Текст книги "Темный мир"

Автор книги: Андрей Лазарчук

Соавторы: Ирина Андронати
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Лопнул ремень, – повторила ведьма. – Что ж, очень похоже… Так, а что дальше?

– Дальше мы бежали сколько могли, потом упали…

– Бежали по тайге, не помня себя, но упали в одном месте?

– Да.

– И погони не опасались?

– По-моему, все настолько выдохлись, что уже не могли бояться… вернее, боялись, но ничего не в состоянии были сделать…

– Понятно, понятно. Немного отлежались, а дальше?

– Вышли к дороге. Тут появился лесовоз…

– Как специально.

– Да… А вы так и думаете, что специально?

– Пока ничего не думаю. За тот щит вы держались только двое?

– Нет, не думаю. Костя, кто еще?

– Мне надо отвечать?

– Кто-то еще, кроме вас, держался за щит?

– Да. По-моему, все, кто спускался вниз.

– Понятно… Значит, когда подошла машина, вы разделились снова – точно так же, как и было до встречи?

– Получается так. Маринка просто…

– Костя, помолчи. Девушка?..

– Да. Я… я вдруг поняла, что ехать не надо. Что за нами охотятся и что на лесовозе их перехватят, потому что у этих… волков… у них был вертолет…

– А зачем их перехватывать, по-твоему?

– Ну… они же свидетели преступления…

– Только поэтому?

– А мало?

– Мало. Тех бандитов, кого вы видели, девушка, все равно никто искать не станет… привычно спишут все на какого-нибудь дезертира или на черных копателей, а то и просто – на несчастный случай. И, подозреваю, свидетели наши будут рассказывать такие небылицы и так друг с другом не совпадать, что их самих по врачам отправят – не грибочков ли каких отведали ненароком. И окажется, что да, грибочков, тут весьма интересные для медицинской науки экземпляры попадаются…

– Но… – Маринка хотела что-то сказать – и замолчала. Видимо, вспомнила, насколько разные воспоминания у нас с ней об одном и том же. – Тогда – почему?

– Вот и я хочу понять… Вот вас сначала от общей группы отделяют, вы находите щит, потом группа зачем-то объединяется – и тут же разъединяется снова. И в обеих частях есть помеченные щитом…

– А… кто может вот так… управлять?

– К сожалению, с уверенностью я сказать не могу. А догадки строить – не хочу.

– И что же нам делать?

– Если совсем честно – то не знаю. Если происходит то, о чем я подозреваю, то ни вам не справиться, ни мне. Тут нужен кто-то… более серьезный.

Повисло молчание. Я плечом чувствовал, что Маринка опять дрожит – как тогда, в подземелье. Я приобнял ее, чтобы успокоить, и понял, что она горячая, как чайник.

– Ирина Тойвовна, – сказал я, – не томите. Мы понимаем только, что ничего не понимаем. С нами что-то происходит такое… такое… что полностью противоречит всему нашему опыту. А вы – вы ведь хоть что-то понимаете. Хоть самую малость. Ну скажите – нам надо просто пойти и утопиться, или рвануть за границу, или что? Или сидеть на попе ровно и ждать, когда за нами придут?

– Ты прав, мой мальчик… – сказала Ирина Тойвовна, и голос ее был печален. – Действительно, выбор простой. Или сидеть и ждать, или идти. Отдаться на милость одним – или отдаться на милость другим. С непредсказуемым результатом и в том и в другом случае… Вот что. Дайте-ка мне ваши руки. Идите сюда, к огню…

Мы подошли. Я подставил под свет – какой там может быть свет от желтого пламени размером с арбузное семечко? – левую руку.

– Обе, обе, – сказала ведьма. – И ты, девушка, тоже…

Потом из темноты появились ее пальцы и кусочек ладони: все раздутое, синюшное, с полопавшейся местами кожей. Я даже вздрогнул.

– Ничего, это скоро пройдет, – тихо сказала Ирина Тойвовна. – Переутомилась я, переработалась… Так, а ну-ка посмотрим…

Прикосновения были холодные. Она крутила наши руки так и этак, сгибала и разгибала пальцы, поворачивала к свету то прямо, то боком. Наконец, разглядев что-то, велела нам сесть.

