Текст книги "Дело о заикающемся троцкисте (Агентство 'Золотая пуля' - Сборник новелл)"

Автор книги: Андрей Константинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Однако я на сто процентов была уверена, что им окажется Сергей Максимович Боревский.

Кстати, на Зудинцева известие о причастности Боревского к делу директрисы оказало куда больший эффект, чем на меня. Он просто обалдел и пребывал в таком состоянии почти десять минут. В этом состоянии ничего не стоило убедить его в том, что заниматься расследованием нападения на юриста мне просто суждено судьбой. Делу помогли два-три пламенных взгляда, летняя майка с глубоким вырезом и предложенный кофе. Раздобыть рецепт у людей знающих я так и не смогла, поэтому отыскала в Интернете самый навороченный рецепт с кучей пряностей, включая перец. Так как сама я люблю все острое, то черного перца не пожалела.

В результате кофе отдавал (с моей точки зрения) ароматом супа-харчо, но кто их, кофеманов, знает? Может, так и должно быть. Во всяком случае, Зудинцев был очень доволен. Отхлебнув предложенный напиток, он уставился на меня во все глаза. Выражение лица у него при этом было несколько непонятным. Думаю, что оно означало крайнюю степень восторга.

В разгар кофейных страстей пришел Каширин. Он принес материалы, которые его просил поднять Зудинцев,– все, что было у нас в справках, архивах и сводках, касательно преступлений и правонарушений вокруг детдомов. Выяснилось, что в одном из детдомов года два назад случилась неприятная история: руководство и пара воспитателей были пойманы на квартирных махинациях. Проще говоря, обманным путем переоформляли квартиры юных воспитанников на подставных лиц, а после продавали. К ответственности были привлечены три человека: директор, старший воспитатель и жена директора нотариус по профессии. Однако вот любопытное совпадение: аккурат в том же месте и в то же самое время обычной воспитательницей работала Алла Николаевна Михайленко, в девичестве – Золотарева.

Правда, тогда она ни в чем замешана не была. А может, просто была хитра и не попалась.

У меня голова пошла кругом. Старые грешки, махинации с квартирами, подпольный бордель, растраченные деньги!

Не слишком ли много для одной, даже очень энергичной, но все-таки женщины?

Пролить свет на все эти тайны могли лишь двое известных мне субъектов. Первый – нотариус Боревский, чья подпись стояла на документах квартирных сделок.

Но Сергей Максимович в настоящее время валялся в больнице под неусыпным наблюдением врачей и контролем правоохранительных органов. В себя он еще не пришел и вряд ли мог мне чем-то помочь.

Второй человек – Алла Николаевна Золотарева. Она как раз находится в добром здравии, и дар речи у нее присутствует. Вот только захочет ли она им воспользоваться в мою пользу? Но попробовать стоит. Значит, вечером звоню директрисе, назначаю встречу и предлагаю откровенно все рассказать. В противном случае придется... Что придется, я пока еще не придумала. Единственное, в чем я была уверена, так это то, что Золотарева будет сопротивляться.

***

Алла Николаевна не сопротивлялась.

Два дня к телефону в квартире Золотаревой никто не подходил. Мобильник ее был отключен. На работе, судя по словам персонала (который, кстати, прекратил голодовку), она не объявлялась. Я попросила сотрудников передать директрисе мой номер телефона и просьбу связаться как можно скорее. Прошел еще один день. Директриса словно сквозь землю провалилась. Зудинцев хмурился и пытался нервно покусывать ус. Это ему не удавалось, и он хмурился еще больше. Оставлять охмуряемого мужчину в таком состоянии я не могла. Поэтому предприняла отчаянные меры и поехала к директрисе домой.

Звонок истошно пиликал хабанеру, однако мне никто не открывал. Совсем недавно так уже было – с моим соседом.

Я вспомнила Боревского с проломленной головой в луже крови, и мне стало не по себе. Может, все не так плохо? Может, Золотарева просто кого-то боится и поэтому не отвечает на звонки?

