Текст книги "Не гламур. Страсти по Маргарите"

Автор книги: Андрей Константинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Из всех лапушек Ника была мне наиболее симпатична. Мне нравилось в ней все: немыслимые стрижки и экстравагантные туалеты, громкий голос и вечные рассказы о бой-френдах, которых она меняла так же часто, как цвет волос. Еще я завидовала ее умению писать. Стрельцова выдавала тексты, которые Лаппа неизменно называла убойными. Очевидно, это был природный дар, потому что ни на каком факультете журналистики не смогли бы научить той легкости, с которой она писала. Ника обладала безупречным чувством языка и каким-то особым ненавязчивым юмором, который позволял ей видеть то, чего не замечали другие. Сама я мучилась над каждой фразой, по десять раз переписывала свои заметки и неизменно слышала от Риты: «Оленька, это нужно переделать. Ты на удивление хорошо все знаешь о детях, но пишешь слишком сухо, в твоих материалах нет изюминки». Я и сама это понимала.

Уговорив Риту отдать мне в журнале рубрику «Лапушка и ребенок», я надеялась, что моих медицинских знаний и опыта воспитания Егора будет достаточно для того, чтобы давать советы читательницам. Но как только я садилась за компьютер, слова и мысли куда-то разбегались, и мои тексты более напоминали сухие страницы учебника по педиатрии. Несколько раз я пыталась обратиться за помощью к Нике, но она лишь загадочно улыбалась и говорила: «Не парься, Клюева!» Я не обижалась. Ника мне не подруга и, разумеется, не должна возиться со мной. Она появлялась в редакции, точно ветер, принося с собой атмосферу праздничной бесшабашности. Без умолку болтая по телефону, Стрельцова успевала дописать текст, рассказать о том, где она провела предыдущий вечер, и сообщить о новом поклоннике. Возможно, не все в этих рассказах было правдой, но это не мешало мне любить Нику и удивляться тому, что не все в «Лапушках» разделяют мой восторг по отношению к ней.

Однажды я специально притащила домой все Никины статьи и попыталась с карандашом в руках «расчленить» их на составляющие, чтобы понять, какими приемами она пользуется, с легкостью прыгая от абзаца к абзацу, дотягивая основную нить материала от лица до завершения статьи. Но, ничего не поняв, смогла только заметить, что пишет Ника очень просто и… неожиданно. То есть, в любой, даже самой известной теме она всегда находила неожиданный, нестандартный поворот. Может быть, как-то в эту сторону подумать? Я стала вспоминать, чем меня в последнее время удивлял Егорка. Ведь дети, как известно, не знакомые со стандартами взрослого мышления, часто удивляют нас неожиданными вопросами и суждениями.

И тут я расхохоталась. Вспомнила, как где-то с полгода назад мой Егор озадачился тайной деторождения.

– Мама, меня к тебе принес аист! – сообщил он мне новость, вернувшись из песочницы.

Заявление было полуутвердительным: сын внимательно всматривался в мое лицо.

Не знаю откуда, но я точно знала, что детям нужно говорить только правду. Даже трехлетним. Поэтому я, не отводя глаза, произнесла как можно спокойнее:

– Нет, сынок, тебя не аист принес. И не в капусте тебя нашли. Тебя я родила. Сама.

Егор минуту попереваривал информацию и сформулировал следующий вопрос:

– Родила… откуда?

– Сок пить будешь? – попыталась я увести его в другую сторону. Он взял стакан и упрямо переспросил:

– Откуда ты меня родила?

– Из живота. Ты у меня был в животе… – я шла как по минному полю. – Сначала совсем маленький, как зернышко. Потом рос, рос… И когда вырос, я тебя родила.

Егор нахмурился, взял игрушечный автомат и направился в свой «угол». Через минуту оттуда раздалось недоуменное:

– Странно, как я через писю-то не выпал…

Я была счастлива, что на тот момент его любопытство иссякло.

«Тебя не аист принес! Тебя родила я»… – вывела я заголовок своей новой статьи. Теперь я знала, о чем надо писать. И – как.

* * *

– Оля, что это? – Лаппа смотрела на меня так, словно я сотворила что-то совершенно непристойное. В руках она держала мою статью.