– С чего начать? – спросила она как бы сама себя. – Хоть с сотворения мира… Когда-то женщины правили миром, потом стали править мужчины. У каждого своя магия и своя правда. Не мое дело судить… Но вам найти защиту можно только у женщин, мужчины для вас сейчас – смерть без песни. Запомните имена: Мадеранна, Саранна, Юксанка, Уксакка. Когда-то их почитали наравне с богами и богинями. Ищите кого-нибудь из них…

Она замолчала. Молчали и мы.

(Вообще-то во всех источниках имена Великой богини и ее дочерей писались по-другому: Мадеракка или Мадератча, Саракча – ну и так далее. Но Ирина Тойвовна произнесла именно так, как я сейчас написал, а почему, я не знаю. Может быть, она знала лучше…)

– Я дам проводника, – сказала Ирина Тойвовна.

– Лилю? – спросил я.

– Нет, Лиле надо учиться, времени слишком мало осталось. Все умения следует обрести ребенком, потом будет поздно. Лилю я вам недам…

– А чему она учится? – спросила Маринка.

– Чему я могу научить? Только собирать кости.

– Э-э… Это как?

– Вот так. Ходишь по тайге и собираешь кости. Потом выкладываешь из них зверя. Или человека. Потом надо понять, что над ним спеть. Долго понимаешь. Иногдадень, иногда год. И если правильно выложишь и правильно споешь, он покрывается плотью и оживает. Плохо помнит то, что было, – но разве это важно? Радость в том, что он живой…

– И Лиля…

– Лиля уже сейчас лучше меня, – сказала Ирина Тойвовна даже с какой-то грустью. – Ее отцом был оживший егерь – может быть, поэтому она так понимает песни зверей. Она еще не пробовала петь над человеком… но у нее получится, я верю. Нет, в проводники я вам дам другую…

Послышалось движение, сухой шорох, перекладывание предметов. В свет лампадки неторопливо вразвалочку притопала тряпичная кукла. У нее был белый с мелко-мелко расшитой каймой платок, завязанный «шапочкой», беличья серая доха, узкие раскосые глазки и капризный, уголками вниз, ротик. На ногах куколки плотно сидели лапоточки из узких кожаных ремешков.

– Чур меня… – услышал я за спиной Маринкин испуганный шепот, но не оглянулся.

Что-то надо было сказать и мне.

– Здравствуй, – выдавил я из себя. Куколка кивнула.

– Я тебе вовсе не враг, – вдруг на каком-то наитии полилось из меня, —

Я тебе честный друг

В сон мой не заходи

И не броди вокруг

Лапками не хватай

Душу не береди

береги и шагай

Или просто – веди.

– Она вас отведет, – сказала Ирина Тойвовна. – Вы пока поспите, а я над ней еще спою…

Я уснул и тут же проснулся. Я сидел, привалившись к толстому дереву, у хорошо выбитой тропы. Маринка спала рядом, положив голову мне на колени. Лицо у нее было раскрасневшееся и, когда я коснулся его ладонью, – горячее. Рядом со мной стоял простой заплечный, с одной лямкой, мешок из небеленого холста, а на тропинке, шагах в пяти от нас, механически, как все эти игрушечные пингвинчики или бычки, которых продают на каждом углу, переминалась с ноги на ногу давешняя кукла.

– Марин, – позвал я.

– Да? – Она тут же вскочила на ноги. Мгновенно, как распрямилась пружина.

– Кажется, нам предлагают прогуляться.

17

– Как вышло, что крипта не была найдена нами уже давно? _ мрачно спросил Волков. Он стоял, отвернувшись к окну и сцепив руки за спиной. – Я что, неясно поставил задачу? Не выделил технику? Мало платил? А? Как такое могло получиться?

Шарп молчал.

Знает, мерзавец, что виноватым у меня окажется тот, кто первым начнет оправдываться, подумал Волков. Опытен и терт. Пора его кем-то заменять, слишком много понимает. Ладно, доведем это дело до конца, а там подумаем…

Оправдываться начал Никитушка. Для такого вальяжного красавца, для такого человека-горы с такими адски холеными усами (и разве что глаза навыкат немного портили лицо) голос не подходил категорически: дребезжащий, с визгливыми нотками. Когда-то его пытались задушить его же рабочие и что-то ему в горле сломали. Был Никитушка редкой сволочью, но сквозь землю видел, как живой рентген. Кстати, Никитушка – это фамилия, а звали его Родион Максимович.