– Алла Николаевна, откройте, это я, Нонна,– заорала я, со всей силы колотя кулаком в дверь. Обитая вишневым кожзаменителем дверь отзывалась мягким стуком, но не поддавалась.

В этот момент щелкнул замок соседней двери.

– Чего надрываешься?!– на площадку выползла тетка неопределенного возраста – в халате, тапочках и фартуке, классическая соседка.

– Да вот, договорилась с Аллой Николаевной о встрече на сегодняшний день, а дверь никто не открывает.

– Когда договаривалась?– спросила тетка.

– Где-то неделю назад.

– Уехала она. Вчера. Думаю, далеко и надолго,– сообщила соседка.

Вот это новость! Когда мы разговаривали с Аллой Николаевной, она и словом не обмолвилась, что собирается уезжать. Наоборот, предлагала звонить в любое время, говорила, что по вечерам дома сидит. Значит, случился какой-то форс-мажор.

– А почему вы думаете, что она далеко и надолго уехала?

– Ты ей кто?– требовательно вопросила тетка.

– Племянница,– не моргнув солгала я.

– Так вот, племянница, тетя твоя с такими чемоданами уезжала, что в них всю квартиру можно было впихнуть! Не на уик-энд же ей с таким добром ехать! Дважды вниз спускалась на лифте, чемоданы таскала. Я в окошко видела, как она в машину садилась.

Я решила идти ва-банк.

– Ой, какая жалось! Какая тетя Алла рассеянная! Понимаете, она мне должна была документы передать, очень важные. А сама уехала. Что же мне делать теперь? А ключи она вам случайно не оставляла? От квартиры? Ну там, чтобы цветы поливать или кошку кормить?

Тетка с подозрением посмотрела на меня.

– Слушай, племянница липовая, ты должна была знать, что у твоей тети Аллы на шерсть была аллергия, а цветов она дома сроду не держала.

Пробормотав что-то типа того, что когда-то давно тетя была страстной цветоводкой и любительницей животных, я бросилась вниз по лестнице, забыв попрощаться с прозорливой дамой. Так, значит, Алла Николаевна покинула сцену. Наверняка кто-то из детдомовского персонала стукнул ей о том, что я узнала о связи Золотаревой с Боревским.

От образа оскорбленной в лучших чувствах дамы не осталось и следа. На ее месте появилась хладнокровная расчетливая аферистка. Мошенница, завладевающая квартирами детдомовских детей и продающая их с помощью ловкого нотариуса Боревского. Неизвестно, сколько еще квартир было оформлено и продано таким путем. Господи, Боревский бы очухался, что ли!

В коридоре Агентства меня встретил Зудинцев. В одной руке он держал чашку с кофе, другую пытался всунуть в рукав пиджака.

– Нонна, где вы пропадаете! Собирайтесь, поехали в больницу! Знакомые опера сообщили, что Боревский пришел в себя и в состоянии разговаривать!

***

Домой я добралась только поздно ночью. Модестов уже сладко посапывал, потому бойкот соблюдать не пришлось.

У меня бы не хватило на это сил. Я прошла на кухню, налила себе кофе, плюхнулась за стол и сжала руками ноющие виски. События сегодняшнего вечера кружились, как во взбесившемся калейдоскопе.

...Поймав "частника", мы с Зудинцевым рванули в больницу. В палату нас пустили беспрепятственно, но предупредили, что утомлять больного не стоит.

По словам знакомых Зудинцеву оперов, поначалу юрист ни в какую не хотел идти на контакт. Объявил, что понятия не имеет, кто и за что его ударил. Тут-то и помогла информация о махинациях с квартирами. Ею Зудинцев поделился с операми, а те своевременно эту "домашнюю заготовочку" применили. Боревский не обладал выдержкой молодогвардейца – он сдался и начал говорить. К тому времени, как приехали мы, правоохранительные органы свой сеанс работы окончили и уступили место нам. Если, конечно, больной захочет беседовать с представителями СМИ. Как ни странно, больной захотел.

Сергей Максимович Боревский лежал в одиночной палате, чистой и светлой.

