вот именно, – радостно подхватил защитник куропатки. – Разве Зардушт – не пророк?! Персидский язык – это тоже язык Пророка. Мухаммад относит к людям Писания иудеев, христиан и персов. Потому что у нас тоже есть Книга!
– Все равно, – упирался толстый ценитель арабского. – Если человек способен щегольнуть чужим словцом, это говорит о широте его культуры, о воспитании... А тут на тебе: куропатка!
Он громко фыркнул и стал качать головой, явно недоумевая, как можно было додуматься до такой глупости.
Повисла короткая пауза.
– Куропатка или не куропатка, арабский или не арабский, а все-таки автор этого чудного стихотворения – это не Балхи, – сказал юноша в белой шапочке. Он повысил голос, чтобы не дать себя перебить. – Вы разве не видите? – лакаба нет! Балхи всегда в последнюю строку встраивает свой лакаб.
“Что мольба, что стихи – все равно для красотки пустой. Коль заплачет Балхи, ты умоешься этой водой!”
– Глупости! – отмахнулся Аташ. – Я знаю с десяток его стихотворений, где нет лакаба...
Джафар уже пятился вдоль стены Регистана, отступая к строениям первых переулков. Свернув за угол, он ударил себя кулаками по коленкам и подпрыгнул, как заяц, изо всех сил маша руками. Он сам не знал, что делать, – может быть, взлететь? Может быть, превратиться в порыв ветра?!
Сорвался с места, кинулся со всех ног. Воздух казался слаще меда. Он бежал, ничего перед собой не видя, ничего не слыша, – бежал, бежал, бежал!..
Очнулся на каком-то пустыре. Огляделся...
Он был на Афрасиабе.
Гул города стекал сюда, как облако стекает со склона горы.
Звенели кузнечики, шуршала трава под ветром.
Здесь страшно, здесь злые духи.
Здесь аджина!
Но почему-то он не чувствовал страха.
Нет, только ликование.
Упал в траву, перекатился с бугра на бугор. Быть может, там, в глубине, лежали истлевшие тела древних героев.
Но он-то был здесь!
– А-а-а-а-а!!! – закричал Джафар в небо. – Я зде-е-е-есь!
Вытянулся, закинул руки за голову.
Долго лежал, стараясь пережить свою радость – и все никак не находя сил сделать это. Она накатывала новыми и новыми волнами – он плакал, смеялся, катался по траве, снова смотрел в небо, снова плакал и снова смеялся.
Ему нужен лакаб!
Он тоже будет подписываться, вплетая псевдоним в вязь последней строки.
Какой же?
Вот вопрос!.. Шахид Балхи – это понятно... он из Балха... Лакаб по названию того места, откуда он родом... обычное дело.
А ему что выбрать?
Он из Панджруда... Панджруди́?.. Пятиречный... Пожалуй, это нескромно. Никто не возьмет себе прозвище “Поэтище” или, скажем, “Величайший”. Хороший тон – немного принизить себя в псевдониме...
Впрочем, стихи все равно сами скажут за себя, какой лакаб ни выбери. Горделивый или приниженный – если стихи нехороши, любой лакаб не будет стоить даже той бумаги, на которой написан.
Руд – поток... Рудак – речушка, ручей. Скорее даже – ручеек. Может быть, Рудаки? Сидящий у ручья... у тихого ручья... Мелодично журчащий ручей – это же не мощная река, гремящая камнями в потоке... это тихий ласковый говор, пленительный лепет.
Рудаки?..
Уже смеркалось, когда окончательно пришел в себя. Огляделся. На чапан налипли травинки, репьи. По левому рукаву сосредоточенно ползла зеленая гусеница.
Он пересадил ее на стебель полыни, отряхнул полы и, напевая, пошел к городским воротам.
Тем вечером пришла из столицы весть, что великий эмир Исмаил Самани, да будет Аллах им доволен, окончил свой земной путь.
