Текст книги "О.Генри: Две жизни Уильяма Сидни Портера"

Автор книги: Андрей Танасейчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

«Гений места»

У О. Генри есть рассказ под названием «Муниципальный отчет». Рассказ хорошо известен российским читателям. Можно сказать, хрестоматиен – его найдешь даже в однотомниках избранных новелл писателя. Впервые он был опубликован в 1909 году, а написан, видимо, в Эшвилле. Об эпизоде, связанном с этим городом, расположенным в штате Северная Каролина, мы еще обязательно расскажем. Коснемся и сюжета. Но сейчас нам интересна не история, которую писатель изложил в новелле, а одна фраза из эпиграфа к ней. Вот она:

«В Соединенных Штатах есть только три больших города, достойных описания, – Нью-Йорк, Нью-Орлеан и Сан-Франциско».

Слова эти принадлежат другому американскому писателю, современнику нашего героя, Фрэнку Норрису. Но они, конечно, не случайны. Хотя бы потому, что оказались в эпиграфе.

Для Петра Вайля, автора замечательного очерка об О. Генри в книге «Гений места», это высказывание послужило отправной точкой в размышлениях о глубинной связи писателя с Нью-Йорком. За много лет до него сходные мысли одолевали и первого биографа писателя, Алфонсо Смита. Неспроста среди его рассуждений есть утверждение: «Если когда-либо в американской литературе и произошла встреча человека с местом – это когда О. Генри впервые прошел по улицам Нью-Йорка».

Безусловно, с первых дней жизни в мегаполисе О. Генри оказался не просто покорен – зачарован Нью-Йорком: его не замирающей ни на мгновение жизнью, его огромными плотно населенными пространствами, мощным «коловращением», безжалостно перемалывающим тысячи и тысячи человеческих судеб.

Эл Дженнингс совершенно обоснованно утверждал: «Портер, как никто, понимал голос города, проникая в сосуды, питающие его сердце… Он открывал богатейшие россыпи на улицах и в ресторанах Манхэттена. Проникая сквозь грубый гранит его материализма, он обнаруживал в недрах золотую руду романтики и поэзии. Сквозь слой пошлости и глупости он видел мягко сияющее золото юмора и пафоса. Нью-Йорк был его золотой россыпью» [287]287
  Дженнингс Э. Указ. соч. С. 671.


[Закрыть]. Ему вторят все без исключения исследователи творчества и биографы писателя. Красноречивее слов критиков об этом говорят его рассказы. Как справедливо замечал всё тот же П. Вайль: «Из 273 его рассказов Нью-Йорку посвящена треть, и треть эта – лучшая» [288]288
  Вайль П. Гений места. М., 2010. С. 434.


[Закрыть].

Но все-таки, признавая справедливость приведенного суждения, обратим внимание на то, что «нью-йоркские» истории составляют лишь треть из сочиненных писателем историй. Остальные созданы на ином материале. Их герои живут на Западе, в Центральной Америке, в Техасе, Новом Орлеане, на юге США. Да и Нью-Йорк О. Генри – будем объективны – отнюдь не энциклопедия человеческих типов, населяющих мегаполис. Нет в новеллах выразительных примет топографии города, его этнической пестроты, многообразия укладов. Почти все нью-йоркские персонажи – люди, живущие очень тяжелой жизнью, в бедности (на грани или за гранью нищеты, как его знаменитые бродяги). Почти все они «одной крови» – англосаксы или ирландцы. Потому и нет ничего удивительного в том, что молодой итальянец, спутник незадачливой Мэгги из новеллы «Дебют Мэгги», воспринимается не только персонажами новеллы, но и читателем чуть ли не как пришелец с другой планеты. Почему так, а не иначе? А всё довольно просто. О. Генри досконально знал жизнь Нью-Йорка – но не всего города (сие невозможно в принципе), а только его части. Тот же Вайль, хорошо знавший Нью-Йорк и немало побродивший по его улицам (явно не меньше, а скорее куда больше, чем его герой), совершенно справедливо заметил: «…его (О. Генри. – А. Т.)Нью-Йорк – только Манхэттен. И более (менее) того: несколько десятков кварталов вокруг пересечения Бродвея, Пятой авеню и 23-й стрит. […] Все нью-йоркские адреса О. Генри – в пяти минутах ходьбы от этого судьбоносного перекрестка. Квартиры – на 24-й и на Ирвинг-плейс; отели – “Марти” на 24-й, “Каледония” на 26-й, “Челси” на 23-й» [289]289
  Там же. С. 430–431.