Выглядел он не очень. Замотанная голова делала его похожим на красного командира, раненного в бою. Белые бинты подчеркивали бледность лица и темную щетину. Словом, выглядел он как мученик на исповеди. И исповедоваться тоже начал с места в карьер.

...С Аллой Золотаревой Сергей Боревский был знаком еще со школьной скамьи.

Они вместе отучились все десять положенных лет. К концу девятого класса долговязый симпатичный отличник Сергей вдруг заметил, как похорошела его тихоня-одноклассница Аллочка. В выпускном классе между ними завязался страстный роман.

Правда, после окончания школы он сразу завершился: Алла поступила в педагогический, Боревский – на юридический факультет. Какое-то время они еще поддерживали отношения, но потом Алла вышла замуж, и общение прекратилось. Сергей тоже вскоре обзавелся семьей и почти перестал думать о школьном романе. Тем больше удивился он, когда приблизительно год назад Алла неожиданно ему позвонила. Поболтали, повспоминали, перемыли косточки общим знакомым, договорились встретиться.

– Когда мы встретились, мне сразу бросилось в глаза, как изменилась Алка.

Она стала какой-то жесткой и стервозной.

Раньше в ней этого не было. Но когда она предложила мне поучаствовать в одном прибыльном дельце и объяснила, что это за "дельце", я просто обалдел!

"Дельце", предложенное Боревскому школьной подружкой, действительно было, мягко скажем, неординарным. Она предложила ему переоформлять квартиры малолетних воспитанников детского дома на нее саму и других лиц, а затем продавать.

– Я был поражен той наглостью и цинизмом, с которым она мне это предложила! Мне бы никогда в голову подобное не пришло!– горячился Боревский.

– Почему же согласились?

– Ну... я был на мели...– сник нотариус.– Кроме того, Алка с детства обладала даром убеждения. Она убедила меня, что детям гораздо удобнее жить без забот в детском доме, где о них пекутся воспитатели и персонал. Она обещала, что часть денег, вырученных от продажи квартир, пойдет на обустройство "Детского вопроса".

Мне стало смешно. Детский сад какой-то! Отмазки были жалкими и неубедительными. С первого взгляда понятно, что Боревский польстился на почти дармовой солидный доход. А Аллочка с ее даром убеждения просто втолковала ему, что все запросто сойдет с рук. Нотариус почувствовал, что ему не верят.

– Я ее боялся. Алка стала такая... циничная. Она бы ни перед чем не остановилась,– зачастил он.

– Она вам угрожала?– спросил Зудинцев.

– Не напрямую, она для этого слишком умна. Иногда только так выразительно смотрела... Но мне все было понятно.

Она даже заставила меня снова стать ее любовником.

– Ого! Ничего себе дар убеждения!– не удержался Зудинцев. Я попыталась сгладить этот несколько бестактный выпад.

– Неужели же ее начальство было не в курсе событий? Тот же Коркин – он растрату разглядел, а такие аферы – нет?? Или вы так лихо маскировались?

– Коркин?– Боревский взглянул на нас и вдруг расхохотался, но тут же закашлялся – Кор... кин... кха... кха. Вы что, ничего не знаете? Да Коркин же и руководил всей этой аферой!

Картина, нарисованная Боревским, была настолько проста, что нам оставалось только удивляться, как нам самим это в голову не пришло. Нет, идея о переоформлении и продаже квартир принадлежала, собственно, Золотаревой. Она помнила историю, свидетельницей которой оказалась еще будучи воспитателем два года назад. Аллочка пришла в восторг от того, как быстро можно обогатиться, кроме того, она просчитала все недочеты той аферы и была уверена, что уж она-то таких промахов не допустит. Прежде всего она заручилась поддержкой и помощью Коркина. Это было сделать несложно – Юрий Самуилович оказался человеком жадным. Он согласился обеспечивать необходимое прикрытие – тем более что ничего особенного от него и не требовалось: просто не замечать очевидных вещей да где надо "прикрывать" директрису.

