Текст книги "Шестьдесят смертей в минуту"

Автор книги: Андрей Троицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Солнце поднялось над склоном холма и слепило глаза. Повозка тащилась вверх по пыльной дороге. Сидевший на козлах Рахат Садыков подстегивал мерина вожжами и мычал под нос мелодию, бесконечную и однообразную, как выжженная солнцем голая степь. Джейн пила из фляжки теплую воду, смачивала носовой платок и накрывала им голову, но ткань высыхала за минуту. Лицо Джейн обветрилось, кожа сделалась сухой и шершавой. Поблагодарив любезного продавца, Садыков погрузил в повозку продукты.

Добравшись до поворота, они увидели врытый в землю столб с табличкой. Буквы, выведенные масляной краской, выцвели под солнцем почти до белизны, но разобрать надпись можно: «Поселок Измес. 5 километров».

Лошадь повернула на узкую дорогу и побежала быстрее. Вскоре глазу открылись саманные домики, прилепившиеся к склону холма. Темные глазницы окон, развалившиеся заборы, пепелище на том месте, где когда-то стоял сенной сарай. Неподалеку из земли торчат два ржавых могильных креста, а рядом надгробье из необработанного камня. Земля, заросшая колючим кустарником и бурьяном, изрыта сусликами и полевыми мышами.

– Не смотрите на пустые дома – это плохая примета, – сказал Садыков и подстегнул лошадь. – У нас говорят, что в пустых кишлаках селятся души умерших, которые не нашли покоя в ином мире. Конечно, я в это не верю. Но все же…

– Хорошо, не буду смотреть, – отвела взгляд Джейн.

В угрюмом молчании доехали наконец до места. В низине, куда вела дорога, стояла постройка: бетонные стены и железные балки вместо крыши. Очевидно, на этом месте хотели построить главный цех. Рядом с ним забетонировали фундамент для склада или административного помещения. Чуть ниже – постройка из саманного кирпича, напоминающая общественный туалет. Эта уже с крышей, нет только оконных блоков и дверей. На отшибе – остов грузовика без колес и кузова.

– Огонь разложим прямо тут, – осмотревшись, произнесла Джейн. – Для ночлега место хорошее, высокое. На возвышенность, как правило, не заползают змеи. И звериных троп не видно.

– Устроимся отлично, – кивнул Садыков.

Она начала разгружать арбу, а Садыков разнуздал лошадь.

Встречу с капитаном Алексеем Пономаревым назначили в сквере возле рыночной площади. Бравый милиционер в форме, в начищенных до блеска ботинках, с планшетом через плечо, появился точно в назначенное время, минута в минуту. Присев на скамейку рядом с Радченко, сказал:

– Ваша история мне в общих чертах известна. Но сначала нужно прояснить некоторые… – замялся капитан, стараясь заменить слова «деньги» и «оплата» близкими по смыслу, но синонимов почему-то не находилось. – Как бы это поточнее выразиться… Прояснить некоторые моменты, что ли…

– Насчет денег? – Радченко уже вжился в роль дойной коровы и не возражал, когда очередной вымогатель собирался подергать его за вымя. – Если информация стоит того…

– Нет, нет, – потупил взгляд капитан. – У меня твердая такса. Если я что-то сообщаю, полезное или не слишком полезное, – сто долларов. Ну, такая вот ставка.

– Хорошая у вас ставка. – Радченко полез в бумажник, но мент снова запротестовал.

– Нет, нет. Когда будете уходить, положите под лавку. И сверху камнем придавите, чтобы не улетела.

Капитан Пономарев говорил очень тихо, замолкал, если мимо проходил человек, часто оглядывался по сторонам и морщил лоб, если что-то не нравилось. Словом, вел себя так, будто пришел в этот сквер вовсе не мент, а изменник родины, мечтавший выгодно продать иностранному шпиону военные тайны родного государства.

– Насчет Джейн Майси мы получили запросы из московского ГУВД. Где Майси находится, с кем вступала в контакт, чем занималась… Они в Москве что, не понимают, что эта Майси мне не докладывает, чем занимается. Бумаги были подписаны неким майором Девяткиным. Знаете такого?