– Так ведь, Александр Петрович, это ж площадь поиска какая! А рельеф! Тяжелую технику где смогли подогнать, там все простучали, будь здрав. Вот, у меня отмечено: три тысячи восемьсот полигонов, это почти пятьсот квадратных километров. И ведь подземных этих пустот тоже вон сколько нашли – тысячу двести штук только крупных. А в малодоступных местах – только портативная аппаратура, а она слабенькая, пятьсот метров радиус по мерзлоте, а в здешних плывунах и триста еле-еле… Вот медленно и идем поэтому. Все группы работают, никто не спит. И потом, простые карты взять. Вы видели, что это за карты? От семьдесят четвертого года – одно, от девяносто шестого – как вообще другое место снимали, а сами мы аэроснимков наделали и обработали – вообще третье. Я не удивлюсь, что и хутора-то этого нигде не отмечено было…

– Так делали разведку в тех местах или не делали? – спросил Волков, не оборачиваясь.

– Бригада Зубова там проходила, вот ее профиля, вот отчет… но по какой карте они работали, я не знаю, Александр Петрович, потому что тогда мы еще не поняли, что карты врут… а профиля – да, сняты, вот на одном отмечается полость метр на полтора на семь… вероятно, оталок… ну, водяная линза…

– Я знаю, что такое оталок, – презрительно сказал Волков. – Значит, так. Шарп. Решишь с этими… Зубовым и компанией. Пропали без вести, в болоте утопли, в бане угорели – на твое усмотрение. Пособия семьям, скорбные письма – как положено. Дальше. Никитушка. За нерадивость. За неудачливость… Нет. Нет-нет. Хотел на тяжелые работы – мало. Давай-ка его в виварий. Пусть посидит до полнолуния.

И, усмехаясь, повернул голову.

Никитушка с присвистом набрал воздух в легкие – и вдруг рухнул, громко стуча костями: не во весь рост, не сложившись, а словно бы провалившись внутрь себя, как марионетка, у которой разом перерезали все нити. И лежал он на полу нелепой кучей, с выставленными вверх коленом и локтем и спрятавшейся под мышкой головой. Расплывалась лужа…

– Удрал, – удивленно сказал Волков.

– Может, оживить? – предложил Шарп.

– Не вижу смысла. Отдай его волкам…

Похоже, что наступал вечер, а значит, какое-то время мы все-таки проспали. Маринка была угрюмой и неразговорчивой, о чем-то напряженно думала – я с расспросами не лез. Мне и самому было о чем подумать.

Куколка, раскачиваясь, топала по тропе – вроде бы неторопливо, но ровно с нашей скоростью. Скажи мне кто-нибудь позавчера, что я отнесусь к такому провожатому всего лишь с легким любопытством… Да, способность удивляться пропадает первой. Это я помню еще по армии. Самое трудное – это поверить в невозможное (или в недопустимое, или в очень страшное) в первый раз – и потом сразу же во второй. И все. Ты как бы проходишь в дверь. Открываешь ее и закрываешь. И оказываешься в другом мире, с другими законами, другими причинами и следствиями, другой этикой, наконец… Новый опыт набирается быстро – даже удивительно, насколько быстро. Как в детстве.

Так что не удивляйтесь, пожалуйста, тому, что мы – не удивляемся. Мы уже по ту сторону двери.

Куколка почему-то пропала из виду. То ли забежала вперед, то ли довела до границы и за ненадобностью нам поспешила домой. Даже если и так – нехорошо расставаться без прощания, тем более что я назвался ей другом. Как бы ее приманить обратно?

Я решил немножко переиначить прежний наговор: Я тебе вовсе не враг Я тебе честный друг В гости ко мне придешь Варежки дам для рук Дам я тебе платок Красна вина налью Будет, как вишни сок, Так вот отблагодарю…

Явдруг сбился и стал вспоминать, о чем я думал перед тем, как исчезла кукла. Мы уже по ту сторону двери. Ну или по эту… Честно говоря, я и сейчас не знаю по которую. По другую.