– Понимаешь, Рита, я решила: нужно объяснить читательницам, у которых есть маленькие дети, что в любом возрасте им нужно говорить только правду и не увиливать от вопросов.

– Оля, миленькая, – расстроенно смотрела на меня Рита. – Да ты пойми: дети любят сказки. Они верят в чудеса. В том числе – в аистов. Вот и пусть верят. Ты еще им расскажи, что Деда Мороза не бывает.

– Дед Мороз бывает. Лет до семи, – упрямо сказала я. – А аистов не должно быть уже и в три года.

– Ольга, ты сама себе противоречишь! – холодно сказала Лаппа. – К тому же в три года дети еще не должны интересоваться… Ты еще напиши, что они в этом возрасте испытывают половое влечение…

– Не само влечение, а некое подобие его испытывают! – мне хотелось топнуть ногой. – Об этом даже доктор Спок говорит.

– Я не читала Спока, – устало сказала Рита, – но мне бы не хотелось, чтобы за нашим журналом закрепилась слава, будто в нем работают сексуально озабоченные бабы.

– Кто тут у нас озабочен и чем? – Ника, как майский ветер, влетела в кабинет. Я снова позавидовала ее извечной веселости и жизнерадостности.

– Да вот тут корреспондент Клюева пытается мне доказать, что трехлетние мальчики интересуются телесными различиями полов, что им нужно – представляешь, просто необходимо! – объяснять, что они сделаны Создателем так, как и взрослые мужчины.

– А что, разве нет? – рассмеялась Ника, а я взглянула на нее с благодарностью.

– Созданы-то созданы, – чуть-чуть сдала назад Лап-па, – но ты подумай, что она пишет! Мальчики, мол, уже в два года даже писать должны стоя, как мужчины. А для этого, представляешь, они должны однажды пронаблюдать этот процесс со стороны…

Я покраснела. А Ника вытаращилась на меня:

– Ну ты даешь, Клюева. Молодец! Мне это даже в голову никогда не приходило. А ведь верно! И если мальчик – у матери-одиночки, она должна для этого «урока» ну хоть друга, что ли, одноклассника пригласить. Ритка, это же то, что надо!

Я снова покраснела, но уже – от удовольствия.

– Ты еще про детский онанизм напиши, – буркнула Рита.

– Правильно, напиши, Оля, – взвизгнула Ника.

– Вы что, сговорились? – опешила Лаппа. – Даже этот материал – провокация.

– Правильно, Рита, провокация. А доля провокации еще ни одному приличному журналу не помешала.

Я снова с благодарностью посмотрела на Стрельцову. Мне было бы приятно любое доброе слово, от любой из лапушек, но от Ники! Впрочем, мы знали друг о друге слишком мало. Судьба по имени Лаппа свела нас вместе, но, несмотря на то, что теперь мы гордо именовали себя журналистками, каждая из нас еще оставалась в плену своей прежней профессии. Мы все были бывшие: бывший следователь, бывшая учительница, бывшая стюардесса, бывшая медсестра, бывшая бухгалтер, бывшая баскетболистка, бывшая танцовщица. Рита еще на кас-тинге успела подружиться с Пчелкиной, а Асланова, которая вечно цапалась с Никой, по той же причине сошлась с Катей. Долговязую Машу с ее фольклорными прибаутками любили все, а я на положении самой младшей для всех была Оленькой, которая вечно спешит домой. «Оленька, детка, – спрашивала меня Лаппа, – ты-то зачем полезла в Маргариты?» Терпеть не могу, когда меня называют деткой. Под сверлящим взглядом бывшей следовательницы я чувствовала себя если не преступницей, то маленькой дурочкой, которая искусно умеет притворяться.

* * *

И дернул же меня черт в тот день послушаться Настю.

Я сидела на посту, занимаясь обычными послеобеденными делами – вклеивала в истории болезней результаты анализов, заполняла журнал размораживания холодильника в процедурной, слушала принесенную из дома кассету Кашина. В ближайшие два часа все должно быть спокойно. Тихий час. Девчонки в сестринской пьют чай и сплетничают о врачах. По понятным причинам я в этих разговорах не участвую: все знают, что у меня есть сын, но никто не знает, что его отец работает в нашей больнице двумя этажами ниже. Насладиться Кашиным мне не дали.