[Закрыть].

Но эту малую свою «вселенную» О. Генри изучал досконально. Как тут не вспомнить и не согласиться со словами Дженнингса: «Он был закоренелым старателем, неутомимо вонзавшим свою кирку в жесткий асфальт. […] Удача достигалась здесь не везением, а неуклонным стремлением к цели. Ни один писатель не работал упорнее, чем О. Генри. Это был ненасытный исследователь. Для О. Генри в работе заключался весь смысл жизни. Они были неотделимы друг от друга. Он попросту не мог удержаться от того, чтобы не подмечать, не наблюдать и не запечатлевать в уме своих открытий, точно так же, как негатив не может не фиксировать изображения всякий раз, как на него падает свет» [290]290
  Дженнингс Э. С. 671.


[Закрыть].

Подлинные герои писателя, как правило, не коренные ньюйоркцы, а такие же пришлые, как и он сам, – слетевшиеся на огни большого города. И опалившие крылья. Вглядитесь во всех этих работающих женщин, в проституток, в бродяг, в мелких преступников и жуликов, работников фабрик и клерков, вслушайтесь в их истории, – и вы увидите это. Поскольку они все несчастливы, то истории их уникальны. И по-другому быть не может. Потому что счастливы люди, как известно, одинаково. А вот несчастен каждый по-своему. О. Генри «ловил» эти истории, впитывал их как губка. В этом был его особенный дар, источниками которого являлись его тренированный взгляд и память художника. Прежде чем воображение сформирует сюжет истории, писателю необходимо было собственными глазами увидеть своего героя или героиню. Нью-Йорк, точнее, тот самый район Двадцатых и Тридцатых улиц Манхэттена, поставлял ему героев и материал для историй в количестве почти неограниченном. При том стиле жизни, что вел О. Генри, при его постоянной «нацеленности» на поиск их и должно было быть много. Но наверняка далеко не все из сюжетов, что он находил в своих «золотых россыпях», отливались в окончательную форму новеллы. Что-то так и оставалось в письменном столе (вспомним свидетельство всё того же Дженнингса) или вообще даже не фиксировалось на бумаге.

Конечно, истории об обитателях Нью-Йорка занимают особое место в творчестве писателя, прежде всего потому, что он жил там. Если бы он остался в Новом Орлеане, оказался в Чикаго или добрался-таки до Сан-Франциско, побывать в котором мечтал, то его главными героями стали бы обитатели этих городов. Другое дело, что жизнь в Нью-Йорке – не забудем о масштабах города! – была насыщеннее, «плотнее», да и разнообразнее, чем где бы то ни было. В нем отчетливее и напряженнее, нежели в любом другом городе Америки, бился пульс этого самого пресловутого «коловращения» жизни. Тем не менее О. Генри был всё-таки не «гением места», как ни привлекательно чеканное обаяние этой формулы, а «гением маленького человека» с его горестями – большими и малыми, радостями и надеждами. Он был (пользуясь другой, не менее известной формулой) его «великим утешителем».

Убедиться в справедливости этих слов несложно. Напомним, нью-йоркские истории составляют пусть лучшую, но всё-таки только третью часть его новелл. Да разве их качество могло быть иным? О. Генри как писатель именно в Нью-Йорке пережил расцвет своего дарования: нью-йоркские годы – лучшие и наиболее продуктивные в его творчестве. Зрелый О. Генри – нью-йоркский О. Генри. А писать он мог – и писал в эти годы – не только об обитателях Манхэттена. Он писал о Западе. И составил из «западных» рассказов несколько сборников. Вайль утверждает: «Запад у О. Генри – фольклорный и ходульный. Восток – реальный и яркий» [291]291
  Вайль П. Указ. соч. С. 434.