Поэтому появление двух пограничников – старшего сержанта и младшего сержанта – с автоматами и собакой огорошило меня больше, чем, допустим, появление одной собаки, но говорящей.

– Стоять, – спокойно сказал старший сержант. – Кто такие? Документы.

– Мы студенты. Эс-пэ-бэ-гэ-у. На практике. Вот документы…

Я достал студбилет и паспорт со вложенным в него «открытым листом» – просьбой от ректората ко всем органам власти оказывать нам содействие. Маринка сделала то же – но как-то деревянно. Похоже, она не верила в происходящее.

– Никитин Константин Юльевич… ага… Петербург, улица Орбели, двадцать семь… Борисоглебская Марина Ивановна… Петербург, Орбели, двадцать семь… Родственники, что ли?

– Нет, просто в одном доме живем. В соседних парадных.

– Забавно. Так… «оказывать содействие…» – ну, понятно. Допуска в погранзону почему нет?

– Так какая же тут погранзона? Мы в погранзону и не собирались вовсе.

– Что значит – какая? Два километра до границы – какая погранзона! Ну вы даете, студенты.

– Не может быть, – сказал я. – Мы час назад вышли из Кутиллы. Сто километров до границы – если по прямой… а по прямой никак, потому что озера…

– Это где у нас – Кутилла? – спросил старший младшего.

– По-моему, Тишкеозеро, – сказал тот. – Но не уверен.

– Нет, ребята, никак не могли вы выйти час назад из Кутиллы, – сказал старший. – Если Тишкеозеро… По этим лесам – неделю топать, а то и больше.

Мы с Маринкой переглянулись.

– А какое сегодня число? – спросила вдруг она.

– Шестнадцатое июля, – сказал старший.

– Не понимаю, – сказала она. – С утра было пятое…

– И с утра было шестнадцатое, и сейчас шестнадцатое, – сказал старший. – Вы, видимо, эти… потеряшки.

– Кто?

– Ну, которые память теряют на какое-то время. Хорошо, что вы еще себя помните – а то некоторые и имя-фамилию забывают, и родственников не узнают. Ну ладно, пойдемте на пикет, там разберемся.

– А что, такое часто случается? – спросил я.

– Как когда. В этом году уже четверо или пятеро было… или сколько, Серега? Не помнишь?

– Больше пяти, – сказал младший. – И, что характерно, все идут к финской границе. С чего бы это?

– Потому что тех, кто идет в другую сторону, ловит милиция при железке… Такое тут место у нас. Аномальная зона. Черт-те что может происходить. Мы уже привыкли. По-первости жутковато было…

– Это когда собаки с ума сошли?

– Ну, хотя бы. Или когда все намагнитилось… Вы, кстати, жрать хотите?

– Не знаю, – сказал я. – Скорее пить.

– Пить с собой уже ничего нет. А сейчас придем на пикет, там нам и компоту выпишут, и борща… Ну и вас оформим, дело такое… режимное.

– Понимаю, – сказал я. – Сам с погранцами служил.

– А где?

– В разведвзводе. – Я сделал вид, что именно так понял его вопрос.

– Десант?

– Нет, пехота.

– Ну, тогда пошли. Пехота…

Тропа скоро вывела нас к гравийной дороге, на обочине которой и стоял «пикет»: щитовой домик, навес с печкой и обеденным столом, брезентовая палатка, маленький вольерчик с двумя конурами. Лейтенант просмотрел наши документы, заставил нас написать объяснительные, покачивая головой, быстро заполнил какие-то бланки, буркнул: «Зона…» – и ушел в дом. Через несколько минут вернулся.

– Часа два придется подождать. Будет машина, отвезет вас на заставу, а оттуда уже – как получится. С вашим старшим связаться через что можно?

Я продиктовал телефон Артура. И, если тот не ответит, телефон деканата.

– Понял, – сказал лейтенант. – Идите пока поешьте. Сереж, накорми студентов!