– Кое-что о нем слышал. Краем уха.

– В гостиницах Майси не останавливалась. – Пономарев огляделся по сторонам и вздохнул. – Таможенной очистки в аэропорту не проходила. Я уже хотел написать в Москву, что такая особа тут вовсе не появлялась, но оказалось, что Джейн прилетела к нам не из Москвы, а из Узбекистана. Она провела в тамошнем аэропорту полдня, хотя были места на двух самолетах, которые вылетали раньше. Что она делала сутки в чужом аэропорту?

– Вы меня спрашиваете? – удивился Радченко.

– Я просмотрел сводки преступлений за две последние недели. Брал не только тяжкие или особо тяжкие преступления. Изучил все: угоны автотранспорта, мелкие кражи, хулиганство, воровство и прочее.

– А это еще зачем?

– Тут логика простая. Если в наш город приезжает иностранец, особенно из богатой страны, он обязательно влипает в какую-то гнусную историю. Его изобьют, напоят какой-нибудь отравой, сбросят с моста в ручей, обязательно ограбят или обворуют – это уж точно. Это сто процентов. Значит, должно быть заявление пострадавшего. Но от Джейн заявлений не поступало. Кроме того, жертвами насилия не становились женщины ее возраста и внешности.

– Словом, полный мрак?

– Ну, не совсем. Наши милиционеры дежурят на блокпостах вместе с военными. – Он вытащил из планшета и расстелил на коленях карту города. – Вот здесь дней десять назад дежурил наряд милиции из центрального района. Позднее командир группы подал рапорт на имя руководителя главка. Суть такова: офицер таджикских вооруженных сил, русский по национальности, фамилию я не помню, пропустил без досмотра подозрительную машину.

– Что за машина? – Радченко придвинулся ближе к менту.

– Светлая «Волга», номер можно уточнить. За рулем местный парень, а в салоне, на переднем сиденье, женщина. Белая кожа, каштановые волосы, лет тридцать… Из Москвы прислали фотографии Джейн. Ну, точно подходит под описание. Водитель «Волги» вел себя подозрительно, волновался. Но офицер, поговорив с женщиной, пропустил машину, в которой могли находиться наркотики или оружие.

– И что с рапортом? – спросил Радченко.

– Никому не хочется ссориться с военными из-за какой-то ерунды. Рапорт положили под сукно, и на том точка. Короче, получается, что Майси была в городе. И выехала отсюда…

– Подождите, где, вы говорите, тот блокпост?

– А вот он, – начертил на карте крестик капитан. – Вот на развилке этих дорог.

Радченко хмыкнул. Если Садыков и Джейн ехали к недостроенной фабрике по выделке кожи, то c самого начала они взяли неверное направление. Следовало выезжать через контрольно-пропускной пункт, что в другом конце города. И гражданин Садыков, проживший здесь значительную часть жизни, не мог этого не знать. Выходит, он нарочно путает Джейн или… Не хотелось думать о самом плохом, но ничего другого просто в голову не приходило.

В сумерках Радченко остановил машину у военного поста на выезде из города и предъявил документы офицеру. Тот долго листал паспорт и мусолил справку комендатуры, согласно которой предъявитель сего документа может следовать через военные посты, не подвергаясь досмотру транспорта и личному обыску.

– Значит, ты Сулейменов? – Офицер вгляделся в лицо водителя. – Таджик?

– На одну четверть, по отцовской линии, – отчеканил Радченко. – Мать русская.

– Ветеринарный врач?

– Так точно, – кивнул Радченко.

– Ветеринарный врач по отцовской линии? На одну четверть? – пошутил офицер и хохотнул. – Видно, у тебя хорошие связи в комендатуре, раз выправили такую грамоту – ну, что обыскивать тебя нельзя. Проезжай, ветеринар.

Военный пост исчез за облаком пыли, и Радченко подумал, что путешествие предстоит не самое дальнее. Если ехать короткой дорогой, он окажется на месте, у недостроенной фабрики, к вечеру завтрашнего дня. Через полчаса он свернул с асфальта на грунтовку, около девяти вечера, когда сумерки сделались гуще, вылез из машины, осмотрелся и в свете фар не увидел дороги, самым загадочным образом куда-то пропавшей.