– Сколько квартир было переоформлено и продано за время вашего... успешного сотрудничества?

– Семнадцать. Семнадцать квартир.

Четыре из них были проданы сотрудникам "Детского вопроса" по смешным ценам.

Остальные разошлись дороже.

– Хорошо, с этим ясно. Перейдем к более животрепещущему вопросу. Кто и за что пытался вас убить? Может, Золотарева и Коркин нашли другого юриста, вы стали не нужны и вас решили ликвидировать?– продолжал светскую беседу Зудинцев.

Боревский задумался. С моей точки зрения, эта теория выглядела несколько бредово. Чего ради директриса и чиновник вдруг начнут искать нового юриста?? Зачем им лишние уши? Да и юрист, у которого бы отняли такой лакомый кусок, мог попытаться отомстить и заварить кашу. Зудинцев продолжал задавать вопросы.

– А может, вы увидели или узнали что-то такое, о чем вам не нужно было знать? Ведь я по вашей реакции понял, что вы знали человека, который на вас напал. Он как-то связан с "Детским вопросом", не так ли?

Неожиданно Боревский побледнел. Не знаю, как это возможно, но он стал синевато-белым и почти прозрачным, как тетрадный лист.

– Да, я знаю того, кто на меня напал.

Я несколько раз видел этого мальчика в "Детском вопросе". По-моему, это один из воспитанников старшей группы. И мне кажется, я знаю, из-за чего меня хотели убить. Я действительно узнал кое-что, о чем мне знать не полагалось.

Дальше мы с Зудинцевым уже не перебивали, слушали, затаив дыхание. Оказывается, директриса и Коркин имели навар не только с торговли детскими квартирами. Они не брезговали торговать и самими воспитанниками. Нет, они не продавали детей за границу. Они просто устроили под прикрытием детдома подпольный бордель.

Наиболее симпатичных девочек и мальчиков "сдавали в аренду" обеспеченным извращенцам.

– Я узнал об этом случайно. Просто как-то раз пришел не вовремя к Алле на работу и подслушал ее разговор с клиентом. А потом увидел этого клиента. Зовут этого человека Валерий, фамилия – Петрушенок, кличка в определенных кругах – Валерка-педофил. Он известен своей нетрадиционной ориентацией, предпочитает маленьких мальчиков. Причем есть у него пунктик – все свои сексуальные упражнения с малолетками он записывает на видео. Я слышал их разговор и понял, что Петрушенок рассматривает фотографии и договаривается о цене. Догадаться, о чем они говорят, было немудрено. Когда Петрушенок вышел из кабинета, Алла вышла его провожать и заметила меня. Она тогда не подала виду, но я видел, что она была весьма раздражена моим несвоевременным появлением.

Дальше из любопытства Боревский решил выяснить правоту своей теории.

– Я решил прозондировать почву. Назначил Алле свидание у меня дома. Она пришла. Я накрыл ужин при свечах, мы выпили крепкого вина, и я попытался аккуратно выведать у нее правду. Говорил намеками, ни о чем конкретно не спрашивал. Но, видимо, Алла о чем-то догадалась. Она как-то странно посмотрела на меня, но так ничего и не рассказала.

И после этого перестала мне звонить.

Я пару раз пытался до нее дозвониться, но не смог.

Вскоре Боревский узнал об отстранении Золотаревой. Сама она в его жизни так и не объявилась. Мы вплотную подошли к роковому дню.

– В тот вечер я собирался побыть дома один и никого не ждал. Собрался наполнить ванну, включил воду. Тут позвонили в дверь. Я глянул в глазок там был мальчик, которого я часто видел в детдоме. Он сказал, что пришел от директрисы, у него есть срочное поручение.

Я его впустил – не было оснований не доверять его словам. Провел в кухню, налил кофе. А мальчишка сразу начал угрожать – мол, о Петрушенке мне нужно забыть, и срочно, в противном случае мне будет худо. Представляете передо мной, здоровым мужиком,– тут Боревский расправил свои костлявые ключицы,– сидит какой-то шкет и хорохорится. Угрожает.