Мы сели за стол. Давешний младший сержант выдал нам по миске и по ложке, поставил на стол хлебницу, прикрытую бязевой салфеткой (ну, разумеется, портянкой, только новенькой), снял с печи кастрюлю, обмотанную полотенцами. Приподнял крышку, принюхался… расплылся в улыбке.

– Хорош боржгцчец! Ну, разливайте сами, сколько кому надо. В каком звании, пехота?

– Сержант запаса.

– Тогда правила знаешь.

– Дык-ть… Мариш, подставляй.

Борщ и вправду был хоть куда. Отнюдь не сплошное сало плавало в нем, а уваристая мясистая рулька; и картошечка была аккуратно порублена кубиками, и свекла, и морковка, а лук и капусту, похоже, предварительно потомили на сковородке (да, знаю, что не канонический это рецепт, не канонический, но зато вкусно). Только когда я наливал это лакомство Маринке, то обратил внимание, что у нее дрожат руки.

– Что-то не так? – спросил тихо.

– Не знаю, – так же тихо ответила она. – Не могу понять…

Это не было кодовой фразой из знаменитого и сто раз перечитанного романа («В августе сорок четвертого», если кто не въехал), но я вспомнил именно ее – и против своей воли, против объективной расслабляющей реальности – насторожился. Не подавая виду, естественно.

Налил себе, взял ломоть серого, посолил. Нацелился ложкой в борщ. Вот сейчас я подцеплю вкуснятину со дна…

Борщ в миске слегка подрагивал. И даже не слегка. Поверхность его покрывала рябь – круговая стоячая волна, – и в центре миски то и дело вздымался маленький заостренный пик. Я смотрел на это и понимал, что быть такого не может, но оно есть… а потом ступни тоже ощутили вибрацию. Я посмотрел на Маринкину миску – в ней борщ тоже отплясывал. А потом я увидел глаза Маринки – ив них ужас.

– Не предусмотрели, – сказал кто-то сзади.

– Она нас видит, – сказал другой.

И тут, как в Маринкином видении, которое она пересказывала Ирине Тойвовне, все окружающее смялось, как тонкий бумажный лист, и обнажились темно-зеленые пластиковые панели, круглые иллюминаторы, за которыми стремительно проносились верхушки деревьев, – и ровный рокот, который я до того просто отказывался слышать, ворвался в уши. Стол из деревянного стал пластмассовым, и пластмассовыми были тарелки и ложки…

18

Я оглянулся.

Лучше бы я этого не делал, конечно…

Вертолет сел рядом с большим ангаром из гофрированного металла. Маринке велели остаться, а меня, подталкивая в спину, повели ко входу. Оборачиваться не хотелось. Всю дорогу я отводил взгляд, но их жуткие морды все время попадались в поле зрения, то прямо, то в отражениях, и мерещились, даже когда я зажмуривался.

Сразу за дверью была крутая металлическая лестница вниз. Внизу было полутемно и, похоже, жарко. Я стал спускаться. Люк над головой закрылся, и я услышал звук засова.

– Кто здесь? – спросили снизу голосом Джора.

– Это я, Костя.

– Ч-черт… и ты тоже…

– И я тоже, брат.

– А Маринка?

Я спустился на пол. Глаза быстро привыкали к полумраку.

– И Маринка…

– Поня-атно…

Все наши были здесь – кто стоял, кто сидел. Джор подошел к Артуру и без размаха врезал ему в челюсть. Артур рухнул и остался лежать неподвижно.

– …Ну, привезли нас сюда, не сразу в подвал, сначала наверху поставили рядком, и подходит такой… холеный, одни ботинки, думаю, тонн на пять баксов тянут, я уж про галстук помалкиваю… и говорит: так, мол, и так, признавайтесь – кто трогал щит? Ну и на щит этот показывает. На котором мы Маринку несли. Ну, мы руками разводим – типа все трогали, а что, нельзя было? А если острая необходимость? Хорошо, говорит – а кто первый его тронул? Тут Кобетова принялась права качать. Ну, ты знаешь, как она умеет… В общем, ей дали по морде. Без затей. Тогда Артур говорит: вы, мол, не тех поймали, потому что первые, кто в подземелье пробрался, они на машине не поехали – и типа давайте договоримся, я вам все расскажу, а вы нас отпустите… Ну, этот холеный на него посмотрел и говорит: деточка, ты не с того конца базар повел. Если ты не расскажешь все, что знаешь, быстро, вежливо и старательно, то я не то что вас не отпущу, а жить вы все будете ярко, только очень недолго… Ну, Артур и рассказал. Правда, мне он потом заливал, что пустил этих по ложному следу…

– Может, и пустил. Например, случайно, – сказал я. – Ирину Тойвовну он поминал?