Дима развернул машину и погнал ее в обратном направлении. Он долго рыскал по степи, но дорогу словно черти съели.

Глава 12

Под утро пропавшую дорогу он все-таки нашел. Грунтовка с глубокими колеями петляла вдоль равнины, поднималась на холм и спускалась вниз, на такую же равнину, плоскую и пыльную.

В девять утра навстречу попался грузовик, в кузове которого тряслись два железных контейнера. Дима выскочил из машины и замахал руками. Грузовик остановился, из кабины выбрался узбек в промасленной брезентовой куртке. Он сказал, что его зовут Ибрагим, и говорит он, к сожалению, хуже, чем водит машину.

Разговор проходил на странной смеси русского и таджикского языков, дополненной жестами. Радченко показал Ибрагиму атлас автомобильных дорог десятилетней давности, купленный на душанбинском рынке в ряду, где торговали орехами, и старался втолковать, что ему нужен небольшой поселок Измес, рядом с которым начали строить фабрику по выделке кожи. Ибрагим, кажется, ничего не понимал в атласах и картах и никогда не слышал об Измесе. Однако сказал, что ближайший отсюда поселок Устунчак всего в двадцати километрах, если по прямой. По дороге выйдет дальше, но зато с пути не собьешься. Грунтовка проходит всю равнину наискосок, поднимается вверх, а затем начинает спускаться. Ибрагим задрал руку выше головы, потом опустил ладонь до колена, поклонился и уехал.

Температура поднялась до сорока, ветер совсем стих. Грунтовка взбиралась на холмы и спускалась вниз, потом пошла вдоль русла высохшей реки. Из знойного марева выплыли приземистые дома поселка с плоскими крышами.

Через узкую улицу Радченко выехал на площадь, остановился возле глиняного домика. Над дверью повесили лист жести, на котором по трафарету вывели слово «Почта» на русском и таджикском языке. А на дверях огромный замок и объявление, нацарапанное на куске бумаги: «Почта не работает». Бумага пожелтела, буквы выцвели.

Площадь оказалась почти пустой, только возле магазина топтались две женщины в длинных платьях, на головах темные платки с кистями. По соседству с магазином темнела витрина, на стекле которой были нарисованы ножницы и расческа и что-то написано по-таджикски. Радченко подумал, что в стрижке он не нуждается, а вот побриться и смыть с лица въевшуюся пыль можно. А в магазине он закупит воды и чего-нибудь перекусить.

В парикмахерской, которая делила помещение со скобяной лавкой, скучал молодой человек по имени Эльдар. Сегодня, впрочем, как и все предыдущие дни и недели, работы почти не было.

Когда бритый наголо мужчина вошел в душное помещение и о чем-то попросил, Эльдар не сразу понял, что чужаку нужно. Только когда тот поскреб пальцем подбородок, стало понятно, что делать дальше. Эльдар усадил приезжего на табурет, поставил на тумбочку круглое зеркальце, намазал щеки пеной и раскрыл опасную бритву. Через несколько минут работа была сделана, Эльдар лишь в двух местах слегка порезал кожу незнакомца, но тут же протер порезы тряпочкой, которую обмакнул в денатурат.

Дима достал мелкую купюру, подумав, что за такое, с позволения сказать, бритье, с глубокими порезами, не мешало бы по морде добавить и, злой на себя и парикмахера, вышел.

Под вечер Людмилу Зенчук выдернули из камеры изолятора временного содержания на Петровке, заковали в наручники и обыскали. Длинным коридором провели к следственному кабинету, приказали сесть на табурет возле стола и ждать следователя.

Девяткин появился через десять минут, включил верхний свет и настольную лампу, разложил перед собой какие-то бумажки. Он весело посмотрел на подследственную, отметив про себя, что трое суток, проведенных в изоляторе, старят женщину на десять лет, не меньше, поинтересовался, нет ли жалоб, и, не дожидаясь ответа, сказал:

– Обычно жалобы начинаются, когда из нашего маленького изолятора человека переводят в настоящую большую тюрьму. У нас кормят прилично, конвой не бьет, сокамерники не обижают. В Бутырке условия хуже. Впрочем, человек ко всему привыкает. Курить хочешь?