– Доченька, мне бы обезболивающее… Опять дедок из 405-ой.

– Сейчас.

Два кубика анальгина, один димедрол, ватка со спиртом. Поправляйтесь, дедушка!

– Оля, будь другом, сгоняй в ОПК, я не успеваю! – просунул голову в двери дежурный хирург.

Не успевает, ха! Все они такие хитрые. Кому охота связываться с чокнутой Людмилой Степановной…

– Сколько?

– Литр и литр. Всего ничего!

– Эпикриз есть?

– А то как же.

Сам бы и шел в таком случае. Теперь мне предстоит выслушать, что хирурги – недоумки, им бы только человека на стол взгромоздить, крови не хватает, а плазма – тоже не ослиная моча, и где ей, несчастной, летом взять два литра тройки минус…

– Ладно, схожу.

– Олечка, ты супер!

Супер, как же. Сейчас потащится в сестринскую чаи гонять, а я бегай…

Вернувшись с вожделенными пакетами, вижу на посту напарницу – совершенно бестолковую новенькую Ирку. Глаза – как плошки.

– Ну что еще?

– Капельница…

Это значит, она опять проткнула вену очередному несчастному.

– Пошли. Когда я тебя только научу?

– Ну, Оля.

– Ладно, не ной. Смотри лучше.

Сегодня я не в настроении. Мне не до дедков, не до заведующей отделением переливания крови, не до капельниц. Егорка с утра куксился, мама ругалась, и всю ночь снился Андрей, с которым было неприлично хорошо. В этот день мне особенно надоела стойка с искусственными цветами, за которой надо торчать еще половину суток, и все больные, взятые вместе. Вот тут и появилась Настя, с которой мы дружим еще с медучилища.

– Олька! Бросай свои дурацкие анализы, смотри, что я нашла!!

Еще не легче. Моя подруга всегда полна идей, одна другой лучше.

– Анализы, между прочим, не только мои.

– Не злись, читай лучше! – верещала она, размахивая какой-то газетой и оставляя без внимания мой тонкий намек.

– Объясни толком. Что за очередная желтая пресса?

– И вовсе не желтая – «Явка с повинной»! Зайцев из 210-ой, который утром выписался, оставил.

– О, Господи, а мы-то тут при чем? Вроде никого не убивали.

– Режиссер Вортко собирается снимать «Мастера и Маргариту».

– Ну и что с того?

– А то, что он ищет исполнительницу на роль Маргариты. Неужели тебе не надоела эта больница?

Конечно, надоела. Не далее как полчаса назад. Но Маргарита…

– Всего-то и надо – сфотографироваться и отослать снимки, – не отставала от меня Настя. – Давай попробуем. Неужели тебе не хочется хоть на минуточку стать актрисой.

– Да ты совсем сдурела. Какие из нас Маргариты? Ты роман-то читала? Помнишь хотя бы, сколько ей было лет?

Настя на минуту смутилась, но тут же нашлась:

– Ну и что? Зато мы красивые. Посмотри на себя – у тебя зеленые глаза, а волосы похожи на дорогой мех.

Лесть – великая сила. Я начинаю сомневаться. А вдруг повезет? Стану знаменитой, востребованной. Он еще пожалеет… Чувствуя мое душевное смятение, Настя подливает масла в огонь:

– Учти, Клюева, может, это наш шанс. А не то так и просидим на отделении весь век с этим валежником – клизмы, уколы, капельницы.

И мы послали фотографии в «Явку с повинной» и чрезвычайно гордились тем, что они были опубликованы. Когда Настя принесла газету в больницу, мы с ней превратились в героинь дня. Оставалось только надеяться на то, что слух о нашей славе докатится до доктора Бахтина, который наконец поймет, какую жар-птицу он упустил.

Через две недели я получила приглашение на кастинг. Не знаю уж, какими критериями руководствовались его организаторы, но Насте такое приглашение не пришло. Моя подруга была убеждена в том, что все дело в сексапильности, которой она якобы не обладала.