[Закрыть]. Но в том-то и дело, что Запад для О. Генри был прошлым. Причем прошлым, окутанным дымкой ностальгии, счастья, беспечности и надежды. Нельзя сбрасывать со счетов и литературную традицию. После Твена и особенно после пасторального Дикого Запада Брет Гарта изображать его по-другому подразумевало «революцию». А О. Генри не был революционером. И не собирался сворачивать с тропы, протоптанной Гартом, – тем более, учитывая особое отношение писателя к поэту «златокипящей» Калифорнии. Кстати, не надо обладать острым зрением, чтобы понять, что «благородные жулики» О. Генри во многом «вышли» из Джека Гемлина и Уильяма Окхерста Ф. Брет Гарта.

Он бы мог стать «гением» каторжной тюрьмы штата Огайо – Дженнингс и те, кто отбывал вместе с писателем срок заключения (или трудился с ним в тюремной больнице), свидетельствуют, с каким напряженным вниманием он вслушивался, как реагировал на исполненные глубочайшего трагизма жизненные истории ее обитателей. И отчасти стал им – вспомним хотя бы один из лучших его рассказов «Превращение Джимми Валентайна». Но страх разоблачения блокировал его усилия в этом направлении. В то же время его Джефф Питерс и Энди Таккер (да и другие незадачливые любители легкой наживы) прообразами своими восходят не только к Брет Гарту, но, скорее всего, имели и прототипы в стенах узилища в Коламбусе.

О. Генри знал и любил Новый Орлеан, но прожил там недостаточно долго, чтобы стать «гением» этого места. Впрочем, это не помешало написать ему несколько замечательных рассказов, действие которых развивается в этом необычном городе. Героями О. Генри становились жители Техаса, Южной Америки, Теннесси, Огайо, других штатов – больших и малых городов, поселков и уединенных ранчо. Писатель вполне мог стать «гением» и этих мест, если бы прожил в них подольше и имел возможность пристальнее вглядеться в повседневную жизнь их обитателей – существование «маленького человека» трагично повсеместно. И масштаб его трагедии, конечно, ничуть не менее значителен, чем трагедия ньюйоркца, задыхающегося в тисках безденежья и безнадежности. Но это был бы уже другой О. Генри.

Однако вполне достаточно О. Генри реального – без сослагательного наклонения. В одном из его поздних рассказов есть фраза, почти афоризм: «Дело не в дороге, которую мы выбираем. То, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу». И это в полной мере относится к судьбе писателя. В Нью-Йорк привела его писательская стезя. И, обладая особым зрением, особой житейской и художественной философией, он был обречен превратиться в бытописателя обитателей именно этого «города четырех миллионов».

Да, О. Генри мог бы стать «гением» любого «места». Но, как, говоря о Нью-Йорке, справедливо писал в свое время замечательный американский романист Джон Стейнбек: «Это уродливый город, грязный город. Его климат – скандал. Его уличное движение – безумие. Его конкуренция убийственна.

Но есть одна вещь: если вы жили в Нью-Йорке и он стал вашим домом, ни одно иное место вам не подойдет». Так и О. Генри, прожив в нем несколько лет, оказался «отравлен» и «наркотизирован» этим городом. И уже не мог жить вне его.

А теперь вернемся к «Муниципальному отчету». Рассказ этот – один из многих красноречивых примеров того, что О. Генри был не столько «гением места», сколько «гением человека». Это рассказ зрелого мастера, он стоит в одном ряду с лучшими из «нью-йоркских» историй. Перед читателем вновь трагедия человека – бедной, но гордой южанки из теннессийского Нэшвилла, терроризируемой никчемным супругом, талантливой писательницы, впитавшей культуру ушедшего Юга, но не способной противостоять беспринципному хаму. Разве ее история менее трогательна, чем история Дэлси из «Неоконченного рассказа» или история бродяги из новеллы «Фараон и хорал»? Разве ее финал утешает меньше, чем финал знаменитых «Даров волхвов» или «Дебюта Мэгги»?