На престол взошел сын Исмаила Самани Ахмед, впоследствии названный Убиенным, – да благословит его Аллах и да приветствует!..
Глава седьмая
Утро в караван-сарае. Кармат. Спор о вере. Кошелек. Звезды. Богатство
Утро только начинало брезжить, а уж суматоха поднялась почище вчерашней: поить верблюдов и лошадей, кормить, вьючить... Шум, гам, беготня, окрики, команды... Вот уже взгромоздили на одного из последних свободных одногорбых куджеве, и теленок, высовывая голову из корзины, жалобно мычал, тупо разглядывая происходящее.
Шахбаз Бухари подвел Джафара к скамье.
– Учитель, – говорил Шахбаз, не выпуская его рук из ладоней. – Я все-таки поеду. Клянусь, я буду осторожен. Поселюсь у племянника... он хороший у меня, не выдаст. Продам этот чертов кимекаб, будь он трижды неладен, разделаюсь с долгами – и тут же к вам. Недели через две ждите. Три – от силы.
– Не надо бы тебе ехать, – покачал головой Джафар. – Но я вижу: ты решил...
– Да, Джафар, решил.
– Тогда Бог в помощь. Храни тебя Аллах и сонмы его ангелов. Только прошу – не медли, не засиживайся в Бухаре. Дела сделаешь – и тут же в Панджруд. Засядем как в крепости, оттуда не выкурят. Там все свое... А если Шейзар жив, он тоже когда-нибудь доберется.
– Приеду, Джафар, приеду, – кивал Шахбаз Бухари. – Я вас одного не брошу, обещаю. Еще как надоем, палкой меня придется гнать.
Джафар через силу усмехнулся и, протянув руку потрепал друга по щеке.
– Эх ты, купец-путешественник!..
Шахбаз Бухари снова схватил ладони Джафара, прижался к ним щекой, замер. Щека была мокрой, Шеравкан ясно видел – дорожка слезы блестела на ярком, только что выглянувшем из-за стрехи солнце.
Но караван-баши уже сунул ногу в стремя. Лошадь шатнулась, когда он вознес в седло свое громадное тело.
Привстав на стременах, он окинул двор грозным взглядом, призывно рыкнул зверьим голосом и, помахивая камчой, поспешил вперед крупной рысью – должно быть, с целью занять место во главе вереницы лошадей и верблюдов, большей частью уже выползшей из ворот и растянувшейся по дороге.
– Пора, учитель! – со слезами в голосе сказал Шахбаз. – Прощай, Джафар!
Прижался щекой к груди Рудаки.
– Ладно тебе, – низким голосом бормотал Джафар. – Давай, давай! От каравана хочешь отстать?
Вот радость кому-то будет – твоим драгоценным кимекабом завладеть.
Шахбаз Бухари оторвался, встал.
– Береги его! – страшными мокрыми глазами глядя на Шеравкана, срывающимся голосом сказал он. – Береги! Как сына прошу!..
Махнул рукой и, придерживая чалму, трусцой пустился догонять свой кимекаб...
Последние верблюды прошли ворота, бряканье ботал становилось тише, изредка долетал еще зычный голос караван-баши – вероятно, никак не мог навести должного порядка.
– Как две стрелы над полем боя, – пробормотал Джафар.
Про стрелы – это Шеравкан знал, отец частенько напевал, когда чинил обувь или лошадиную сбрую.
“Как две стрелы над полем боя, мы разминемся, брат, с тобой...”
Он прокашлялся и уже хотел сказать, что сейчас пойдет к хозяину попросить чаю и пару лепешек – а потом, наверное, надо выступать. Дорога длинная...
Но хозяин караван-сарая уже сам спешил к ним с подносом в руках.
– Пожалуйте сюда, – крикнул он, ставя поднос на край ближайшего ката. – Мальчик, веди господина Рудаки! Пожалуйте откушать!