– Глупости! – утешала ее я. – Ты гораздо сексапильнее меня. Вспомни, какими глазами смотрит на тебя новый ординатор с хирургии. Просто они там все дураки.

– Тебя-то вот выбрали, – расстроенно вздыхала Настя.

– Ну, хочешь, я не пойду?

– И не вздумай даже, расскажешь мне потом, как все прошло.

Рассказывать было особенно нечего. В узком коридоре толкалось множество молодых женщин, которые по очереди заходили в комнату с табличкой «Фотостудия». Оттуда они вылетали со смутной улыбкой посвященных и тут же попадали в плотное кольцо претенденток, жаждущих узнать, как проходила съемка и нужно ли при этом раздеваться. Как выяснялось – нужно: от будущих Маргарит требовался максимум раскрепощенности. Оказавшись в просторном помещении, где было множество осветительных приборов, я сто раз пожалела о том, что отправилась на этот кастинг. «Какая из меня Маргарита», – с ужасом думала я, глядя на свое отражение в зеркале, откуда на меня смотрела девчонка с испуганными глазами, смущенно прикрывающая руками голую грудь. Съемки проходили как во сне. «Свободнее, чувственнее, – командовал фотограф. – Ногу чуть-чуть вперед, улыбнись, распусти волосы, представь, что ты на балу у Сатаны».

Домой я летела, как угорелая, проклиная себя, Настю, режиссера Вортко и Зайцева из 410-ой палаты с его газетой. Хорошо еще, что у меня хватило ума не рассказать о кастинге матери, которая относилась к булгаковскому роману с некоей мистической опаской, считая его гениальным, но запредельным произведением. В ту пору, когда она пыталась привить мне эстетические воззрения, необходимые, по ее мнению, каждому культурному человеку, о «Мастере и Маргарите» было сказано следующее: «Эту книгу необходимо прочитать, но необязательно перечитывать».

Роман произвел на меня странное впечатление. Как только я добралась до главы, где «в белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана…», остальные герои перестали для меня существовать. Вся эта фантасмагория не имела никакого отношения к тем главным событиям, которые происходили между Иешуа и Пилатом. Наверное, и здесь не обошлось без влияния матери. Она много раз рассказывала мне о том, как читатели Публичной библиотеки с утра занимали очередь, чтобы получить журнал «Москва», в котором был напечатан роман Булгакова, а какая-то сотрудница от руки переписывала его.

Впрочем, мать вечно все преувеличивает. Если ей верить, так и за «Детьми Арбата» читатели когда-то стояли в очередь, а кто теперь их читает? Но одно было несомненно: если бы мать узнала о том, что я пыталась изображать из себя Маргариту, мало бы мне не показалось. По накалу страстей этот скандал не уступал бы вечеру, когда я сообщила ей о своей беременности. К счастью, мать не заметила моего взвинченного состояния. После рождения Егорки она целиком переключилась на внука, очевидно, надеясь, что сумеет воспитать из него ту всесторонне развитую личность, которой не получилось из меня. Даже известие о моем уходе из больницы она восприняла на удивление спокойно, вероятно, связав его с тем, что мне тяжело работать вместе с Андреем. Я не стала ее разубеждать, сказав только, что хочу попробовать свои силы в журналистике.

– Ты уверена, что у тебя это получится? – спросила она.

– Не уверена, но все-таки попробую. Не могла же я иначе объяснить ей причину столь неожиданного изменения в моей судьбе.

* * *

– Оля, – услышала я тихий Катин голос, – ты о чем думаешь?

– Да так, о разном.

– А мы сегодня с Наташкой должны были идти выбирать подарок для мамы. Завтра у нее день рождения…

– Завтра мы будем дома, – сказала я.

– Ты уверена? – Катя с надеждой придвинулась ко мне, как будто я была излучателем уверенности.

– Конечно, – соврала я.

