Текст книги "Зеркала Борхеса(СИ)"
Автор книги: Андрей Бондаренко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Там – это…, – тяжело дыша, хрипло выдохнул Зорго. – Пираты! Вся островная бухта заставлена их кораблями!
– Очень хорошо, – улыбнулся дон Борхео, отчего уголки его тонкого рта печально опустились вниз – как у итальянской тряпичной куклы Пьеро. – Поднимаемся на палубу. Аннабель, прихвати подзорную трубу. А вы, сеньор Буэнвентура, клетку с нашей загрустившей птичкой…
Картинка – и без помощи оптического прибора – была предельно-ясной и однозначной. Уютная полукруглая бухта. Скошенная – по отношению к линии горизонта – каменная стена, украшенная аккуратным вулканическим конусом с чёрной спиралью дыма. Искомый пиратский флот, состоявший из двух десятков разномастных двух– и трёхмачтовых морских судов, вставший на якоря в непосредственной близости от скошенной скалы.
– Здорово же их, бедолаг, потрепал недавний ураган! – злорадно усмехнувшись, сообщила Аннабель, наблюдавшая за бухточкой через окуляры мощной подзорной трубы. – Вон, под самой скалой, стоят два полузатонувших фрегата. Думаю, что они здесь надолго заякорились. Когда ещё починятся. Небось, будут штопать паруса, борта конопатить…
– Вии-ть! – неожиданно поддержала девушку повеселевшая китайская пичуга. – Вии-ть!
– Что такое? – насторожённо поглядывая на корабельные паруса, обвисшие бесполезными серыми тряпками, расстроился Зорго. – Ветер куда-то пропал. Раз, и нету. Полностью стих… Не иначе, соратники, ваша пернатая подружка изволила «накаркать». То есть, сглазить…
– Да, это Шань-янь приступила к выполнению поставленной задачи, – оставаясь равнодушно-серьёзным, подтвердил дон Борхео. – Теперь, когда установился полный штиль, пираты никуда не денутся. Никуда не денутся от Божьей десницы, я имею в виду… Интересуетесь, а как же наш доблестный «Король»? Ничего страшного. Здесь присутствует незначительное, но устойчивое морское течение. Дрейфуем себе и дрейфуем. Вы, уважаемый шкипер, куда-то торопитесь? Нет? Вот, и я о том же… Племяшка, открой, пожалуйста, дверцу клетки и выпусти нашу дожденосную пташку на свободу. Пусть немного порезвиться.
Девушка не заставила себя долго ждать.
– Шр-р-р! – уже через полминуты отчаянно захлопали птичьи крылья, и вскоре пёстрая птица, взмыв вверх, превратилась в крохотную тёмную точку в бездонной небесной вышине, а потом, и вовсе, пропала из вида.
– Дождём запахло, – тревожно задёргал носом-картошкой Зорго. – Причём, серьёзным. Уж я-то в этих делах понимаю. Ни одну морскую штормовую собаку съел… Ага, над вулканическим конусом – не пойми и откуда – «нарисовалась» тёмно-сизая тучка. Маленькая, но плотная-плотная такая. Словно коренастый индеец из горного племени чиго… Смотри-ка, расширяется прямо на глазах. Расширяется, расширяется, расширяется. Скоро, наверное, накроет всю Ямайку. Вот же, история. А теперь молнии засверкали – длинные, изломанные, ярко-жёлтые…
Раскаты грома поглотили всё вокруг. Гремели, гремели и гремели. А потом затихли.
– Над островом идёт дождь, – оповестил Алекс. – Вернее, стоит плотная-плотная дождевая завеса-стена, скрывшая всё и вся. И Ямайку, и пиратские корабли. Никогда не сталкивался с таким ужасным ливнем… Слышите?
– Ага, шуршит, – заразительно зевнув в очередной раз, согласился дон Борхео. – Ливень делает своё дело. Скоро по скошенной каменной скале вниз ринутся – с весьма приличной скоростью – серьёзные грязевые потоки. Ринутся и, встретившись с морской гладью, поднимут гигантские волны… Сколько пиратских кораблей потонет? Может, половина. Может, две трети. В любом случае, неплохо.
Сверкнула очередная молния, и…
И рвануло так, что все присутствующие на палубе «Короля» непроизвольно присели на корточки и зажали уши ладонями.