Я велел ему убираться и не вмешиваться в дела взрослых. Велел в очень резкой форме. Сам встал и пошел к выходу. Это и было моей ошибкой. В коридоре, напротив двери в ванную, я почувствовал, как мне дали по затылку. Было очень больно.

А потом я отключился.

Очнулся нотариус через несколько минут, однако в квартире уже никого не было. Впрочем, рассудок ненадолго вернулся к Сергею Максимовичу – он понял, что не в состоянии дойти до двери или до телефона. С трудом он дополз до ванны и вытащил душевой шланг, надеясь, что соседи заметят пятна на потолке, вызовут "аварийку", и его обнаружат.

Вода полилась на пол. Боревский потерял сознание.

– То есть вы уверены, что на вас напали из-за того, что вы разведали о... борделе?– уточнил Зудинцев.

– Думаю, да.

Я чувствовала некоторое разочарование. На протяжении всего рассказа я ждала подтверждения своей гипотезы о борделе в клубе "Серебряная Незабудка". Однако нотариус ни словом о нем не обмолвился.

Существование борделя оказалось правдой. Только это был не тот бордель, который мне нужен.

– А разве у них не было совершенно официального клуба, в котором действовал подпольный бордель?

– Впервые об этом слышу,– удивленно захлопал глазами Боревский.

Следующий визит – незапланированный – мы нанесли к Юрию Коркину.

Увы, чиновника на месте не оказалось.

Жаль. На свежих впечатлениях беседа с ним была бы еще увлекательнее. Ну ничего, не все сразу.

По дороге домой мы с Зудинцевым пытались представить, куда Золотарева девала деньги. Я все еще не могла до конца осознать, что можно быть такой интеллигентной, милой, обаятельной женщиной – и одновременно такой расчетливой, беспринципной и бессердечной гадиной.

– Куда она девала деньги? Я же была у нее дома – обычная квартира, ничего выдающегося. И вы меня никогда не убедите, что привлекательная женщина все деньги прятала в чулок, ничего не тратя на себя.

– Ну почему же не тратя. Говорят, у нее были очень неплохие украшения Золотарева имела страсть к изумрудам, она часто их покупала. Кроме того, мои шпионы донесли, что уехала Золотарева не куда-нибудь, а на Мальту. Думаю, у нее там есть недвижимость. Да и для жизни за границей тоже нужны деньги.

***

Забегая вперед, скажу, что Аллу Золотареву пока не отыскали. Видимо, у юркой дамы оказалась недвижимость не только на Мальте. Боревский все еще в больнице.

Чувствует себя неплохо, наверное, скоро выпишут. Он этот момент всячески оттягивает – понимает, что после его признаний ему светит не одно деловое свидание с сотрудниками правоохранительных органов.

Чиновником Коркиным вплотную занялись правоохранительные органы, но пока безуспешно. Кстати, личность мальчика, треснувшего по голове нотариуса, удалось установить. Это оказался тот самый Герман, которого я видела пускающим сопли в приемной у Коркина.

У парня действительно были проблемы – неуравновешенный и вспыльчивый по характеру, он несколько раз попадался на том, что сильно избивал своих приятелей. Коркин был в свое время знаком с отцом мальчишки и сумел отмазать его от "хулиганки".

Взамен в определенный момент он потребовал, чтобы Герман сходил к Боревскому и пригрозил ему. Но у мальчишки случился срыв – он разозлился на грубость юриста, вспылил, схватил стоявший в углу туристский топорик и ударил нотариуса по голове. Когда тот рухнул как подкошенный, пацан опомнился. Он заметался по квартире, не зная, что делать, зачем-то перерезал телефонный провод, а затем бросился бежать из квартиры.

Он был уверен, что убил юриста. Пару дней он кантовался у своих приятелей, в области, а затем пришел к Коркину. Тогда-то я его и увидела.