На самом деле я совсем не была в этом уверена, потому что понятия не имела, чем закончится сегодняшний день. Если бы не шоковое состояние, в котором мы пребывали сразу после того, как поняли, что наш план не удался, мы бы никогда не сели в этот чертов джип. Тем не менее мы здесь, и сами обрекли себя на добровольное изнасилование. И еще неизвестно, какие сексуальные фантазии придут в голову этим бандитам. Страх потихоньку вползал в сердце и стучал изнутри острым, тонким клювом. Сейчас я простила Кате «соплюху», потому что чувствовала, что ей тоже страшно. Разницы в возрасте между нами больше не существовало. Мы вместе оказались в одном капкане, из которого необходимо было выбраться. Но как?

Идеальным средством был бы шприц с каким-нибудь миорелаксантом. Его можно было вколоть охраннику, у которого тотчас бы остановилось дыхание. На худой конец сошла бы и безобидная аскорбинка – сказали бы Сане, что это жуткое снадобье и, если в течение часа он не получит противоядия, то умрет в страшных судорогах. В этой ситуации Марату было бы уже не до нас, пришлось бы спешно развернуть джип и мчаться в больницу. Пригодились бы и иглы для рефлексотерапии. Тонкая игла, вколотая в определенную точку где-то на уровне затылка, способна сделать человека недвижимым. Потом вся кровь приливает к его голове, и наступает мучительная смерть. Именно таким способом в каком-то кино китаец расправился со своим противником. Оставалось только пожалеть о том, что я так и не закончила курсы по иглорефлексотерапии. Ведь говорила же мать, что это может пригодиться в жизни. Правда, вряд ли она имела в виду такую ситуацию. Да и для того, чтобы так элегантно убить врага, нужно быть китайцем, который всю жизнь положил на изучение точек, от одних названий которых запросто можно свихнуться. Вон Настя окончила курсы, а что толку? Она так и не сумела отыскать на моей голове точку бай-хуэй, чтобы излечить меня от мигрени.

Следовало придумать что-то более конструктивное, но мой мозг решительно забыл о своем предназначении и выдавал только такие бредовые идеи. Я осторожно попыталась нажать на ручку двери джипа и убедилась в том, что открыть ее можно только при помощи сигнализации. Значит, выйти отсюда без посторонней помощи нам не удастся. Разве что какой-нибудь добросовестный гаишник оставит машину за явное превышение скорости. Только вряд ли инспектора ГИБДД захотят связываться с этой навороченной тачкой. Оставалась единственная надежда – на наших лапушек: не могут же они бросить нас на произвол судьбы. Девчонки наверняка с ума сходят. А если нет? Да и что они могут сделать? Ведь Марат ясно дал понять, что не намерен прощать нашу глупую выходку с ограблением и плата за его молчание – мы с Катькой. Захочет ли Лаппа поставить под удар журнал, чтобы помочь нам? Может быть, ей кажется, что ничего страшного не случилось. Ведь не убьют нас, в конце концов, подумаешь, оттрахают – дело-то житейское.

Я вспомнила, как Рита и Роза предлагали Марату себя вместо нас, и мне стало стыдно за собственные мысли.

* * *

За окнами машины почти стемнело. Картинки унылого пейзажа менялись с удивительной быстротой. Джип миновал Пулковские высоты и увозил нас все дальше от города.

Катя больше не плакала. Она все теснее жалась ко мне, стараясь подальше отодвинуться от охранника, который сидел у окна и, закинув руку на спинку сиденья, игриво подергивал ее за косу. Ровный шум мотора периодически нарушала мелодия из «Бумера», и, поднося мобильник к уху, Марат говорил: «Да», а потом переходил на какой-то тарабарский язык, и уловить суть разговора было невозможно. Лишь один раз он по-русски и со злобой бросил: «Да пошла ты!» Наверное, это звонила Роза, решила я, стараясь разглядеть Марата в зеркале заднего вида и думая о том, почему Асланова с такой легкостью согласилась подставить своего бывшего любовника. Смуглое лицо Марата было довольно привлекательно. Пожалуй, его можно было бы назвать красивым, если бы не излишняя жесткость взгляда, выдававшая человека, который привык чувствовать себя хозяином положения. Он действительно был похож на Андрея, но это сравнение было не в пользу последнего. Доктор Бахтин отличался нерешительностью, а Марат, похоже, всегда знал, чего он хочет.