«Муниципальный отчет» был написан в южном, расположенном у отрогов живописных Аллеганских гор провинциальном Эшвилле. И наверняка свою героиню, миссис Эдэр, О. Генри углядел среди обитателей этого захолустья. Тогда писатель был уже болен, и жить ему оставалось год или чуть меньше. Движимая заботой о хворающем супруге, туда на отдых его вывезла вторая жена (о ней речь еще впереди), но О. Генри выдержал там только несколько месяцев. И запросился обратно: «Я могу смотреть на эти горы сотню лет и не родить ни одной мысли. Там слишком много красивых видов и свежего воздуха. Что мне нужно, так это квартира с паровым отоплением, без вентиляции и физических упражнений».

Он лукавил, заявляя, что не может «родить» в Эшвилле «ни одной мысли». «Муниципальный отчет» и несколько других рассказов, написанных там, опровергают слова писателя. Но они подтверждают мысль Стейнбека: в ином месте, кроме Нью-Йорка, жить он уже не мог.

«Гарун аль-Рашид»

Прежде нам невольно пришлось немного забежать вперед, но теперь настала пора вернуться к тому времени и месту, где мы оставили нашего героя. Итак, место действия – «город четырех миллионов», время действия – 1906–1908 годы. О. Генри находится на вершине успеха и переживает апогей своей литературной карьеры. Он – преуспевающий профессиональный писатель. И поскольку О. Генри писал не только ради удовольствия, а зарабатывал пером на жизнь, нам не избежать разговора о деньгах.

Как известно, в любой стране, а в Америке – особенно, вопрос о том, сколько ты получаешь (сколько тебе платят), считается не очень приличным. Он воспринимается как некое сомнение в адекватности оценки способностей того, к кому обращен вопрос (не важно, со знаком «плюс» или «минус»), и в любом случае – как покушение на то, что американцами определяется емким понятием privacy. Но в нашем случае без вторжения в эту деликатную тему никак не обойтись. И мы уже неоднократно этим занимались, говоря о займах Портера, о его долгах, о гонорарах, которые он получал за публикации. Да и вообще, повествование о судьбе профессионального литератора без разговора о его доходах, о том, как их величина влияла на его каждодневное существование, конечно, немыслимо. Разве можем мы, например, понять Вольтера, не говоря о его богатстве, или рассуждать о Бальзаке или о Достоевском, не памятуя о значении «презренного металла» в их творческих судьбах? Всё это в полной мере приложимо и к О. Генри. Деньги многое значили и в его судьбе.

Хотя О. Генри явно не принадлежал к числу тех литераторов, которые (как, например, Джек Лондон или другой его весьма удачливый современник и коллега P. X. Дэвис) стремились выжать из издателей по максимуму, тем не менее финансовая составляющая волновала, конечно, и его. Но это было волнение особого рода. Он никогда не прилагал целенаправленных усилий к увеличению гонораров: на протяжении почти всего нью-йоркского периода за рассказы ему платили почти всегда одинаково: те, кто его в свое время «открывал» («Энслиз», «Уорлд» и др.), по 100, реже по 150 и совсем редко – по 200 долларов за новеллу (и то в основном в последние два-три года его жизни). Впрочем, речь идет о суммах, прописанных в договорах, которые – как по срокам сдачи текстов, так и по величине их – он обычно нарушал. Поэтому об истинных величинах авторских вознаграждений О. Генри на самом деле мы можем судить лишь косвенно. Особенно когда речь идет о позднем периоде. Может быть, он и хотел, чтобы ему платили больше… Да вот ведь незадача: он постоянно находился в тисках контрактов, взятых на себя обязательств и… невыполненных обещаний. Сохранилось большое количество разнообразных писем и записок, при помощи которых в нью-йоркские годы писатель общался с редакторами и сотрудниками журналов, где публиковались его новеллы. Но ошибется тот, кто подумает, что они были заполнены суждениями о литературе. В этом смысле О. Генри мало отличался от коллег по цеху: знак доллара и просьбы о дополнительных авансах в счет будущих текстов встречаются в них куда чаще, чем названия новелл или имена их героев. Немало в них и уверений поторопиться, постараться успеть закончить обещанное (чаще всего давно оплаченное).