– Джафар, он еду принес, – констатировал Шеравкан. – Пойдемте?
– Еду? – Джафар нерешительно склонил голову, прислушиваясь.
– Неудобно, – прошептал Шеравкан. – Пойдемте, а?
Вздохнув, Джафар нашарил посох и поднялся.
Угощение оказалось знатным – только что зажаренная в тануре курица, бараньи ребрышки с луком, свежие лепешки, зелень, кислое молоко...
– Пожалуйста, – повторял хозяин, разламывая скорлупу спекшегося теста, которым была обмазана курица. Он обжигался, морщился и то и дело дул на пальцы. – Прошу вас... от чистого сердца!..
– Спасибо, спасибо... Не беспокойтесь, пожалуйста...
– Для нас такая честь принимать вас, господин Рудаки, – говорил хозяин, суетливо переставляя блюда – видимо, с целью найти их наилучшее расположение.
Шеравкан коснулся пальцев слепца, вложил кусок курицы. Подержав, Джафар положил курицу рядом. Ищуще пошевелил пальцами. Шеравкан почему-то догадался, что он хочет зелени, придвинул. Джафар удовлетворенно кивнул. Сунул в рот пару стебельков кинзы.
– В чем же честь? – хмуро спросил он, неспешно пожевывая. – Государственный преступник, ослепленный по приказу господина Гургана, прямиком из зиндана, – это для вас честь?
– Ах, это какая-то ошибка, господин Рудаки! – плачуще воскликнул хозяин. – Какой же вы преступник?! Вы поэт! Такой человек, как вы, – и зиндан! Такой человек, как вы, – и это страшное наказание! Это ошибка, клянусь!
Рудаки хмыкнул.
– По-вашему, такое можно сделать по ошибке?
– Конечно, господин Рудаки, – хозяин в порыве искренности прижал ладони к груди. – Разумеется, только по ошибке.
Вот дурак, с тревогой подумал Шеравкан. Сейчас он его доведет. Заладил как попугай – ошибка, ошибка. Если ошибка, то ведь неисправимая!
Джафар молча откусил, стал жевать.
– Мы-то ведь все равно к вам со всем уважением. Если б не вы, господин Рудаки, мы бы никогда не поняли, на каком языке говорим. Ваши песни распевают по всему Аджаму. Строки из них становятся поговорками, люди повторяют, даже не зная, откуда они взялись. Вы великий стихотворец...
“Ну вот, сейчас”, – обреченно подумал Шеравкан.
– ...и нам совершенно все равно, слепой вы или нет!
– Заткнись, придурок, – крикнул Джафар, отшвыривая надкушенный кусок. – Замолчи!
Едва увернувшись от куриного бедра, просвистевшего в опасной близости от уха, хозяин вскочил и оторопело вытаращился, переводя взгляд с Рудаки на Шеравкана и обратно. Губы у него подрагивали. Шеравкан, скорчив рожу, молча и яростно закрутил ладонями – мол, тише, не надо больше говорить.
– Я, господин Рудаки... простите меня... Может быть, я как-то... Но ведь мы со всем уважением. Простите, если что не так... мы люди простые...
– Это вы меня простите, – буркнул Джафар, поднимаясь. – Я и сам должен был понимать, что вам совершенно безразлично, зряч я или слеп.
– Господин Рудаки! – завыл хозяин. – Да ведь я!..
– Спасибо за угощение! Ты расплатился? – он повернул голову, ожидая отклика поводыря.
– Нет, нет! – хозяин замахал руками. – Ничего не надо, господин Рудаки! И подождите, подождите. Носилки уже готовы.
– Какие носилки?
– Обыкновенные носилки!.. Сядете спокойно, мои парни часа за два домчат в Кунар. Там постоялый двор... брат мой держит... он со всем уважением... сегодня праздник, они будут рады.