Через несколько мгновений взрыв повторился, бриг резко завалился на бок, а Алекс, неловко упав, ударился головой о корабельный штурвал и потерял сознание…
Он пришёл в себя от серии звонких «шлепков», последовавших один за другим. Сел, непонимающе покрутил головой в разные стороны и поинтересовался:
– Что это шлёпает по воде? И почему стало так жарко?
– Досадная случайность, – неуверенно и чуть испуганно улыбнувшись, сообщила Аннабель. – Вулкан проснулся и принялся активно плеваться раскалённой лавой. Приличные такие «капельки». Каждая объёмом в пару-тройку кубических метров.
– А что случилось с вулканом? Почему он проснулся?
– Одна из молний, случайно угодив прямо в его жерло, спровоцировала внеочередное извержение. Сейчас такое начнётся…
Раздался сильнейший треск-выстрел, словно бы где-то совсем рядом пальнула гигантская пушка, и склон наклонной скалы – прямо на глазах у зрителей – прорезала длинная и извилистая трещина, тут же наполнившаяся чем-то огненно-оранжевым.
– Совсем скоро раскалённая вулканическая лава польётся в море, – невозмутимо резюмировал дон Борхео. – Вода в бухточке закипит. Наваристая уха получится… Всё, друзья, пора заканчивать этот опасный спектакль.
– Что вы имеете в виду?
– Ничего особенного. Те, у кого имеются Зеркала Борхеса, их – в срочном порядке – достают, смотрятся и… э-э-э, эвакуируются.
– А что делают остальные?
– И здесь ничего сложного. Дрейфуют по течению. Молятся Богу. Ждут невероятного чуда… За дело, дамы и господа! Поторапливаемся…
Глава седьмая
Китайский единорог
Алексу снилась весенняя степь – холмистая, нескончаемая, вольная, загадочная.
Вернее, не снилась. Всё, как и обещал достопочтимый сеньор Франсиско Асеведо, Генеральный директор компании «Заветные сны», было настоящим. По крайней мере, ощущалось таковым…
Нынче он звался – «хан Пуш-ниг» и неторопливо скакал – в окружении верных и многократно-проверенных воинов – по нежно-зелёной весенней траве. Иногда под чёрными копытами гнедых и каурых коней тихонько поскрипывали мелкие камушки. Высоко в бездонном голубом небе висели почти неподвижные крохотные точки – могучие степные беркуты, высматривающие добычу.
Степь закончилась. Впереди – насколько хватало человеческого взгляда – простиралась лишь бескрайняя красно-коричневая пустыня.
– Не останавливаться, – велел Алекс. – До заката осталось ещё много времени. Скачем и высматриваем подходящее место для ночлега.
Через некоторое время с северо-востока долетел едва слышимый тревожный гул.
– Что это такое? – насторожился один из нукеров.
– Ерунда, – лениво и беззаботно зевнул сотник О-чой. – Наверное, стадо джейранов. Услышали цокот конских копыт и, наученные горьким опытом, решили по-быстрому откочевать за Сизое нагорье. Обычное дело.
– Думаешь?
– Уверен.
– Может, это подходит основная орда Чингизхана?
– Не думаю. Рано. Без нарочного от разведчиков основная орда никогда не вступит в пески этой малознакомой и страшной пустыни. Великая Яса [19]19
Яса – сборник законов, утверждённый Чингисханом.
[Закрыть]запрещает… А кто нынче разведчики? Наш тумен [20]20
Тумен – десять тысяч воинов, воинская единица, входящая в состав степной армии Чингисхана.
[Закрыть]. Но мы, насколько я знаю, не посылали ни нарочных, ни почтовых голубей. Так что…
– Не продолжай, – прервал сотника Алекс. – Я всё понял. Пожалуй, ты прав, старина… Джейраны, говоришь? Давай-ка, отъедем в сторону.
– Отъедем… Да, они. Или же далёкие грозы шумят.
– Какие ещё – грозы? Небо чистое и безоблачное. Голубое – голубей не бывает.
– В этой мрачной пустыне бывает-случается всякое, – обеспокоенно вздохнул О-чой. – Проклятое место. Наши мудрые предки, по крайней мере, всегда обходили его стороной, резко разворачивая конские табуны на северо-восток. Причём, закладывая солидный крюк – длиной в полноценный зимний период. Мол: – «Только наивные глупцы польстятся на эти глупые россказни о вечнозеленых лугах, лежащих за страшной зыбучей пустыней и глухими чёрными горами…».