«Точно бандит, – решила я, стряхивая с себя это наваждение, – и музыку для телефона установил бандитскую». Потом мне подумалось, что «Бумер» – хороший фильм, и этот уроженец Казани не имел никакого права отождествлять себя с его чисто российскими героями, которые, несмотря ни на что, вызывают симпатии. Или это бывает только в кино? А на деле бандиты имеют отвратительные ухмылки и мерзко пахнут, как Саня, вольготно раскинувший свое жирное тело рядом с Катей. Я опять поймала себя на том, что Марат почему-то не вызывает у меня таких отрицательных эмоций, как его охранник, и окончательно разозлилась. В данной ситуации это было противоестественно. Не хватало еще влюбиться в этого самодовольного урода, и лишь потому, что он отдаленно напоминает мне Андрея.

Чтобы придать мыслям другое направление и разрядить повисшее напряжение, я спросила:

– Скажите, а куда… – но Марат меня тут же перебил:

– Саня, посмотри, десять минут прошло?

– Вроде прошло.

– Хорошо, продолжай, – любезно разрешил мне Марат.

– Куда вы нас везете?

– В одно миленькое место, – гадко рассмеялся Саня. – Вам непременно понравится.

– Имейте в виду, что Маргарита Лаппа – бывший следователь, и нас наверняка уже ищут.

– Ага! – хмыкнул охранник. – Вся милиция Питера сбилась с ног в поисках двух идиоток, которые замыслили грабануть Марата, а потом решили покататься с ним на джипе.

– Вы же прекрасно понимаете, что это вы вынудили нас поехать с вами. Это был первоначальный шок. Сейчас он прошел, и мы требуем, чтобы вы немедленно отвезли нас в милицию.

– Во-первых, шок – это по-нашему. А во-вторых, требовать здесь, на своей территории, могу только я, – назидательно произнес Марат. – Вам же просто надлежит усвоить, что за все в жизни нужно платить. В частности, за свои противоправные действия вам придется понести соответствующее наказание.

– Это точно, – радостно поддакнул Саня, подмигивая Катьке и пытаясь запустить свою похотливую лапу в вырез ее блузки.

«Козел!» – подумала я, обнимая Катьку, которая сидела с таким видом, будто уже смирилась с участью жертвы. «Мы выберемся, – шептала я. – Девчонки обязательно что-нибудь придумают». «Вот, если бы здесь была Роза», – обреченно вздохнула она. – Между прочим, твоя прекрасная Роза и втравила нас в эту историю – хотелось сказать мне. Но вместо этого я гладила Катьку по голове, совсем как Егорку, когда он плакал во сне.

– Эй, девки, не шептаться! – прикрикнул охранник. – Или вы… Глянь, Марат, похоже, что мы с тобой обломались и эти куколки торчат друг от дружки.

– Разберемся, – откликнулся Марат, который, видимо, пребывал в благостном расположении духа и негромко напевал: «Чита-Рита, Чита-Маргарита…»

До меня не сразу дошло, что охранник принял нас за лесбиянок, но возмутиться по этому поводу я не успела, потому что джип, наконец, остановился.

– Приехали! – объявил Саня.

* * *

Блочная пятиэтажка стояла на отшибе и казалась необитаемой из-за неосвещенных окон. Несколько раз Марат чертыхнулся, возясь с сигнализацией, потом дверца со стороны охранника открылась, Саня извлек из машины свое тучное тело и приказал: – Выходим, и чтобы без глупостей, а не то…

При этих словах он выразительно распахнул пиджак, демонстрируя висящий под мышкой пистолет. Нам ничего не оставалось, как подчиниться приказанию. Охранник тут же схватил Катю за руку и сильным движением притянул к себе. Катька пискнула, затравленно посмотрела на меня, но я ничем не могла ей помочь: Марат уже закрыл джип и двигался ко мне с неотвратимостью фатума. Шел мелкий, противный дождь, но каким наслаждением было сейчас идти под этим дождем куда угодно, а еще лучше бежать, лишь бы никогда не видеть тех, кто привез нас сюда. Где-то далеко играла музыка, а нас, как нашкодивших детей, вели в подъезд.