– Я пойду пешком, – сказал Джафар, нащупывая посох. – Не надо носилок. Я буду идти пешком, провались оно все пропадом! Спасибо за все, уважаемый... как вас зовут?
– Салар, – поспешно ответил тот. – Отца Шахромом звали, да возлюбит его Аллах...
– Спасибо вам, дорогой Салар, – сказал Джафар немного смягчившимся голосом. – Но правда: я пойду пешком. А у вашего брата мы, наверное, остановимся... где его двор?
– Прямо у дороги, даже если захотите, все равно мимо не пройдете...
Он сделал Шеравкану знак, отзывая его в сторону.
– Слушай, парень, он что, на самом деле пешком пойдет?
– Наверное, – Шеравкан пожал плечами. – Вчера друг повозку ему предлагал. Отказался.
– Но почему?! – плачущим шепотом воскликнул держатель караван-сарая. – Такой человек!
– Не знаю, – буркнул Шеравкан. – Такой человек.
– Тогда вот что. Слушай. Вот что. В Кунар придете, брату скажешь... его Бехрузом зовут... скажешь, Салар передал то-то и то-то. И расскажешь все. Понял? Чтобы он вам лучшую комнату дал. Понял?
– Понял...
– Вообще-то вас в любом доме примут... а уж отец жениха как будет рад!
– Там свадьба, что ли? – хмуро уточнил Шеравкан.
– Свадьба. Староста кишлака сына женит... Ладно, стой здесь.
Бегом кинулся к своей конторе. Через минуту, запыхавшись, вернулся с какой-то котомкой, тряпками, завернул курицу, мясо, сунул лепешки.
– На!
– Спасибо...
– И вот еще, – хозяин протянул дирхем. – Держи, это твой. Со святого человека нельзя брать.
– Да ладно вам, – возразил Шеравкан. – У меня есть на дорогу.
– Держи, держи, – хозяин силой положил на его ладонь, закрыл пальцы.
– Шеравкан! – сердито крикнул Джафар. – Мне долго тут стоять?!
– Иду, иду! До свидания!
Закинул котомку за спину, поклонился, поспешил к Джафару, протянул руку.
– Держитесь.
Двинулись к воротам.
– Пошли, нечего тут, – ворчал Рудаки. – Вишь ты, все равно ему, слепой я или нет... баран безрогий!.. Ну да, допустим: я не вижу того, что видит он. Зато я вижу то, чего он не видит!.. Ишак разнузданный!.. Ни черта не соображает!.. Простые люди... знаю я этих простых людей – такая сволочь!..
Принялся яростно тыкать перед собой палкой, рассчитывая, должно быть, нащупать воротный столб.
– Правее, – буркнул Шеравкан.
Ему не нравилось, что Джафар обидел хозяина постоялого двора. Тот сам виноват, конечно, но... Он и позавчера накормил за так... вчера хивинец поминальное угощение устраивал, всем хватило... но сегодня снова угощение... И приятные слова хотел сказать, а ему в ответ – его же яствами ему же в физиономию. Неудобно как-то.
Между тем хозяин долго стоял у ворот, глядя вслед слепцу и его поводырю. Слепой шел вскинув голову, будто пытался взглянуть из-под своей повязки. Мальчик поначалу вел его под руку, но потом, перемолвившись парой слов, они поменялись местами: теперь поводырь неспешно шагал впереди, а слепец за ним, правой рукой взявшись за конец поясного платка, а левой помогая себе посохом...
Хозяин постоялого двор качал головой и что-то страдальчески шептал.
Когда путники скрылись за поворотом, он, не переставая бормотать и поглаживая ладонью бороду, побрел вдоль внутренней стены своего караван-сарая.
Остановился, присматриваясь.
И вдруг, встряхнувшись, заорал бодрым и злым голосом:
– Салах, раздери тебя шайтан! Я сколько раз говорил: воду в ведрах не оставлять! Я тебя вожжами отхожу, козел ты рогатый!