– Значит, только наивные глупцы?
– Не лови меня на слове, славный хан. Так считалось раньше.
– Раньше?
– До тех пор, пока великий Чингиз, прозрев, не показал нам, монголам, единственно-верной дороги. Прости и…, и не доноси…
– Донести? – Алекс практически рассердился и даже нервно помахал ногайкой над тёмно-тёмно-гнедой головой своего породистого ханского коня. – На того, кто мне – по сути – заменил отца? За такие слова и мысли – и хребет не жалко переломать в нескольких местах сразу… Ворон! Это не к тебе относилось. Приумерь бег. Молодец, послушный… Значит, О-чой, эти места не милы твоему суровому сердцу, поросшему шерстью степных скакунов и горных яков?
– Не милы, хан. Не гневайся.
– Почему? Нам ли, монголам, бояться пустынь?
– Пустыня пустыне – рознь, молодой хан.
– Может, сотник, ты и прав… Солнышко, кстати, задумало отправиться на заслуженный отдых. Грех – спорить с небесными светилами. Значит, и нам пора – озаботиться мыслями о предстоящем ночлеге… Как тебе вон та лощина?
– Хорошее место, – одобрил О-чой. – Саксаула много. Камни поросли разноцветными мхами и лишайниками – лошадки не останутся голодными. Да и сухой кустарник имеется – хватит на пару сотен весёлых походных костров. А завтра, если Боги разрешат, мы доскачем и до реки Хотан – единственной полноводной на всю эту пустыню.
– Останавливаемся на ночлег, – решил Алекс. – И пусть тот, кто не будет проворен и сноровист, пожалеет о своём появлении на этом свете…
Ханское слово – закон.
Удобная такая вещь. Для тех, конечно, кто понимает. Особенно, если этот «кто-то» находится в движении. То бишь, в пути, которому и конца-края не видно. Вечный путь – стезя настоящего монгола. Единственная и безальтернативная стезя… Если этот путь, вдруг, закончится? То что, собственно, будет? Да, ничего особенного. Ровно то, что и всегда. Не бывает Великого народа – без Великого пути. Нет – Пути? Значит, нет и Народа. Так, только шумное сборище отдельных индивидуумов – жадных, грязных, лицемерных и вырождающихся. Пассионарная теория этногенеза [21]21
Пассионарная теория этногенеза – разработана Львом Гумилёвым и описывает исторический процесс как взаимодействие развивающихся этносов с вмещающим ландшафтом и другими этносами.
[Закрыть]– мать её пассионарную…
На западном склоне лощины загорелись весёлые походные костры.
Почему – именно – на западном? По кочану. Во-первых, так было предписано в авторитетной Ясе. А, во-вторых, так, действительно, было по-умному – по утрам именно западным склонам достаётся больше всего живительного солнечного тепла…
Причём здесь – живительное тепло? Ведь речь, если помнится, шла о знойной пустыне?
Шла, спорить не буду.
О пустыне Такла-Макан. Интересное такое место – непонятное, тайное, загадочное и гадкое – до полной и нескончаемой невозможности. Большая и пухлая дыня, лежащая в самом сердце Таримской впадины, которая – в свою очередь – расположена в районе южного Тянь-Шаня. Вокруг Такла-Макан – только горы и нагорья. На севере – Тянь-Шань. На юге – Куньлунь. На востоке – гоби Лобнора. На западе – Гиндукуш. Весёлое местечко, ничего не скажешь…
Такла-Макан – пустыня зыбучих песков. И природно-климатические условия здесь очень суровы. Жаркие дни сменяются холодными ночами, а суточные перепады температур – зачастую – превышают сорок градусов.
«Такла-Макан» переводится как – «Кто пойдёт, тот не вернётся…».
– И это, действительно, так, – старательно помешивая гладко-оструганной самшитовой дощечкой густое походное варево, лениво кипящее в старом бронзовом котле, нравоучительно вещал О-чой. – Ещё во времена знаменитой китайской династии Тан [22]22
Династия Тан – династия китайских императоров, 618–907 гг.