Как свидетельствуют исследователи творчества писателя, начиная примерно уже с 1904 года и до конца своих дней наш герой постоянно был должен какой-нибудь текст – то тому, то другому журналу, а то и нескольким одновременно [292]292
  O’Connor R. Р. 134.


[Закрыть]. И положение это год от года усугублялось.

Александр Блэк, выпускающий редактор «Санди уорлд», вспоминал, как в 1905–1907 годах каждую свою неделю, почти как правило, начинал с посылки курьера к О. Генри с требованием предоставить очередной текст или хотя бы синопсис новеллы, которая должна быть опубликована в очередном субботнем номере (необходимо было заказывать рисунок художнику – каждая новелла О. Генри обязательно сопровождалась иллюстрацией). И хотя чаще всего рассказ в последний момент всё-таки появлялся в редакции, сомнения в том, что текст будет представлен, оставались до последней минуты.

В 1907 году произошло важное событие: у писателя появился литературный агент. Звали его Сет Мойл. В 1914 году, через четыре года после смерти своего подопечного и друга (хотя их связывали деловые отношения, но назвать его по-другому мы не можем – рядом с О. Генри могли находиться только по-настоящему расположенные к нему люди), он написал и опубликовал небольшую книжицу с незамысловатым названием «Мой друг О. Генри». С точки зрения обстоятельств личной и творческой жизни писателя книжка эта малоинформативная, но литературно-финансовую сторону существования приоткрывает (ведь Мойл всем этим и занимался – гонорарами, договорами, публикациями и т. п.). Вот из нее и можно узнать о том, сколько получал «его автор». Мы не знаем, при каких обстоятельствах Мойл появился рядом с О. Генри, кто их познакомил и почему именно этот человек стал его литературным агентом (в книге об этом не говорится). Ясно одно: жаль, что Сет Мойл оказался рядом с писателем только в 1907 году. Очевидно, что с его появлением финансы нашего героя приобрели некоторую прозрачность, да и за приличные ставки гонораров агент все-таки боролся. Прежние контракты (например, с «Санди уорлд» – по 100 долларов за рассказ) он пересмотреть не мог (да и едва ли О. Генри это ему позволил бы), но что касается новых – они заключались на иных условиях. Впрочем, как замечает Мойл, его подопечный был трудно управляем. С большой неохотой брал на себя новые обязательства (даже если они сулили изрядные деньги), отказывался от выгодных предложений, если те по какой-то причине ему не нравились или просто не хотел себя связывать.

Как тут, кстати, не вспомнить следующий красноречивый эпизод (его нет в воспоминаниях Мойла, но он весьма характерен). Однажды (событие относится к 1907–1908 году) нашему герою по почте пришло письмо от редактора крупного еженедельного издания с просьбой сочинить рассказ (любой рассказ на любую тему). К письму прилагался чек – на тысячу (!) долларов. Хотя О. Генри (впрочем, как всегда!) находился в стесненных обстоятельствах, предложение он отверг и без комментариев отослал чек обратно. Дело в том, что в свое время – когда писатель еще только начинал пользоваться своим псевдонимом, он посылал в тот самый еженедельник несколько рассказов, но сначала долго не получал ответа, а затем, после нескольких напоминаний, удостоился-таки – грубого по форме и издевательского по сути. Письмо было подписано тем самым человеком, который теперь прислал чек. Можно подумать, что Портер отомстил. Но едва ли это справедливо. Он не был мстителен. Просто не выносил снобов и людей беспринципных. Если бы он хотел отомстить, то мог бы легко это сделать, взяв деньги и отослав один из тех самых отвергнутых прежде рассказов. Но не сделал этого. Другим был человеком – честным и щепетильным.

К тому времени, когда Мойл взялся опекать О. Генри, творческая активность писателя была уже не та, что прежде – в 1902–1905-м, когда он сочинял за год по полсотни (а то и больше) рассказов. В том же 1907 году он опубликовал всего лишь 11 новых историй [293]293
  Langford G. Р. 207. В дальнейшем творческая продуктивность писателя несколько увеличилась, но прежнего уровня никогда более уже не достигала.