– Сам травись, умник. А потом сходи к врачу. Пусть он тебе очки посильнее выпишет, тогда увидишь на моем лице два синяка и еще один на скуле. Со мной сидят три бабы, похожие на мужиков. Две – убийцы, третья принимала участие в разбоях. Садисты чертовы, сволочи!

– Можете написать жалобу, – сухо проговорил Девяткин. – Но для нашего изолятора это случай нетипичный.

– Я жалобу напишу, а ты ею подотрешься? Спасибо, воздержусь.

– Ну, зачем же так грубо?

– Какой нежный мент попался… Наверное, в свободное время ходишь в ботанический сад цветочки нюхать?

– Людмила, я не устаю повторять, что человек – сам кузнец своего счастья…

– Ты это рассказывай знаешь кому? Сопливым девчонкам с умственными отклонениями. Если есть что добавить, давай по теме. И в телеграфном стиле. Если нет, отправляй обратно в камеру.

– Вам предъявят обвинение по серьезной статье: хранение оружия и боеприпасов. По опыту знаю: судьи намотают пять лет. Молодость и красота останутся за колючей проволокой. И ради кого впрягаться? Ради человека, который тебя предал? Жора Тост разболтал о себе много лишнего. А потом испугался, что ты узнала нечто очень важное, то, чего знать не должна, и, может быть, станешь его шантажировать или ментам сдашь. Вот и прислал по твою душу старого приятеля, трижды судимого Варакина. Мы дежурили у дачи, хотели с Тостом поговорить. Короче, чудо спасло тебя от пули.

– Не загибай, мент. Я на эти сказки не куплюсь. Что у нас с Жорой было, то было. Это наши дела. Кто в кого на улице стрелял, я не видела. Рано или поздно адвоката ко мне пустят, и любой приготовишка из юридического института докажет, что того оружия я в глаза не видела. Дом, где его нашли, не мой, даже арендован другим человеком. Моих пальцев на том пистолете нет. Все. Точка. И до свидания.

– Я думал, ты домой торопишься.

– Ничего, мент, я уж лучше посижу, дождусь, когда дадут адвоката и освободят подчистую. А на будущее запомни: я своих близких людей, как пустую посуду, не сдаю.

– Уже запомнил, – кивнул Девяткин и неожиданно заявил: – Что касается эпизода с хранением оружия и боеприпасов… Возможно, ты права, и доказать в суде, что ты держала на даче пистолет, помповое ружье, да еще и боевую гранату, будет… совсем непросто. И пальцев твоих на оружии нет. Поэтому мы это обвинение предъявлять не станем.

Зенчук настороженно взглянула на Девяткина, понимая, что теперь надо ждать большой гадости, и сказала:

– Значит, отпускай.

– С этим успеем, – усмехнулся Девяткин. – Послушай историю, занимательную и в какой-то степени поучительную. Действие происходит в наше время в нашем городе. Так вот, жила-была одна симпатичная женщина, которая полюбила нехорошего мужчину. А вот взаимности не наблюдалось. Мужчина играл в карты, иногда спускал все, что заработал неправедным трудом. У своей подруги, бывало, кольцо с камушком возьмет или цепочку золотую – и с концами. А наша героиня его любила и так хотела замуж, что решила не рассказывать кавалеру о своем ребенке. Мальчик хороший, крепкий, зовут Илья, живет вместе с престарелой матерью нашей героини в Раменском. И женщина, работая парикмахером в Москве, тайком от сожителя ездила к сыну пару раз в неделю.

– Чего ты лепишь? – с ненавистью посмотрела на Девяткина Зенчук. – Моя личная жизнь тебя не касается.