[Закрыть]здесь путешествовал знаменитый буддийский монах Сюнь Цзан, оставивший обширные письменные воспоминания об этом путешествии. Так вот. По его утверждениям, в центре этой пустыни раньше располагался древний город, в котором проживали отпетые злодеи. Они на протяжении многих-многих лет грабили и убивали всех купцов, а также всех любопытствующих праздных путников, следовавших через Такла-Макан. Даже странствующих монахов не щадили. В конце концов, Небесный владыка разгневался не на шутку. Целых семь дней и семь ночей дули сильнейшие чёрные ветры, и город исчез с лица Земли, словно бы и не было его никогда… Город исчез, а неисчислимые награбленные богатства остались. Золото в слитках и украшениях, различные монеты, драгоценные каменья – всё это до сих пор лежит в сундуках. Но унести эти несметные сокровища, как повествует Сюнь Цзан, невозможно. Мол, если кто-нибудь возьмет что-либо из этого богатства, то сразу же поднимается черный вихрь, человек теряет дорогу обратно, и – обессиленный – погибает среди раскалённых песков… Если же путник попридержит свою природную алчность и положит драгоценности обратно в сундук, то сможет выбраться из пустыни. Конечно, при условии, что непредсказуемый Небесный владыка будет не против…
– Чингизхан не верит во всякие поверья и проклятья, – лёжа на толстой войлочной кошме, загрустил Алекс. – Наоборот, он их старательно и бесстрашно преодолевает. Словно зарок такой дал в юности самому себе – преодолевать, преодолевать и ещё раз безостановочно преодолевать… Значит, монгольская орда стремится в Такла-Макан, чтобы забрать проклятое золото?
– Нет, конечно же, молодой и горячий хан, – с чувством лёгкого превосходства улыбнулся сотник. – Наш Чингиз – по-настоящему Великий вождь, Хан всех монголов, и никогда не страдал мелочностью… Рисковать жизнями своих отважных и верных воинов лишь ради нескольких сундуков с золотом и побрякушками? Или там ради нескольких сотен таких сундуков? Нет, наш Темучин (так его величают старинные соратники, которым это позволено), не такой…
– А какой он? Хан всех монголов? Расскажи.
– Хорошо, Пуш-ниг, слушай… Темучин очень рано потерял отца, познал бедность и даже около года провёл в рабстве, нося колодку – две деревянные доски с отверстием для шеи, которые стягивались между собой. А вся его юность прошла в беспрестанных кровавых схватках с ближайшими соседями. И очень скоро Темучин понял, что есть только один способ прекратить эти бессмысленные братоубийственные войны – объединить все степные племена под одним знаменем. И мало того, что понял, но и составил выверенный план, и начал – неуклонно и целенаправленно – претворять его в жизнь… Постепенно воинские силы Темучина стали расти. Он принимал в свою орду всё новых и новых степных нукеров, совершал планомерные набеги на соседей, захватывая новые земли. Будущего Чингисхана, в отличие от других монгольских и татарских предводителей, мало интересовала военная добыча. Во главу угла он – прежде всего – ставил именно земельные владения и увеличение количества подданных, которые пополняли его армию… И однажды, по ранней степной весне [23]23
Речь идёт о весне 1206-го года.
[Закрыть], на расширенном степном курултае [24]24
Курултай – совет степных кочевников.
[Закрыть], Темучин был единодушно провозглашён Великим Ханом всех монгол и официально получил титул – «Чингисхан». Разрозненные и враждующие между собой кочевые племена навсегда объединились в единое целое… Вскоре на всех степных территориях, подвластных Чингисхану, вступил в силу новый закон – Яса. В Ясе вся кочевая монгольская жизнь строго и однозначно расписана. Ничто не упущено. Ни о ком не забыто. А за малейшие нарушения правил и уложений, обозначенных в Ясе, предусмотрено лишь одно справедливое наказание – смертная казнь… Всё население своей империи мудрый и дальновидный Чингисхан поделил на десятки, сотни, тысячи и тумены. Так степные кочевники из разных родов и племён стали единым народом, подвластным воле Великого Хана… После этого Чингисхан организовал и осуществил легендарные походы в Китай, Среднюю Азию, на Кавказ и в Восточную Европу. Были уничтожены и порабощены такие древние государства, как империя Хорезмшахов, Китайская империя и Багдадский халифат… Теперь пришла очередь легендарных и богатейших индийских княжеств. Монгольская орда должна, преодолев пустыню Такла-Макан и горы Гиндукуш, повернуть на юго-восток. После этого путь в сказочную Индию будет открыт… Чингиз не успокоится, пока под его Властью не окажется весь земной Мир. Только так, по его мнению, можно навести всеобщий стройный порядок, и прекратить – раз и навсегда – бессмысленные и кровопролитные войны… Всё, рисовая похлёбка готова. Можно насыщаться, восстанавливая растраченные за день силы. Сейчас, только пододвину котёл поближе к походной кошме… Кушай, мой небесный хан.