[Закрыть]. Но благодаря Мойлу, который делал всё, чтобы труд новеллиста оценивался как можно выше, финансовое положение писателя не очень пострадало. Свою роль, конечно, сыграло и то, что с 1906 года регулярно – сначала в издательстве McClure's, а затем в издательстве Doubleday– стали выходить сборники рассказов О. Генри. Но, как сообщает Мойл, писатель и здесь проявил несговорчивость и отсутствие практической сметки.

Поясним, о чем идет речь. В конце XIX – начале XX века (прежде всего в Великобритании и США) в практике отношений между издателями и авторами всё более активно начала применяться система «роялти», когда автор получает гонорар не сразу, а – в размере заранее оговоренного процента от издательской цены книги – постепенно, в зависимости и по мере продаж. Этот подход снижал риски издателя и увеличивал (и порой многократно) доход писателя. Но в то же время не сулил ему «быстрых денег». Наряду с этой – весьма, надо сказать, прогрессивной – новацией продолжала существовать и прежняя система отношений, когда издатель покупал рукопись будущей книги, что называется, «на корню». Но в таком случае и сумма, которую получал писатель, была несопоставима с той, что он мог получить и получал (обычно небольшими порциями) в течение месяцев, а то и лет. Причем очевидно, что издатели экономили и даже, казалось бы, заведомо успешным авторам старались платить по минимуму.

Ни одного из своих восьми сборников рассказов, опубликованных при жизни, О. Генри не издал на условиях роялти. Он получал всё сразу. Но это «всё», как вспоминал Мойл, в его восприятии составляли смехотворные суммы – никогда его подопечному не платили больше 500 долларов за подготовленный им к печати сборник рассказов. Можно, конечно, предположить, что автор «Королей и капусты» всё время помнил о не слишком удачной судьбе (прежде всего в материальном смысле) своей первой книги. Но едва ли это было действительно так. Он знал (еще лучше знал об этом его литературный агент), что сборники расхватывают, буквально как «горячие пирожки», но ждать, пока на его банковский счет «упадут» очередные выплаты, не мог и не хотел (да и собственного банковского счета писатель, кстати, не имел). Деньги ему были нужны даже не немедленно, а, как правило, еще «вчера» – О. Генри постоянно был должен. Причем не только тем, кто публиковал его новеллы – редакторам, владельцам газет и журналов, но и приятелям – прежде всего тем, кто был ему ближе, – Дэвису, Холлу, Даффи, Уильямсу и др. Впрочем, ближним кругом дело не ограничивалось. Дженнингс приводит характерный эпизод, связанный с долгами друга:

«На следующий день (действие происходит во время очередного визита О. Генри в Нью-Йорк – примерно в 1907–1908 году. – А. Т.)он предложил мне отклониться на четыре квартала в сторону от нашего пути, чтобы всего лишь заглянуть в бар.

– Нам нужно побольше двигаться. Мы начинаем толстеть. – Так О. Генри объяснил свое решение. На самом деле причина оказалась другой.

Та же история повторилась и в следующие дни. Когда Портер в четвертый раз пригласил меня зайти всё в тот же бар, я почувствовал любопытство.

– Что вам так нравится в этом жалком притоне, Билл?

– Я разорен, полковник, – отвечал писатель, – а буфетчик знает меня. Поэтому я пользуюсь там неограниченным кредитом».

Конечно, «разорен» – неверное слово. Но то, что он действительно нередко оставался «без гроша в кармане», – не подлежит сомнению. Нетти Роч, сводная сестра Атоль (в конце 1900-х она жила и работала в Нью-Йорке и довольно часто виделась с О. Генри), припоминала такой эпизод. Однажды, когда она в очередной раз навестила своего родственника, тот только что закончил рассказ и позвал мальчишку-курьера, чтобы передать рукопись в редакцию. Курьер явился на зов, получил пакет, но оказалось, что у писателя совсем нет денег – даже одного «дайма» (монеты в десять центов) или «никеля» (монеты в пять центов), чтобы заплатить мальчишке за труд. Интересно, что юный курьер не только нимало не был обескуражен таким оборотом дела и, узнав о затруднении писателя, не только согласился подождать с оплатой до следующего раза, но, напротив, выгреб горсть мелочи из собственных карманов и с победным видом водрузил их на стол. На протесты со стороны О. Генри он отвечал: «Я знаю, что сейчас вам эти деньги нужнее. А мне вы заплатите тогда, когда сможете». И с этими словами убежал выполнять данное ему поручение [294]294
  Langford G. Р. 197.