– Да это я на минуту поставил, хозяин... что вы так кричите?!
– Что кричите! На вас не кричать, вы вообще шевелиться не будете. Убери! А потом вот что, – он покусал ус. – Возьми осла. Погрузи те два одеяла, что я вчера принес. Поезжай в Кунар. Одеяла Бехрузу отдашь, скажешь – Салар прислал... да он и так поймет. И скажи, что к нему скоро большой человек придет. Царь поэтов Рудаки!
– Сам Рудаки?! – изумился Салах. – Правда, что ли? То-то я слышал, вчера болтали... а я не поверил. Что здесь самому Рудаки делать?
– Не поверил он... баран ты комолый. То-то и оно, что сам Рудаки. От повозки отказался, пешком плетется. С мальчишкой. Ближе к вечеру будут. Так и скажи. И пусть встречает как положено. Понял?
– Как не понять, хозяин, – обиделся Салах.
– Как не понять!.. Знаю я тебя. Смотри не перепутай... Да короткой дорогой езжай, а то позже них приедешь, с тебя станется.
– Да понял я, хозяин, понял...
* * *
По обе стороны от дороги тянулись дувалы, а за ними – зелень деревьев, крыши домов, дымы.
Дорога была пуста, только, не успели они отойти от постоялого двора на сто саженей, их обогнал какой-то человек на осле, а на окраине кишлака увязался пес: сначала облаял, яростно припадая на мощные передние лапы, когда же Шеравкан сделал вид, что, наклонившись, нашаривает камень, кинулся в сторону, поджав хвост, – должно быть, получал уже по горбу булыганом.
Но потом, сочтя, видимо, что исполнил свои обязательства и теперь ничто в родном Вабкенте не держит, потрусил следом, вывалив на сторону фиолетовый язык.
– Что за собака? – хмуро поинтересовался Джафар.
– Собака, – Шеравкан пожал плечами. – Обыкновенная.
– Уши рубленые?
– Рубленые.
– И хвост?
– И хвост.
– Волкодав, – определил Рудаки. – Кобель, сука?
Шеравкан пригляделся.
– Кобель.
– Белый?
– Нет, не белый... желтый такой. Коричневатый. Как вода в паводок.
Рудаки остановился и свистнул.
Пес послушно подбежал и, униженно приседая, полез широким лбом под его ладонь.
– Ах ты зверюга, – бормотал Джафар. Он присел и огладил пса. Тот жмурился, норовя лизнуть руку. По лицу слепого блуждало подобие улыбки.
– Что это он к вам так?
– Чует хорошего человека. Да, зверюга? Как же тебя зовут?
Пес сел, подняв голову и стал с обожанием смотреть на него.
– Имя должно быть звучное, – рассуждал человек. – И оно должно хотя бы отчасти отражать характер предмета. То есть твой характер. Каков же у тебя характер? Несомненно, ты могуч и вынослив. Наверняка смел и предан. Не назвать ли тебя Батинитом?
– Почему так? – удивился Шеравкан. – Разве все батиниты могучи и выносливы? Смелы и преданны?
– Да нет, конечно, – отмахнулся слепец. – Просто на язык навернулось. Глупость, конечно. Ну а как?
– Не знаю...
Джафар вскинул голову.
– Тебя зовут Кармат! – сказал он, как будто разглядев что-то в той тьме, что стояла перед его глазами. – Кармат! Верно? Я угадал?
Пес оглушительно взлаял, закрутил обрубком хвоста.
– Угадал! Имя звонкое. И благородное. И не понравилось бы подлецу Гургану. Вот и хорошо. Ну что ж... Меня ты знаешь. А это Шеравкан, – Джафар протянул руку и привлек Шеравкана к себе. – Тоже хороший человек, будешь с ним дружить. Понял?
Кармат потянулся к Шеравкану (у того сердце замерло: это же собака, что она понимает в человечьих разговорах? а ну как бросится?) и, привстав, дружески боднул тяжелой головой.