Воспитатели группы, в которой числился Герман, подтвердили, что в те дни мальчика не было в летнем лагере. Он уехал – якобы навестить родных. Раньше он тоже уезжал, но всегда возвращался, поэтому ему поверили. Мальчика задержали, он признался во всем. Коркин, естественно, свою причастность к данным событиям отрицает. Но, поскольку срывать факт своего знакомства с Германом по меньшей мере было бы глупо, он все валит на психическую ненормальность мальчика. Чем это закончится – посмотрим.

...В Агентстве все были взбудоражены только одним событием: вернулись Обнорский и Спозаранник. Обнорский был бодр и как-то веселее, чем обычно. Наверное, лишний раз убедился, что даже в самой захудалой провинции знают, любят и чтят его творчество. Спозаранник сразу ринулся инспектировать работу своего отдела. Вопреки опасениям, он не пришел в ярость, когда узнал, что в расследовании нападения на Боревского я все-таки поучаствовала. Прочитав врученные ему материалы, он как-то неопределенно хмыкнул и тотчас отправился на разговор к Обнорскому. Откуда, впрочем, скоро вернулся, сопровождаемый гневным воплем шефа. Общий смысл вопля сводился к тому, что Спозаранник выжил из ума, интересуется только работой, о простых человеческих радостях забыл и поэтому потерял человеческий облик. Злые языки утверждали, что параллельно из кабинета шефа доносилось довольное сладкое хихиканье Завгородней.

В коридоре бродил грустный, как Пьеро, Соболин. Его ничто не могло утешить.

Лукошкина не пропустила его материал о притоне в "Серебряной Незабудке". Выяснилось, что здание, занимаемое борделем, никакого отношения к детдому "Детский вопрос" уже давно не имело. Действительно, занимаемые "ночным клубом" площади ранее принадлежали детдому, однако приблизительно года два назад их пришлось сдать в долгосрочную аренду (вероятно, чтобы Алла Золотарева смогла купить очередные сережки с изумрудами – ядовито подумала я). Новый хозяин помещения устроил там подпольный публичный дом под прикрытием ночного клуба.

Своих "работниц" наряжал школьниками-подростками. На самом деле самой молодой сотруднице этого заведения было 19 лет, а самой старшей "Лолите" уже слегка за 30. Чуть-чуть грима, приятный полумрак – и тетеньки вполне сходили за девочек...

На следующий день после приезда руководства была небольшая "раздача слонов". На мой стол лег белый конверт с премией за проведенное расследование.

Конверт принес лично Спозаранник (что это с ним, интересно, случилось?). Я прикинула, на что я потрачу деньги – выходило, что на все желаемое опять не хватит,– и со спокойной душой продолжила написание новеллы. Там как раз моя героиня – безумная Нора Молодняк – пытается соблазнить одного из расследователей. В этот момент появился и прототип соблазняемого...

– Нонна, как вы относитесь к тому, чтобы провести субботний вечер в моей компании, в Мариинском театре?– склонился надо мной Зудинцев.

Да, вот уж точно, мы, женщины, можем делать с мужчинами все, что хотим!

Зудинцев таки клюнул. Приглашение в театр тому свидетельство. Только вот заполучив Зудинцева, я вдруг поняла, что не очень понимаю, что мне теперь с ним делать. Поэтому испытала даже что-то отдаленно напоминающее угрызения совести – курил бы он лучше в коридоре с Горностаевой. Однако следующие слова Георгия Михайловича развеяли мои колебания и тени неприличных сомнений.

Там будет один очень специфический человек. Я должен проследить, с кем он будет встречаться, и, по возможности, сфотографировать. Будет более разумно, если я в целях маскировки приду с дамой.

Тем более что вы, как опытный журналист, сможете мне помочь.

Я возмущенно уставилась на агентского гусара. Он, похоже, не шутил. Значит, я приглашена в целях маскировки! В этот момент я почувствовала себя напарницей Ручечника из "Места встречи", которую попросту использовали как красивую и полезную вещь. Я собиралась высказать Зудинцеву все, что о нем думаю, но от возмущения смогла лишь отрицательно покачать головой.

– Ну ладно, нет так нет. Я Вале Горностаевой предложу,– легко согласился Зудинцев.