На лестнице царила невообразимая грязь. Пахло мочой, кошками и чем-то еще липким и тошнотворным. Если в этом ужасном доме и жили люди, то они предпочитали сидеть в своих квартирах и явно не собирались открывать двери, чтобы увидеть нашу странную процессию. Мы двигались гуськом и в полном безмолвии: впереди охранник, который тянул за руку Катю, за ней на негнущихся ногах поднималась я и сзади Марат, периодически подталкивающий меня в спину.

Квартира, в которую нас завели, находилась на последнем этаже. Тесная прихожая была сплошь заставлена коробками. Вряд ли Марат привозил сюда своих любовниц. Судя по неухоженности, эта берлога явно не предназначалась для постоянного проживания, а использовалась как склад или место неромантических свиданий. Оказавшись в комнате, главным «украшением» которой была огромная кровать, застланная несвежим бельем, мы с Катькой беспомощно переглянулись.

– …Какое сказочное свинство, – припомнилось мне из Шварца.

– А вы чего хотели? Пятизвездочного отеля? – усмехнулся Марат. – Нет, девочки, здесь все как раз соответственно вашему уровню. Опять же начинать надо с малого, с низов. А дальше уже в зависимости от вашего старания. Может быть, вы меня сегодня так удивите, что в следующий раз я приглашу вас в более приличные апартаменты. Кто знает?

– Не дождешься, – прошипела Катя.

– Поживем – увидим, – рассудительно сказал Марат. – Ладно, вы тут пока осваивайтесь, а нам с Саней кое-что перетереть надо.

Они ушли на кухню, а мы принялись «осваиваться», метнувшись, первым делом к входной двери. Та, естественно, не поддалась – изнутри ее можно было открыть только ключом. Ну, а телефона в квартире, похоже, отродясь не водилось.

Словом, мышеловка захлопнулась, а лапушки не слишком торопились нам на помощь. Мы вернулись в комнату. Отсюда было слышно, как на кухне переговариваются Марат и Саня, очевидно, выясняя между собой, которую из нас они будут трахать первой на этом сексодроме. Хлопнула дверца холодильника, раздался смех. От ужаса происходящего я окончательно потеряла способность соображать и вцепилась в Катькину руку. Она посмотрела на меня и спросила:

– Тебе уже приходилось спать с мужиками? Прежде, чем я успела ответить, в комнате появились наши мучители.

– Ну, что стоите, как партизанки перед расстрелом? – поинтересовался Марат. – Может, выпьете для храбрости?

Он сделал рукой приглашающий жест, указывая нам на диван, подле которого стоял низкий столик, заставленный бутылками.

– Какие напитки предпочитаете в это время суток?

– Водку, – сказала я и, потянув за собой Катю, шагнула к дивану.

– Вот это по-нашему, – обрадовался Саня, щедро плеская «Русский стандарт» в пластиковые стаканы.

Водка была теплая и невкусная, но в нашей ситуации особо привередничать не приходилось. Перед тем, что нам предстояло, лучше уж напиться до беспамятства, но Марат каким-то образом угадал этот мой план.

– Не гони волну, – жестко сказал он Сане. – Пусть барышни расскажут, как дошли до жизни такой. Ну, с Розой все понятно – эту стерву всегда интересовали только деньги. Но эта ваша предводительница – Лаппа, вроде разумная баба и законы неплохо знает, как же она решилась на эту авантюру?

– Нашему журналу необходимы деньги, – начала Катя.

– Всего-то пятнадцать тысяч долларов, – запинаясь, подхватила я. – Иначе «Лапушки» не смогут выходить, а мы так старались, и все уже почти готово.

– Старались они, – передразнил Марат. – А почему я должен отдавать свои деньги на ваш гребаный журнал? Или вы думаете, что они мне на халяву достались? Всего-то пятнадцать тысяч долларов… Вот ты, мышь несовершеннолетняя, заработала в своей жизни хотя бы тысячу, чтобы с легкостью распоряжаться чужими деньгами? Старались они…

– Отпустите нас, – всхлипнула Катя.