– А я не слышал. Его в сторону отвели… Допросили, выдали нам по аэрофлотовскому пайку – ив подвал. Типа ждите, если все подтвердится – пойдете по домам, если нет – сами виноваты.

– И вы все время тут сидите?

– Ну а как… постой, Костя, что-то я в твоем вопросе слышу странное. Что значит «все время»?

– Сколько вы тут сидите? Неделю, больше?

Джор посмотрел на часы.

– Одиннадцать часов. Примерно. Я не сразу…

– Бли-ин! – сказал я. – Как же они нас развели! Вот сволочи…

И рассказал ему о наших приключениях – опустив весь эпизод с Ириной Тойвовной и не упоминая куколку-проводника…

– Да, – согласился Джор, – остроумно. Так вот простенько, шарах по тыкве – и уносите тело. Молодцы…

– Угу, – согласился я. – Не тупые.

– Мягко говоря…

Я встал. Ноги все равно очень болели – будто я много дней шел, и шел, и шел, лишь изредка отдыхая…

– Тут какая-нибудь вода есть?

– Есть, – сказал Джор.

– Я покажу, – вмешался Хайям.

Подвал имел форму жирной буквы «Е». Вполнакала светились лампочки в потолочных плафонах, забранных проволочными решетками. Мы сидели кучкой (и лестница спускалась здесь же) у основания короткой палочки. Хайям же повел меня в конец длинной верхней. Здесь была темно-синяя фанерная выгородка с грязным унитазом и железная раковина с одним краном над нею. Стояла также и табуретка.

– Куда вы шли? – тихо спросил Хайям, когда я, посетив выгородку, разулся, забрался на табуретку и подставил распухшую ступню под холодную воду.

– Все равно не дошли, – так же тихо сказал я.

– Так все-таки?

– Помнишь два столба? И туман?

Хайям помолчал.

– Вот так, да? – сказал он наконец.

Больше он ничего не спросил, а я ничего не добавил. Подержал под струей воды и вторую ногу, потоптался, пошевелил пальцами, обсыхая, надел чистые носки, эти постирал обмылком, отжал и сунул в карман – может, еще пригодятся. Меня этой нехитрой премудрости научили еще до армии, и она мне многажды уберегла мои многострадальные ноги. Передаю эту мудрость вам, не пренебрегайте. Самые простые вещи нередко оказываются крайне полезными.

На обратном пути я присматривался к стенам. Под потолком виднелись отдушины, но пролезть в них могла разве что кошка.

– Я уже смотрел, – сказал Хайям. – В том конце коридора есть дверь. Но она железная и без замка. Во всяком случае, без скважины. С нашей стороны не открыть. Боюсь, что выход тут только один.

– Телекамер не видел?

– Нет. Но мог и не заметить.

– Это да…

Но оказалось, и Хайям, и все остальные не заметили кое-чего гораздо большего, навроде слона. Едва мы вернулись к основной группе, как раздалось негромкое урчание, и стена, что была в торце «короткой палочки», отъехала в сторону. Ударил свет, и в этом потоке света появились трое – в мешковатой униформе, перетянутой ремнями, и в каскетках на головах. Позади них стояло что-то здоровенное, я подумал, танк, но нет, больше танка, укрытое брезентом.

– Встали, – сказал тот, что шел посередине и немного впереди остальных. Когда он подошел совсем вплотную, а меня немного перестало слепить, я его узнал: это был бритый наголо лжеспасатель, стоявший рядом с «капитаном Шараповым»; он сказал нам: «Ни слова, ясно?», его я хотел застрелить первым, если дотянусь до пистолета Шарапова, и это он убил Сергея Рудольфовича…

Мы кое-как встали.

– Видно? – спросил он через плечо.