– Подожди, я сказку еще не закончил. Так вот, однажды наша женщина влипла в скверную историю. На съемной даче нашли пакетик с ее «пальчиками», а в нем – тридцать пять грамм афганского героина. Это триста пятьдесят доз. Да, на оружии «пальцев» не было, но на пакете были. Он принадлежал любовнику женщины, тому самому нехорошему мужчине, который в карты проигрывался. Жора умеет прятать ценные вещи, поэтому при первом обыске дурь не нашли. Произвели второй обыск – и в дровяном сарае обнаружили рабочую рукавицу, свернутую трубочкой. Ее засунули в поленницу дров. В рукавице – пластиковый пакет с героином. Вот такие дела. Любовник смылся. Но кому-то надо ответить за хранение наркотиков в особо крупных размерах… А из кандидатов у нас – только ты.

– Не лепи понты! Съезди в какую-нибудь «дурку» и расскажи эти басни местным идиотам. Я пока еще не спятила.

– У тебя все впереди, – ответил Девяткин. – Вот копия протокола обыска, подписанная вашими знакомыми, семейной парой Дуловых, снимавшей дом номер сто два по той же улице. Подписи, паспортные данные… Сама смотри, если мне не веришь. А вот заключение нашей криминалистической лаборатории. Ну, что порошок белого цвета – это героин, а на пакете твои пальцы.

Несколько минут Зенчук изучала листки, отпечатанные на серых казенных бланках. Наконец бросила копии на стол и сказала:

– Бумажкам у меня такая же вера, как и ментам. Вы за полчаса любой протокол напишете. От балды. Любое обвинение придумаете…

Девяткин достал из внутреннего кармана листок, положил на стол перед собой.

– Я долго разговаривал с твоей матерью, ребенка твоего видел. Мать на словах передала, что сил у нее больше нет, чтобы одной управляться, Илью нянчить, пока ты по мужикам бегаешь и ищешь разные приключения. У нее сто одна болезнь. И Софья Петровна надеется, что государство позаботится о ребенке. Короче, она понимает сложившуюся ситуацию. Ну, что дочь под следствием в СИЗО и вряд ли в обозримом будущем выйдет на волю. А если и выйдет, то уже лишенная родительских прав. Старуха готова хоть завтра передать мальчика в дом малютки. Пока он такой маленький, симпатичный, приемные родители найдутся.

– Кончай мутить, мент! – в голосе Зенчук уже не было прежней уверенности. – К матери он поехал в гости… Она же тебя на порог не пустит, только на рожу твою наглую посмотрит да вдобавок нос тебе дверью прищемит. Чтобы не совал его… Зараза!

– С этим героином ты точно садишься. – Девяткин сделал вид, что не услышал последней реплики Людмилы. – А из близких родственников у тебя только мать, но и та больная. Шансы, что она доживет до твоей выписки из зоны, нулевые. Поэтому я повторяю, чтобы до тебя дошло: Софья Петровна хочет решить судьбу ребенка прямо сейчас, не откладывая дело в долгий ящик. На, читай ее письмо.

Он подвинул на край стола листок, исписанный крупным разборчивым почерком. Зенчук дважды перечитала текст, глянула на Девяткина глазами, полными слез, и сказала:

– Что же ты наплел ей, чертов ментяра? Что ты ей такого натрепал, что старуха готова родного внучка в интернат сдать? Зараза ты проклятая!.. Сволочь!..

Она уткнулась носом в ладони и разрыдалась. Девяткин вызвал конвой и приказал отвести подследственную в камеру.

Во второй половине дня дежурный офицер доложил, что Людмила Зенчук сама просится на допрос, готова рассказать, что знает, и ответить на все вопросы.

Продуктовый магазин помещался в небольшом саманном доме с тремя окнами и двустворчатой дверью, вниз спускались четыре ступени, вытесанные из песчаника. Фасад недавно побелили известью, а вывеску на двух языках, русском и таджикском, обновили свежей краской. Заведение называлось «Рассвет», так было написано на табличке, прикрепленной над дверью.

Радченко переступил порог. Над прилавком склонилась только одна покупательница, старуха в темном платке, а под ногами у Димы закрутился какой-то мальчишка, на вид лет десяти. Следом за Радченко в магазин завернул пожилой мужчина, некто Бахтияр Шатаев, прежде состоявший почтальоном. Но, поскольку подписчиков газет в поселке всего три человека, пресса поступала с месячным опозданием, а письма приходили редко, должность почтальона сократили за ненадобностью. Уже год Бахтияр болтался по улицам, выведывая, не нужна ли кому помощь по хозяйству. Оплата – миска похлебки или стакан самогона.