От такого вероломства у меня просто дух захватило. В этот момент в кабинет вошел сияющий Модестов. В руках он держал точно такой же конверт, какой был выдан мне. Со времени объявления бойкота нам с ним так не удавалось поговорить по душам. Супруг двинулся прямиком ко мне. Я сделала вид, что он – незнакомый движущийся объект. Зудинцев почувствовал важность момента и испарился.

– Нонночка,– вкрадчиво начал Модестов.– А мне премию выдали.

– Поздравляю. Интересно, за что?

– Мы с Валей провели одно очень интересное расследование. Помнишь небольшую церквушку возле парка Строителей, в центре города?? Помню ли я! Отлично помню! Именно там я встретила их с Горностаевой!

– Дело в том, что там последние два месяца происходили странные вещи. Разные иконы пропадали, а затем возвращались на свое место. Причем представляешь, возвращались неподделанные, целые и неповрежденные. Лично я думал,– тут Модестов поправил очки,– что это происки какой-нибудь не очень чистой силы, которая за что-то мстит церкви. Валя же прагматично думала, что тут орудует какой-то странный вор. И в итоге она оказалась права! Иконы временно похищал местный служка.

– Зачем?

– Понимаешь, он умел хорошо рисовать и хотел зарабатывать деньги. Он забирал образа домой, тщательно перерисовывал их на доски, "старил", а затем продавал иностранцам-любителям сувениров, как подлинные старые иконы. Он, конечно, мерзавец, но я видел его работы, Нонна, он талантливейший художник!

Я слушала разглагольствования Модестова и в очередной раз понимала, какая же я все-таки была дура.

– Нонночка, не сходить ли нам в субботу в театр? Ты же любишь Мариинку?

Сговорились они все, что ли? Как будто кроме Мариинского и театров-то в Питере нет! Однако предложение мужа я, пожалуй приму. Бог с ним, с Зудинцевым, пускай курит с Горностаевой. Идти в театр с собственным мужем все-таки прилично и как-то даже патриархально. Мои знаменитые предки это бы уж наверняка одобрили.

Я же, по крайней мере, буду точно знать, что меня ведут смотреть представление как женщину, а не как полезное дополнение к расследованию.

ДЕЛО О СИБИРСКОМ ТРУБОЧИСТЕ

Рассказывает Родион Каширин

"Каширин Родион Андреевич, 35 лет, корреспондент отдела расследований. Закончил Ленинградское арктическое училище, работал радиотехником в поселке Диксон, там же – оперуполномоченным уголовного розыска. До прихода в "Золотую пулю" работал в частном охранном предприятии. Коммуникабелен, владеет навыками оперативно-розыскной работы, хорошо освоил азы журналистской деятельности. В то же время часто возникают проблемы с рабочей дисциплиной, не раз имел нарекания и выговоры от начальства..."

Из служебной характеристики

* 1 *

Обитатели стен Агентства пребывали в шоке. В курилках, буфете, в коридоре около окна растерянные сотрудники обсуждали новые идеи руководства. Про свою текучую обычную работу все на время забыли, так как теперь уже было не до нее. Все искренне считали, что Обнорский сильно заболел и ему необходима срочная медицинская помощь.

– Да он просто опасен для окружающих!– возмущалась Горностаева.

Некоторое время назад на нашего шефа снизошло откровение, и его разумом овладела новая, как ему показалось, сногсшибательная идея. Все сотрудники нашего Агентства должны были написать по новелле о нас самих. Дальнейшее показало, что российский читатель готов читать что угодно, так как весь тираж сборника "Все в АЖУРе" разошелся мгновенно. Обнорскому понравилось, и он заставил нас написать по второй новелле. Из них был составлен следующий сборник, который, как и его предшественник, моментально был раскуплен. Всего уже вышло три сборника.

А сегодня утром Обнорский собрал нас всех в репортерском кабинете и сообщил, что отныне каждый из нас обязан написать еще по пять новелл. Мы в штыки восприняли его новую идею, но в ответ он толкнул речь. Оказывается, одна кинокомпания, совершенно сбрендив, купила у нас права на экранизацию всей этой ерунды.