[Закрыть].

Понятно, позже писатель заплатил мальчишке. Но ситуация, согласитесь, странная. Конечно, она могла быть спровоцирована какими-то случайными обстоятельствами: ну, поистратился человек, бывает с каждым. Тем более что О. Генри (как и любой писатель) за свои сочинения получал нерегулярно. В то же время хорошо известно, что даже в самые «тучные» годы подобная ситуация повторялась с пугающей регулярностью. Об этом свидетельствуют почти все, кто общался с писателем, об этом пишут его биографы, красноречиво иллюстрируют письма О. Генри приятелям, буквально вопиют записки редакторам, да и мы упоминали об этом уже неоднократно. И это при том, что хотя О. Генри не принадлежал к числу наиболее высокооплачиваемых писателей эпохи, тем не менее доходы его были весьма высоки. Например, в 1908 году – в одном из самых удачных в финансовом смысле – примерный годовой доход писателя составил 14 тысяч долларов [295]295
  O’Connor R. Р. 181.


[Закрыть]. В другие годы его заработки были когда больше, когда меньше, но, за исключением 1902-го – первого нью-йоркского года, обычно не опускались ниже десяти тысяч долларов. Если учесть, что современный «зеленый» примерно в 20–25 раз «легче» долларов О. Генри, можно представить, что он зарабатывал весьма приличные деньги. Куда же уходили эти огромные средства?

Известно, что О. Генри оплачивал школу для Маргарет. Но едва ли эта сумма превышала две тысячи долларов. Он расточительствовал, когда дочь и теща (вместе или по отдельности) приезжали к нему в Нью-Йорк: водил их в лучшие рестораны, универсальные магазины, покупал им дорогие наряды, косметику, ювелирные украшения, сувениры и безделушки. Но их наезды случались довольно редко – раз-два раза в год. Он много тратил на выпивку, салуны, бары, рестораны, одежду. Быт его был совершенно неорганизован, да и непрактичность О. Генри хорошо известна. Нельзя не согласиться и с таким замечанием Дженнингса: «Портер не имел никакого представления о ценности денег. Казалось, он руководствовался каким-то своим собственным мерилом».

«Он любил тратить, – вспоминал его друг, – и всегда стремился играть роль хозяина. Когда заканчивалось застолье, я начинал требовать счет и шуметь.

– Бросьте вы свои тщеславные замашки, – отвечал обычно Портер. – Всё давно уплачено и забыто».

Но, конечно, не эти походы по злачным заведениям разрушали его бюджет, а знаменитое «гарун-аль-рашидство» писателя, которое началось едва ли не с первых месяцев его жизни в Нью-Йорке и о котором упоминали впоследствии почти все, кому довелось с ним тогда общаться.

Дженнингс, наблюдавший сей процесс многократно, вспоминал, в числе прочих, о таком эпизоде. Однажды они как обычно отправились по злачным заведениям и в одном из них познакомились с двумя юными особами легкого поведения. Как правило, О. Генри чурался услуг представительниц древнейшей профессии. На их предложения он отвечал шуткой, частенько кормил обедом, и на этом отношения заканчивались. Но в тот раз что-то привлекло его в этих двух несчастных созданиях, и он пригласил их к себе домой, устроил обильный ужин и попросил их рассказать свои истории. Впоследствии из этих историй родился рассказ «Меблированная комната», читателям он хорошо известен. Однако кое-что осталось за пределами повествования. Расставаясь с девушками, вспоминал Дженнингс, О. Генри «встал, подошел к маленькому столику и вернулся с экземпляром “Королей и капусты”». «Прочтите это, когда у вас будет время, и скажите мне свое мнение, – сказал он на прощание».

Но это не конец истории. В книгу, которую он дал проститутке, было вложено десять долларов:

«Через несколько дней после пира она явилась к нему. Я ждал Портера.