– Не раньше, чем вы отработаете свое старание. Даю вам ровно десять минут на то, чтобы утереть сопли и подготовить для нас что-нибудь из вашего репертуара. Время пошло.

Марат встал, за ним поднялся Саня, который, повинуясь безмолвному приказанию своего шефа, пустил настенные часы. Было без пяти одиннадцать. Егор, наверное, уже спит, машинально отметила я, наблюдая за размеренными движениями маятника в виде короткого полосатого хвоста. По циферблату с громким тиканьем бегали огромные кошачьи глаза. Смешные часы, они бы обязательно понравились Егорке.

Десять минут. «Чего это он все меряет десятиминутными отрезками? – некстати подумалось мне. – А вдруг его и в постели хватает только на десять минут? Это было бы здорово – ведь десять минут совсем немного. Надо всего лишь закрыть глаза и мысленно досчитать до шестисот». Мои идиотские арифметические подсчеты прервала Катюша:

– Оля, как ты думаешь, что он имел в виду? Что мы должны для них подготовить?

– Розова, ты спьяну совсем поляну не сечешь. Они уверены, что мы лесбиянки и жаждут увидеть «живую» порнушку.

Катька прыснула. Вслед за ней засмеялась и я.

– Это ж надо, – говорила Катя, – вот умора. Клюева, ты представляешь?

– Я представляю, но что делать-то будем?

– А давай выпьем, – предложила Катя.

– Вот это по-нашему, как говорит Саня, – снова развеселилась я.

Мы выпили еще по полстакана.

– Тебе это помогает? – спросила Катя.

– Не знаю. Кажется, да, – ответила я, прислушиваясь к постепенно зарождающемуся в голове легкому шуму.

– А мне нет. Оленька, я боюсь.

– Подожи, – я порылась в своей сумочке и достала неначатую упаковку психопанизола. – Вот, возьми, съешь две таблетки.

– Что это?

– Это такой антидепрессант. Я его раньше в больнице для мамы доставала. Она его принимает от бессонницы. Очень сильный препарат. Если съесть много, то может наступить такая отключка, что на следующий день вообще ничего помнить не будешь.

– Так давай съедим всю пачку напополам. Чтобы наутро ничего не помнить.

– Да ты что? Сердце же может не выдержать!

– Ну и пусть не выдерживает. Еще и лучше.

– Нет, Катюш, нельзя. К тому же я не уверена, что даже эти таблетки помогут нам забыть такую ночь.

– Это уж точно, – грустно согласилась Катя. – Ну, давай хотя бы две… Стой, ты куда?

– Я сейчас приду. Мне надо в туалет.

– Оленька, не оставляй меня одну, пожалуйста, – жалобно запричитала Катя.

– Катюш, я на одну только минуточку. Мне еще в машине очень хотелось.

В туалет я отправилась вовсе не за этим. Мне вдруг пришла в голову мысль, что мы можем попробовать забаррикадироваться в нем и ждать, пока не подоспеет помощь. Однако я сразу убедилась, что это полнейшая утопия – шпингалет на двери отсутствовал как класс, да сама дверь была столь хлипкой, что амбалоподобному Сане не составило бы большого труда сорвать ее с петель.

Я вернулась в комнату, и одновременно со мной в ней возник Марат.

– Ну? – грозно спросил он. – И долго вы намерены тянуть резину? Или я неясно объяснил?

Держа в руках початую бутылку коньяка, Марат приподнимался на носки, потом опускался на пятки и снова вперед-назад.

– Что молчите, али языки проглотили? – с издевкой осведомился Марат. – Покажите нам свое умение. Саня, помоги девушкам раздеться, а впрочем, нет – пусть лучше сами.

Услужливый охранник ринулся было исполнять поручение, но, повинуясь жесту шефа, уселся рядом с ним на диван. Закинув ноги на стол, они приготовились к представлению. Тишину в комнате нарушало только тиканье часов, маятник-хвост отсчитывал время.

Наше положение было отчаянным. Смешно было надеяться на то, что мы сможем справиться с двумя здоровенными, разогретыми винными парами мужиками. И тут Катя решила вызвать огонь на себя.