А значит, нужен материал, на основе которого сценаристы будут работать. Искусство, блин! В своих следующих бессмертных творениях мы должны будем, как и в предыдущих, в художественной форме излагать какую-либо историю, имевшую место быть на самом деле. При этом мы обязаны почитать руководство, ни в коем случае над ним не издеваться и вообще всячески обозначать его (начальства) высокую организующую и направляющую роль. Именно эта установка больше всего меня и смутила. Как я могу не поиздеваться над Спозаранником и Обнорским? Это невозможно.

В итоге новая инициатива живого классика практически парализовала работу Агентства, и потребовался специальный выход Обнорского в коридоры, его дикий крик и угрозы. Только после этого бунтующий коллектив удалось разогнать по кабинетам к мониторам компьютеров.

Я как раз сидел и набрасывал план своего "шедевра", когда меня вдруг вызвали к шефу. Я очень удивился, так как быть "врагом народа" – не моя очередь. Дело в том, что Обнорский регулярно выбирал из нашего коллектива виноватого, придирался к нему не по делу и вообще всячески пытался испортить несчастному жизнь. Но через некоторое время оставлял его в покое и принимался за другого. Все относились к этому очень спокойно, по-философски. Примерно так надо относиться к неизбежным природным явлениям: граду, снегу или туману. Мы даже умудрились прогнозировать вспышки его недовольства. А я как раз всего две недели назад был таким "виноватым", и сегодня была явно не моя очередь, а Горностаевой.

Я осторожно вошел в кабинет шефа, внутренне приготовившись к тому, что начнется рев и рык. Но его не последовало. Его величество восседало на тронном месте за своим столом, а на диванчике уютно расположились Горностаева, Шаховский и Спозаранник.

– Садись, Родион,– сказал шеф и показал на стул. Но на нем сидел какой-то дядька, в костюме, галстуке и такой мордой, которая бывает только у чиновников.

В некотором замешательстве я спросил у Обнорского:

– Куда садиться, на колени, что ли?

Обнорский с каким-то подозрением на меня посмотрел, а Спозаранник "утрамбовал" Шаховского на диване и показал мне рукой на место рядом с собой.

– Теперь, когда вы все в сборе, я сообщу вам для чего, собственно, так сказать, я вас всех и собрал. Знакомьтесь, это Шмелкин Игорь Иванович, мэр города Северобайкальска. Он специально приехал к нам, потому что ему необходима наша помощь. У него в городе некоторое время назад случилось пренеприятное происшествие: исчез депутат местного совета...

– Трубочист...– вставил мэр Шмелкин.

– У вас пользуются печным отоплением?– очень обеспокоенным голосом спросил Спозаранник. Ему, наверное, как и мне, сразу представился далекий аул где-то в монгольских степях. А из типи или вигвамов торчат трубы переносных степных печек, которые чистит несчастный трубочист, по совместительству депутат местного хурала. И как-то раз во время очередной очистки он бесследно исчез, оставив после себя лишь ведро с водой и ершик...

– Его фамилия была Трубочистов,– прервал мои умозаключения мэр,позвольте, я сам расскажу ребятам о том, что произошло?

– Пожалуйста,– милостиво согласился Обнорский, отдавая наши уши на растерзание вождю сибирских народов с Байкала. Сам отвернулся к окну и погрузился в молчание.

– А если это такой же вариант, как и с Горделадзе?– предположил я.

Дело в том, что год назад мы вместе с Повзло и Обнорским работали на Украине.

Мы искали пропавшего журналиста Горделадзе. Закончилась эта история тем, что оперативным путем мы раскрыли тайну его исчезновения и указали на конкретных виновных. После того расследования я в упор не верю, что где-то кто-то может убить или украсть журналиста по политическим мотивам – обычно все происходит из-за денег. Здесь, конечно, гвоздем программы был не журналист, а депутат, но сути это не меняет.