– Можно и насытится, – извлекая из котла – с помощью острого кинжала – баранью бело-розовую лопатку, согласился Алекс. – Только, вот, сотник… Мне показалось или, действительно, в твоём голосе промелькнула тень сомнения? Ну, когда ты говорил о предстоящем индийском походе?
– Нет, не показалось, – тяжело вздохнул О-чой. – Тяжёлые и серые предчувствия терзают меня, недостойного…
– И с чем они, эти серые предчувствия, связаны? Говори, сотник, всё – как оно есть, ничего не утаивая. Мы сейчас одни. Никто не услышит.
– Хорошо, светлый хан. Будь по-твоему… Монгольская орда очень устала. Очень, очень, очень. Сколько лет прошло в бесконечных походах – и не сосчитать. Необходим отдых – и людям, и лошадям. А тут – вместо долгожданного отдыха – новый поход. Да ещё какой. Ладно – эта Такла-Макан. Преодолеем. Не впервой. Настоящего монгола, как известно, пустыней не испугаешь. Но потом начнётся Гиндукуш – очень высокие, скалистые и, главное, голодные горы. Голодные, в первую очередь, для лошадок. А ещё там очень-очень холодно, постоянно дуют ледяные ветра, а на перевалах метут снежные метели. Много отважных нукеров и их верных коней останется навсегда в тех не ласковых горах – спать вечным сном. Очень много… Ладно, спустились-таки с гор. Успешно переправились через полноводную реку Инд и двинулись на юг, к голубому и заманчивому морю. Но и там монгол не будет ждать ничего хорошего. Тот же буддийский монах Сюнь Цзан предостерегает в своих пергаментах, мол: – «В тех южных индийских краях – и днём, и ночью – очень жарко. А воздух насквозь пропитан водой…». Помнишь, ясноликий хан, как четыре Больших Солнца тому назад мы ходили с набегом на северо-запад – усмирять непокорные славянские племена?
– Конечно, помню, – неуютно передёрнул плечами Алекс. – Очень упрямые и гордые люди. Да и в смелости этим рослым бородачам не откажешь.
– А помнишь, как один раз мы с тобой – совершенно случайно – зашли в их славянскую избу для омовений, именуемую – «баней»?
– И это помню. Ужасное и злое место. Дышать совсем нечем. Сплошной жар и белый горячий пар, затыкающий горло – словно ком китайской плотной ваты… Бр-р-р!
– И я про то же, – брезгливо поморщился О-чой. – В таких жарких избах только пленённых лазутчиков хорошо пытать… Так вот. Вся эта Индия – одна сплошная русская баня. Плохо там будет степным монголам и их мохнатым лошадкам. Очень плохо… Это я ещё не говорю об ядовитых тварях и гадах, водящихся в тех влажных и болотистых местах. Причём, в избытке немалом.
– О каких – гадах и тварях?
– О всяких. И о ползающих. И о прыгающих. И о летающих…
– Странное дело, – не забывая с аппетитом поглощать нежную баранину, пробормотал Алекс. – Неужели, некому предостеречь великого Темучина? Уговорить его – отложить этот опасный индийский поход? Хотя бы на некоторое время?
– Некому, мой хан. Ты же сам говорил недавно, мол: – «Чингизхан не верит во всякие поверья и проклятья. Наоборот, он их старательно и бесстрашно преодолевает. Словно зарок такой дал в юности самому себе – преодолевать, преодолевать и ещё раз безостановочно преодолевать…».
– То есть, он не прислушается ни к чьему совету? Кто бы этот совет ни высказал?