– Да, видно, – раздался голос из скрытого где-то динамика. Скрытого, наверное, там же, где и камера. – Итак, считаю до пяти…

– Но я правда не понимаю, о чем вы… – Это был искаженный, но вполне узнаваемый Маринкин голос. – Я не понимаю! Объясните мне! Я не могу сказать того, чего не понимаю!

– …четыре…

– Не надо! Пожалуйста, не надо!!!

– Пять. Ульфур…

Бритоголовый молниеносно выхватил из кобуры пистолет и выстрелил.

Маринку провели внутрь ангара. У самых ворот стояло несколько вездеходов и квадроциклов, чуть подальше – катер на воздушной подушке и маленький серебристый вертолет на поплавках и со сложенными лопастями. У стен сгрудились снегоходы – для них был не сезон. А впереди виднелась другая стена, белая и выпуклая, и к небольшой дверце в ней вела приподнятая на полметра над землей гулкая дорожка: два длинных стальных профиля с уложенными поперек дощечками из какого-то красивого, с рельефным рисунком, дерева.

Конвоир постучал в дверь, и она тут же открылась. За Дверью ждала женщина в наряде официантки или горничной: кружевной передник, кружевная наколка на волосах… Она кивнула конвоиру и молча показала Марине: заходи.

Маринка вошла.

Внутри огромного кубического помещения гулял ветер, пахнущий тревожно и свежо, как на берегу моря; доносился мерный шум волн. Громадные камни, обкатанные прибоем, живописно громоздились один на другой, образуя искусственный утес с деревянной площадкой наверху; к ней шла нарочито грубая лестница из бревен и толстых плах. На самом верху, опершись на перила, стоял и смотрел вниз крупный, высокий, очень породистый мужчина лет пятидесяти.

– Давно жду, – сказал он. – Поднимайся. Икка: кофе, пирожные, фрукты – быстро.

Женщина сложила руки перед грудью, поклонилась в полуприседе и юркнула под лестницу – очевидно, там была устроена кухонька с кладовушкой.

Марина стала подниматься, стараясь не торопиться и в то же время не тормозить. Пока что – и это было понятно – другого пути не намечалось.

– Устала? – спросил хозяин, когда она дошагала до самого верха. – Присаживайся. От меня бегать бессмысленно, зато быть рядом со мной – полезно и приятно.

– Вы всем незнакомым женщинам тыкаете? – спросила Маринка.

– Да. У нас, наверху, так принято. Необращалавнимания?

– Что чем выше, тем хамоватее? Как же, обращала. Надеюсь, мне не надо будет делать три раза «ку»?

– Нет. Чувствуй себя свободно. Если хочешь, можешь тоже говорить мне «ты». Кстати, я Саша. Или Александр Петрович, что все равно. Или просто Волков. Как тебе удобнее.

Маринка уселась за столик. Он был из незнакомого полированного полупрозрачного камня.

– Я вас где-то видела, – сказала она.

– Возможно. Но это не имеет значения.

– А что имеет?

– Щит. Ты ПОМНИШЬ ЩИТ?

– Смутно… помню, как Костя его уронил, а я хотела подобрать…

– Зачем?

– Вообще-то в нас стреляли. Кажется, ваши люди.

– А, ну да… Глупо получилось. И хорошо, что все обошлось.

– Все? – горько спросила Марина. – А Сергей Рудольфович? А спасатели?

Волков хотел что-то сказать, но тут по лестнице, быстро-быстро семеня, взлетела служанка с подносом и стала расставлять на столе кофейник, чашечки, блюдечки… Наконец на свое место взгромоздилась фигурная ваза с персиками и виноградом, и служанка, пятясь и кланяясь, исчезла.

– Удобно, – сказал Волков. – Хорошая ведьма – мертвая ведьма…

– Так все-таки? – спросила Маринка.

– Видишь ли, в чем дело… Когда вы каким-то чудом обнаружили эту древнюю крипту, проникли в нее – вы запустили мощный процесс, который, если не взять его под контроль, довольно скоро сделает жизнь на планете невыносимой. А для того, чтобы взять его под контроль, времени у нас очень мало – сутки, скажу это сразу. Если бы крипта так и оставалась закрытой – то никакого пожара бы не было, и мы бы готовились к событиям медленно, аккуратно и незаметно; и уж точно никто бы не погиб. А так… какой смысл щадить тех, кто все равно умрет через неделю или месяц?