Дима подхватил ребенка под мышки, приподнял над земляным полом и переставил в темный угол, где на полу валялись обрывки упаковочной бумаги, а потолок подпирали ящики с солью и мылом. Мальчик захныкал, и Дима погладил его по голове и пообещал конфет.

Продавщица спросила по-русски, откуда он прибыл и куда держит путь. Дима ответил, что ищет поселок Измес, где живет его знакомый. Женщина кинула на весы кусок вяленой конины, черной, как гуталин, и твердой, как камень. Ни сыра, ни колбасы в магазине не оказалось. Вода только старая, с просроченным сроком годности. Зато много рыбных консервов.

Купив пару мешков, в один Дима побросал конину и рыбные консервы, а другой нагрузил двухлитровыми бутылками лимонной воды. На дне бутылок плавали белые хлопья, похожие на крупные снежинки. Туда же бросил пакеты с ванильными сухарями и солеными галетами. Напоследок Радченко попросил насыпать в пакет карамельки для мальчика.

Дождавшись своей очереди, Бахтияр с заговорщицким видом подмигнул продавщице, но та сделала каменное лицо и сурово покачала головой.

– Нет одеколона. И не будет.

– А чем же пахнет? – повел чутким носом Бахтияр.

Продавщица не ответила, залезла под прилавок и стала пересчитывать банки с рыбой. Бахтияр не уходил, размышляя о том, что на мелочь, звеневшую в кармане штанов, ничего, кроме пузыря одеколона, не возьмешь, даже чекушка самогонки станет дороже. Он хмурился, наблюдая, как приезжий, подхватив мешки, выходит из подвала…

Через какое-то время бывший почтальон Бахтияр переступил порог парикмахерской. Народу тут прибавилось, к Эльдару завернули два приятеля, болтавшихся по поселку в поисках приключений. Парикмахер угощал друзей куревом, когда в помещение ворвался Бахтияр, грудью налетев на парикмахера, набивавшего канабисом папиросу.

– Что я видел, – заговорил он по-таджикски. – Сказать стыдно…

– Выкладывай, – насторожился парикмахер.

– Дай немного на опохмел.

– Сначала говори.

– Своими глазами видел, как приезжий, – Бахтияр обернулся к витрине и пальцем показал на Радченко, идущего через площадь, – как этот негодяй твоего брата промеж ног рукой трогал. Угощает пацана конфетами, а сам ласкает его… гладит… Ну, сам понимаешь…

– Врешь, гнида! – Эльдар сграбастал Бахтияра за шиворот рубахи и, развернув к себе лицом, прижал к стене. – Скажи, что соврал.

– Господи, костями матери клянусь, что он трогал пацана. Между ног, – на глазах бывшего почтальона от боли и страха выступили слезы. – Неужто бы я осмелился врать, когда речь о ребенке? Дай на опохмелку… А то подыхаю…

Эльдар вытащил деньги, полученные от Радченко за бритье, скомкав бумажку, сунул ее за шиворот Бахтияра.

– А ты, гад, стоял и смотрел?

– Я только заикнулся: мол, что ты руки к малышу тянешь, а он послал меня.

– Где мой брат?

– В магазине сидит на ящиках, – ответил Бахрияр. Деньги на бутылку самогона он уже получил, а судьба приезжего волновала его меньше всего на свете.

Через секунду Эльдар стрелой вылетел из помещения, побежал наискосок через площадь к тому месту, где стояли «Жигули». За парикмахером едва поспевали два верных друга. Кажется, приключения, которых они искали, нашлись сами собой.

Эльдар на бегу вытягивал из штанов солдатский ремень из толстой кожи с четырехугольной металлической пряжкой, на которой была выдавлена пятиконечная звезда. Кромки пряжки были остро заточены, а изнутри в звезду, чтобы сделать бляху тяжелой, залили свинец.