– Я такого не говорил, – засмущался сотник. – Если это предостережение прозвучало бы из уст Небесного владыки. Или же было бы передано его Посланником… Тогда, конечно, Темучин послушался бы. Может быть…
– Передано Посланником? Кого ты имеешь в виду?
– Единорога, мой светлейший хан. Китайские мудрецы утверждают, что именно единороги извещают-передают смертным высокую волю Небесного владыки.
Алекс, позабыв про недоеденную пахучую баранину, задумался. Вернее, погрузился в воспоминания…
Степь – она бесконечна. Тянется – от Большого моря на востоке – почти до Солёных западных озёр, за которыми начинаются каменистые предгорья, постепенно переходящие в высокие и неприступные горы.
Мудрые дервиши, изредка приходящие с юго-востока, говорят, что в стародавние времена степь не была такой бескрайней. Мол, когда-то на севере вовсю шумели дремучие и непроходимые леса. Высокие такие, густые-густые и тенистые.
Давно это было. Несколько сотен Больших Солнц тому назад. Много воды утекло – по руслам степных рек и ручьёв – с тех пор.
А потом степные ханы, посовещавшись, решили: – «Будем изводить, не ведая жалости, все бесполезные леса, мешающие нашим быстрым скакунам, под корень. Сожжём их!».
И началась жаркая и весёлая потеха. Потеха – отчаянная, безо всяких правил и дурацкого благородства… Леса – за многие годы упорных трудов и борьбы – безоговорочно сдались. Вернее, отступили далеко-далеко на север. Преследовать их не стали. Зачем? Там, на дальнем и загадочном севере, очень уж морозно зимой. Даже для выносливых и лохматых монгольских лошадок – избыточно холодно.
Да и польза от лесов, как выяснилось со временем, немалая. Славянские народы, проживавшие в тех дремучих северных лесах, до сих пор и регулярно платят степным нукерам богатую дань – тёплыми пушистыми мехами, вкусным копчёным мясом и различными изделиями из древесины, нелишними в хозяйстве.
Впрочем, Алекс (будем называть его в этой части повествования – «хан Пуш-ниг»), с северными лесами был знаком мало, только вскользь. Лишь два раза – во время плановых монгольских набегов – доходил до их мрачных границ.
Пуш-ниг – по рождению – был ханом. Нет, конечно же, не Великим. Но и не маленьким. Ханом средней руки – со всеми вытекающими и втекающими последствиями, благами и обязанностями.
Какова была численность его родовой орды? Трудно сказать. Коней и баранов – без счёта. Крепких воинов – порядка сорока пяти тысяч. Были ещё, конечно, женщины, старики, дети, подростки, рабы и рабыни. Но их – как коней и баранов – никто и никогда не считал. Зачем? Они же не умеют держать в ладонях рукояти боевых мечей и стрелять из тугих луков…
Его родовая орда кочевала по широкой степной долине, зажатой между двумя высоченными горными хребтами, от одной могучей реки – до другой. Вернее, она кочевала здесь – под предводительством легендарных предков Пуш-нига – уже многие сотни и тысячи Больших Солнц. Естественно, не считая времени, затраченного на славные боевые походы в далёкие иноземные края.
Эта долина так и именовалась – «Пуш-долина». Назвали её так ещё в незапамятные времена, в честь знаменитого прапрапрадеда Пуш-нига. В ширину – между горными хребтами – восемнадцать конных переходов. В длину – между великими реками – более ста восьмидесяти.
Простор. Свобода. Воля…
Славное место – Пуш-долина. Степь, медлительные и задумчивые речки, звонкие весёлые ручейки, круглые озёра – глубокие и мелкие – наполненные до самых краёв хрустальной, идеально-чистой водой.
Степь, она разная. На западе – ровная, с отдельно-стоящими покатыми древними курганами, пахнущая горькой полынью. На востоке – многочисленные холмы и холмики, местами заросшие колючими кустарниками, светло-жёлтая едкая пыль, навязчиво лезущая под одежду.
На западном краю долины хорошо зимовать – снега там выпадает мало, северные ветра особо не зверствуют. На восточном же зимой трещат лютые морозы и – многие дни-недели напролёт – метут, по-волчьи завывая, вьюги, метели и пороши.