Они миновали руины нескольких кибиток. Должно быть, эта окраина Вабкента когда-то подверглась нападению. Много лет прошло – в квадратах оплывших стен густо росли кусты жасмина, молодые урючины, карагачи.
– Арабы почему-то собак не любят, – негромко заговорил вдруг Джафар на ходу. Каждый второй его шаг отмечался хрустом гальки, в которую вонзался посох. – Они охотятся с ними. Даже из Рума привозят каких-то особых для охоты... хвастают друг перед другом. А вот не любят, и все тут. Может быть, потому что в Коране ничего о собаках не сказано? – задался он вопросом и тут же сам себе возразил: – Нет, погоди-ка, как же. Сура восемнадцатая, “Пещера”. Там есть о собаке.
Произнес арабскую фразу, пожал плечами и опять спросил:
– Но что тут сказано о собаке? Собственно говоря, ничего толком не сказано. Сказано, что она лежала на пороге, и если б ты ее увидел, то наверняка бы испугался. А какая она была, эта собака? Добрая? Хорошая? Или злая, непослушная? Помогала людям, защищала их? Или готова была предать в любую секунду? Об этом Пророк умалчивает. Погоди-ка.
Шеравкан остановился. Мелькнула было прежняя мысль, что все-таки надо им шагать бодрее, а то они этак никогда не доберутся до Панджруда, – но оказалось, что прошедшие два дня обесцветили ее, и никакого волнения, раздражения эта мысль в нем уже не вызывала. Днем раньше придут, днем позже... И потом – Рудаки впервые заговорил с ним. Ну, то есть, не по определенному какому-то делу – воды принести или еще что, – а просто так, о собаке, о Коране...
Кармат тут же подбежал под свободную руку человека, которого, вероятно, теперь считал хозяином.
– А в нашей Книге собака – священное животное, – бормотал Джафар, трепля пса по загривку и ушам. – Вот такая собачина священная... у-у-у, зверюга!.. Нам предписывалось даже такое: сначала кормить собак, а потом уж есть самим. В Авесте прямо сказано: голодные собаки очень волнуются, когда видят вкушающих людей, поэтому, как бы голодны вы не были, кормите их первыми... А зубищи-то, зубищи! Сколько ж тебе, года четыре?
Двинулись дальше. Дорога виляла мимо полей проса и пшеницы, легонько брала книзу, потом опять забирала вверх.
– Между прочим, вепрь – тоже священное животное Авесты, – сообщил Джафар. – Священное животное огнепоклонников.
Для Шеравкана это было – как гром с ясного неба.
– Вепрь? – ужаснулся он. – Свинья, что ли?
– Дикая свинья, кабан, – подтвердил Джафар. – Сам понимаешь, как дело обстоит теперь, когда мы должны быть мусульманами. В Коране сказано... – Он произнес фразу по-арабски, потом перевел: – В День воскресения Господь рассудит уверовавших с иудеями, сабиями, христианами, огнепоклонниками и многобожниками. То есть многобожников пророк Мухаммад относит в одну сторону, а всех людей Писания – в другую. Ну и действительно, огнепоклонники – тоже люди Писания, люди Книги – Авесты... Однако возникает неустранимое противоречие. С одной стороны, мусульманин готов согласиться с тем, что огнепоклонники – люди Книги. С другой – никакими силами нельзя ему втолковать, что кабан – то есть свинья – может быть священным животным. Мусульманин взял от иудеев, что свинья – это самое поганое, что может быть на свете. Хотя, честно говоря, лично я не понимаю, чем свинья хуже хорька, или фаланги... или, скажем, даже господина Гургана. Но все равно: правоверный мусульманин никогда не поймет, как это животное может называться священным... а поэтому и к огнепоклоннику будет относиться с подозрением... если не с ненавистью. Что, собственно говоря, и делает.