– Я пришла вернуть ему вот это. Ваш приятель, уж не помню, как его звать, забыл заглянуть в книгу, прежде чем дать ее мне.

Как раз в эту минуту вошел Портер.

– Здравствуйте, мисс Сью.

Я забыл ее имя и называл девушку то Софи, то Сарра, то “милочка”.

Портер сбросил плащ, который был на нем:

– Войдите, пожалуйста.

– Я пришла только за тем, чтобы вернуть вам это.

Портер посмотрел на бумажку, которую она держала в руке, с таким видом, будто думал, что Сью хочет подшутить над ним.

– Что это значит?

– Это лежало в книге, которую вы мне дали.

– Это не мои деньги, Сью. Вы, наверно, сами вложили их туда и забыли потом.

Девушка улыбнулась, но в ее умных черных глазах появилось выражение глубокой признательности.

– Забыла, мистер Билл! Если бы у вас было столько богатства, сколько у меня, вы ни за что в мире не могли бы забыть, что засунули куда-нибудь хоть один грош.

– Это ваши деньги, Сью, потому что они не мои. Но вот послушайте, Сью: если мне когда-нибудь придется туго, я отыщу вас и попрошу накормить меня обедом. А если у вас настанут черные дни, постучитесь в эту дверь.

– Немного найдется на свете таких людей, как вы, господа. – Лицо девушки покраснело от удовольствия. – Мы с Мэм (прозвище подружки Сью, участвовавшей в пирушке. – А. Т.)думаем, что вы не иначе как принцы.

На полдороге к вестибюлю она обернулась:

– Я знаю, что эти деньги были ваши, мистер Билл. Спасибо».

Другой эпизод из воспоминаний Дженнингса мимолетнее, но не менее красноречив:

«Мы свернули за угол в темную, грязную улицу. Какой-то ужасный, опустившийся оборванец, тяжело волоча ноги, прошел мимо нас. Он был трезв. Голод (если вы сами когда-либо испытывали голод, вы безошибочно прочтете его на лице ближнего) – голод смотрел на нас из этих жадных глаз.

– Эй, друг! – Билл поравнялся с ним и сунул ему в руку бумажку.

Мы пошли дальше. Через минуту оборванец нагнал нас:

– Простите, мистер, вы ошиблись, вы дали мне двадцать долларов.

– Кто вам сказал, что ошибся? – ответил Портер и пошел дальше» [296]296
  Цит. по: Дженнингс Э. С О. Генри на дне. С. 678–680.


[Закрыть].

Конечно, он не ошибся. Буквально через час выяснилось, что эта двадцатка – его последние деньги. Для него было совершенно обычным делом, увидев в глазах человека мольбу, услышав просьбу о помощи, тотчас сунуть руку в карман и отдать, не глядя, всё, что там оказывалось. Сколько таких случаев было, когда он отдавал последнее – бог весть! – но уверен, что за годы жизни в Нью-Йорке – великое множество.

В своей книге Дженнингс утверждал, что помощь людям имела и оборотную сторону – так писатель оплачивал те знания об обездоленных жителях «города четырех миллионов», которые иным образом он раздобыть не мог и которые затем использовал в своих сюжетах. На самом деле, скорее всего, Дженнингс так не думал: просто это была попытка объяснить (прежде всего для самого себя) необъяснимое, с его (читай: «нормального» обывателя-американца) точки зрения, поведение своего друга. Он искал рациональное зерно – то есть выгоду, которую должен был (а как же иначе!?) тем или иным образом обязательно извлекать писатель. Он не мог понять, что О. Генри занимался благотворительностью отнюдь не потому, что постоянно находился в поисках сюжетов – истории несчастных, затем попадавшие на страницы новелл, были скорее побочным эффектом этой деятельности. Двигало им другое. Сострадание и искупление. За то, что так несправедлив и так несовершенен мир. За то, что он преуспел, а они не смогли, хотя не менее заслуживают успеха. Помочь им «схватить судьбу за хвост» он, конечно, не мог, но утешить мог вполне. И утешал, как умел – когда добрым словом, когда оплаченным визитом к врачу, но чаще – деньгами, обедом – тем, что этим людям было нужнее всего.