Зато в восточных степях просто замечательно весной – там из земли, щедро-пропитанной растаявшими белыми снегами, гораздо раньше, чем в западных пределах, вылезает первая сочная травка.
В степи – и на западе, и на востоке – всегда восхитительно пахнет: утренней свежестью, полевым разнотравьем (зимой – сеном), лёгкой горчинкой, колодезной водой и нежданной тревогой.
А чем – конкретно – пахнет в степи?
Глупый и никчемный вопрос. В степи, как всем хорошо известно, пахнет степью. Не более того…
Когда Пуш-нигу исполнилось пятнадцать Больших Солнц, погиб его отец. Так, вот, случилось. Бывает. В степи – всё и всякое – бывает.
Неожиданно взбунтовались коварные лесные славяне, проживавшие где-то на далёком северо-западе. От Великого Хана поступил строгий и однозначный приказ: – «Усмирить и наказать!».
Половина родовой орды, объединившись с другими монгольскими отрядами, послушно отправилась на северо-запад.
Бунт, как и всегда, был жестоко подавлен. Орда привезла в Пуш-долину много богатых военных трофеев, главным образом – золотые и серебряные монеты, изящные женские украшения с яркими самоцветами, меха, холщовые мешки с пшеницей, глиняные горшки со сладким мёдом, новых умелых рабов и молоденьких симпатичных рабынь.
А, вот, отец Пуш-нига в родовую долину не вернулся, меткая славянская стрела пробила ему – насквозь – жилистую шею.
Он умер почти сразу, не мучаясь. Почётная и желанная смерть – для настоящего степного воина…
Пуш-ниг был в ханской семье единственным сыном. Поэтому он – в полном соответствии с монгольскими традициями – и стал новым полновластным ханом родовой орды. Так было положено – издревле.
В качестве главного советника к Пуш-нигу был назначен (он самолично и назначил), многоопытный и мудрый сотник О-чой – старинный боевой товарищ погибшего отца.
Примерно через полгода – после получения Пуш-нигом высокого ханского статуса – О-чой заявил:
– Хан, ещё не познавший женщину, не может считаться полноценным ханом. Пришла пора, мальчик, становиться настоящим мужчиной.
Той же ночью в белую ханскую юрту Пуш-нига вошла Минга, предпоследняя жена О-чоя, женщина шустрая, симпатичная и опытная.
Пуш-ниг быстро выполнил то, что от него требовалось и, отвернувшись, крепко уснул.
Утром, во время скромного степного завтрака, сотник был непривычно хмур и задумчив.
– Что-то случилось? – спросил молодой хан. – Опять взбунтовались подлые лесные славяне?
– Нет, на севере всё спокойно.
– Что же тогда? Я прошлой ночью вёл себя недостойно – для звания настоящего мужчины?
– И здесь всё было хорошо… Но Минга считает, что ты, хан, не получил от общения с ней никакого удовольствия. Ни малейшего… Это так?
– Не знаю, сотник. Я ничего не почувствовал. Ну, как будто поужинал непривычной пищей, не более того.
– Это очень плохо, – запечалился О-чой.
– Почему?
– У мужчины, который не получает от сношения с женщинами удовольствия, не бывает, как правило, детей… Бездетный хан? Это грозит серьёзными, разнообразными и многочисленными неприятностями. Например, напыщенные и излишне-гордые старейшины нашей орды могут обратиться к Верховному Хану с нижайшей просьбой – поменять родового хана. Высший Закон это разрешает.
– Что же теперь делать? – слегка забеспокоился юный Пуш-ниг.
– Будем менять женщин. Искать ту, которая подойдёт тебе. Ту, которая сможет зачать от тебя ребёнка…
С момента того знакового разговора прошло-минуло около девяти с половиной Больших Солнц. Прошло и прошло. Бывает…
За это время в белой юрте Пуш-нига побывало множество женщин – и его законные монгольские жёны, и молоденькие китайские наложницы, и иноземные белокожие блудницы. Сколько всего их было? Может, пять сотен. Может, вдвое больше. Какая разница?
Но ничего – ровным счётом – не изменилось. Ни-че-го. Пуш-ниг, усердно выполняя свою мужскую работу, не испытывал при этом ни малейшего удовольствия, а женщины – коварно и упорно – не желали беременеть.