– Ум… рет?.. – Маринка поперхнулась печеньем.

– Да. Такое уже было однажды – тридцать девять тысяч лет назад. От той цивилизации не осталось почти ничего – и, пожалуй, совсемникого. Во всяком случае, в наблюдаемом мире.

– И вы так спокойно…

– Чтобы было понятно – мне почти две тысячи лет. Лнезависимо от того, уцелеет ли человечество, я – точно уцелею. Может быть, мне удастся спасти миллионов сто – цвести – и стать у них богом. Это было бы забавно. Но гораздо больше мне хотелось бы сохранить человечество в нынешнем его виде, потому что я успел к нему привыкнуть. Во всех смыслах, от сентиментального до утилитарного. Мне удобно, комфортно, я ничего не хочу менять.

– Две… тысячи? – Маринка помотала головой. – Лет?

– Да. Но я не Христос и не Вечный Жид. Я даже родом из близких мест, мои предки пришли сюда с колесницами хуурагов, а хуураги – это общие предки всех угров, выживших и сгинувших. Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз, после того как мы выиграем наши сегодняшние сутки… Итак, ты, насколько я понимаю, первой взялась за щит?

– Наверное. Я просто не помню этого момента… Нет, что-то помню. Как будто… удар. Белый взрыв. Без звука, только вспышка. В виде звезды…

– Вот такой? – И Волков на салфетке набросал семиконечную звезду с лучами разной длины.

– Похоже. Очень похоже.

– Тогда все становится еще страннее. Потому что обычный человек этого воздействия не вынес бы. Смерть или начисто выжженный мозг. Кто ты, девочка?

– Я? Просто… простоя.

– Расскажи про свою семью.

– Семья как семья. Я да мама. Отец нас бросил… впрочем, он умер уже, спился. Мама… просто мама. Бухгалтер. Что может быть обычнее?

– Ну… многое. Мама больше не пыталась выйти замуж?

– Нет.

– И друзей у нее не было?

– Я в ее личную жизнь не лезла. Как и она в мою.

– Так были или нет?

– Не замечала.

– Бабушки, дедушки, дяди, тети?

– Бабушку одну я помню, очень смутно – совсем маленькая была. Остальных не застала. Нет, родственников нет вообще.

– У вас дома много цветов?

– Цветов?

– Нуда. Комнатных растений.

– Тогда не цветов, а деревьев. Много. Жить почти негде. Пальма, лимон, фисташка, кофе…

– Кошки, собаки, мыши, рыбки?

– Нет. Даже тараканов.

– Ну, сейчас тараканов нигде не встретить… что, кстати, может быть своего рода сигналом… Но об этом мы тоже поговорим потом. Когда покончим с насущными проблемами. Теперь о тебе. Ты по характеру замкнутая или общительная?

– Ни то ни другое. Как сказать… я люблю общаться – со мной не очень любят.

– Почему, как ты думаешь?

– Потому что я колючая. Легко могу обидеть ни за что. Потом ругаю себя, но… В общем, не очень со мной хорошо людям. Неуютненько.

– Но весь мир еще не идет на тебя войной?

– Я понимаю, что мир сошел с ума. Но не до такой же степени.

– Возможно, что миру действительно не выстоять против тебя… Теперь я задам вопрос, а ты прислушайся к себе и только потом ответь, хорошо?

–Ну…

– Предположим, у нас ничего не получится, и мир начнет гибнуть. И люди узнают, что ты всему виной. Им же не объяснить, что ты – только последний штрих, поворот ключа… Так вот: как ты это воспримешь?

– Что они будут обо мне думать такое?

– Да. При этом они ничего не смогут тебе сделать… да и сама гибель мира тебе тоже ничем не будет грозить.

Маринка прислушалась.

– Ничего не чувствую. По-моему, мне все равно. То есть я бы не хотела, чтобы мир погиб…

– Но ты ощущаешь его отдельно от себя?

– Примерно так.

– Ну что же… Все сходится. Хочешь узнать о себе немного нового?

– Даже так?

– Да. Пойдем.