Однажды О-чой исчез на десять Маленьких Солнц – уехал в Дикую степь, лежавшую за Южным горным хребтом. Южный хребет – место злое и неприветливое, не каждого пропускающее – туда и обратно.
А в Пуш-долину – на печальном малиновом закате – сотник вернулся не один. За его широкой спиной, на крупе каурого коня, восседала хрупкая женщина, полностью укутанная в плотное чёрное покрывало. За худенькими плечами женщины висел объёмный кожаный мешок.
Введя незнакомку в ханскую юрту, О-чой известил:
– Это – Гульча, шаманка из Дикой степи.
Женщина, аккуратно пристроив кожаный мешок рядом с входным пологом, сбросила чёрное покрывало на войлочный пол ханской юрты.
Пуш-ниг невольно вздрогнул и брезгливо поморщился. Перед ним стояла уродливая старуха – низенькая, горбатая, оборванная и совершенно-седая. По тёмно-коричневому лицу пожилой женщины змеились многочисленные глубокие морщины, а её крючковатый и длинный нос был щедро утыкан лиловыми и тёмно-сизыми бородавками.
– Сотник, ты окончательно сошёл с ума? – возмутился Пуш-ниг. – Хочешь, чтобы я переспал с этой древней и грязной развалиной? У неё же белые вши ползают в волосах!
– Точно, вши. Жирные, жадные, злые и очень кусачие, – печально вздохнув, подтвердила старуха, – Переспать? – продемонстрировав чёрный беззубый рот, язвительно захихикала. – Было бы неплохо, мой степной светлый хан…
– Хватит! – рассерженно прикрикнул О-чой. – Не бери, уважаемая Гульча, лишнего на себя… О чём я тебя просил – там, возле бездонного Солёного озера?
– Внимательно – скрытым оком – посмотреть на ладони молоденького и симпатичного хана.
– Ещё?
– Заглянуть в его раскосые чёрные глаза. До самого донышка.
– Ещё?
– Ну, не знаю…, – задумалась шаманка. – А, вспомнила! Пророчество сделать о молодом степном хане. То есть, о его дальнейшей жизни и Судьбе… Правильно?
– Верно излагаешь, – подтвердил сотник. – Так приступай, старая. Чего же ты ждёшь?
– Жду, когда ты, кривоногий и любопытный жеребец, выйдешь из юрты. Кстати, переставь масляные светильники поближе к ханской кошме.
– Не понял…
– Так надо, – грозно нахмурилась старуха. – Пророчества, они не любят лишних ушей. Со мной должен остаться только тот, кому я нужна… Светильники-то переставь.
– Но, ведь…
– Выйди, О-чой, – велел Пуш-ниг. – Выйди и не обижайся. Так надо.
– Хорошо, выйду. Только сперва светильники переставлю…
Когда они остались вдвоём, шаманка подошла к своему кожаному мешку и, предварительно дёрнув за тонкий шнурок, извлекла на белый свет плоский берестяной туесок. После этого она, надсадно и утробно кряхтя, присела на корточки напротив Пуш-нига и, резко вскинув седую голову, заглянула ему в лицо.
«Какие у неё потрясающе-красивые глаза!», – мысленно восхитился Пуш-ниг. – «Молодые, ярко-голубые, насмешливые…».
Пристроив туесок на войлочном полу рядом с собой, старуха попросила:
– Дай-ка мне ладонь, степной хан… Да не ту, глупый, левую. Сейчас посмотрим на твой Путь.
Минут пять-шесть поглазев на мужскую ладонь, шаманка, задумчиво покачав вшивой седовласой головой, сообщила:
– Непростой ты человек, молодой степной хан. Намучаюсь я с тобой. Ох, и намучаюсь… Ладно, тогда поступим по-другому.
Она, сняв круглую крышку, принялась доставать из берестяной коробочки самые различные предметы: скляночки, баночки, связки разноцветных птичьих перьев, сушёных лягушек, крылья летучих мышей, кривые жёлто-коричневые клыки неизвестных зверей…
Часа два с половиной старуха старательно колдовала над Пуш-нигом – заставляла глотать всякие горькие и сладкие снадобья, рисовала на его безволосой груди – остриём чёрного клыка – хитрые и изысканные узоры, давала нюхать змеиные головы, махала перед его лицом – словно китайским веером – крыльями летучих мышей, ну, и так далее…
