Текст книги "Тысячелетие России. Тайны Рюрикова Дома"

Автор книги: Андрей Подволоцкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

В конце XIII – начале XIV в. в Залесской Руси произошел резкий скачек численности святых. Каждое княжество обзавелось своим святым, часто – княжеских кровей (таких насчитывалось около 50). Появились даже целые династии святых князей.

Но Александр Ярославич был признан святым только после 1380 г. Случилось это так.

По возвращении князя Дмитрия Донского из победоносной Куликовской битвы монахи монастыря Рождества Пресвятой Богородицы объявили об обретении святых нетленных мощей Александра Ярославича, а также о том, что накануне Куликовской битвы монастырский пономарь, спавший в церкви, проснулся от яркого света и увидел, как при зажегшихся сами по себе свечах два старца (святые Борис и Глеб) обращаются к Александру Ярославичу со словами, призывающими оказать помощь праправнуку Дмитрию. Нетленные мощи Александра Ярославича положили в открытую гробницу, а на следующий год митрополит Московский и всея Руси Киприан официально зарегистрировал факт обретения мощей, совершив над ними службу. Тогда же была написана первая икона Александра Ярославича, изображающая его в образе схимника, в монашеском одеянии.

Надо сказать, что среди предков по мужской линии [55]55
  Не считая Владимира Святого. Но он не «благоверный», а «равноапостольный», что много выше. Однако, кажется, дело в другом – объявив Александра Ярославича святым, и Дмитрий Иванович получал, как его потомок, определенную часть святости.


[Закрыть]Дмитрия Ивановича благоверных князей до того времени не было, а Александр Ярославич был Дмитрию Ивановичу родной прапрадедушка по отцовской линии. Злые языки говорили, что монахи монастыря Рождества Пресвятой Богородицы, прежде бывшего главным монастырем Залесской Руси, решили таким вот образом привлечь к себе внимание и оспорить первенство у Троице-Сергиева монастыря, куда даже великий князь Дмитрий заезжал за благословением. Но кто ж им поверит?

Впрочем, даже тогда культ Александра Ярославича не стал всеобщим. В разных княжествах продолжали более чтить своих благоверных князей. Кроме того, 23 мая 1491 г. в монастыре Рождества Пресвятой Богородицы случился пожар; по некоторым сведениям, рака с мощами Александра Невского сгорела [56]56
  «Того же месяца маиа въ 23, въ понедельникъ, згоре градъ Володимеръ весь и посады и церковь Пресвятыя Рожество в монастыри, внутри града, выгоре и тело князя великого Александра Невьского згоре, а всехъ церквей во граде згорело девять, а на посаде тритцать, и много беды тогда градскимъ людемъ и крестьянству» (Типографская летопись).


[Закрыть]. Но нет! Как оказалось, рака чудесным образом спаслась.

Уже в первое царствование, царствование Иоанна Васильевича IV Грозного, состоялся т.н. Стоглавый собор под председательством московского митрополита Макария (1547). На нем, взамен сонма удельных святых, были определены двенадцать святых Русской Православной Церкви, среди которых оказался и Александр Ярославич. Наверное, Александр Ярославич импонировал первому московскому царю не только тем, что был его предком по отцовской линии, но и что он воевал против ливонцев и шведов – ведь и Иван Васильевич воевал против них.

Следующая волна почестей Александру Ярославичу пришлась на царствование Петра Алексеевича Романова (Первого). Он не был Рюриковичем, но, подобно Иоанну Васильевичу, затеял войну со шведами. Более того – театр боевых действий против войск Карла XII был как раз в тех местах, где якобы произошла Невская битва. В 1710 г. у впадения в Неву речки Черной был заложен монастырь в честь Святой Троицы и Святого Александра Невского. В условиях войны средства на строительство найти было непросто; и царь решил проблему финансирования нового монастыря оригинально: к нему был приписан богатейший Иверский монастырь со всеми вотчинами и доходами и часть угодий не менее обеспеченного московского Новодевичьего монастыря. В результате еще не построенный монастырь стал одним из богатейших в России. В 1797 г. (т. е. на 87-м году существования) по указу императора Павла I монастырь получил статус лавры – третьей по счету после Киево-Печерской (получила статус лавры в 1598 г., на 547-м году существования) и Троице-Сергиевой (в 1744 г., на 407-м году).

Но и это еще не все. 30 августа 1724 г., аккурат в 3-ю годовщину Ништадтского мира, раку с мощами благоверного Александра Ярославича доставили на галеру, гребцами на которой были высшие государственные сановники. Петр занял место рулевого. Грести пришлось недолго – и вот галера оказалась в новой столице новой империи Петербурге. На берегах Невы выстроились войска, столпился народ. Под артиллерийский салют и колокольный звон раку перенесли на берег. Как свидетельствуют, Петр I открыл раку с мощами ключом, посмотрел на них, потом закрыл и выбросил ключ в реку.

Кроме того, Петр I задумал учредить новый орден, названный в честь благоверного Александра Ярославича. Но не успел. Впервые орден был пожалован уже вдовствующей императрицей Екатериной I в мае 1725 г. – в день бракосочетания дочери Анны с герцогом Голштейн-Готторпским Карлом Фридрихом. Это была одна из высочайших наград Российской империи (девиз ордена – «За труды и отечество»); впрочем, к концу существования империи орден чаще красовался на груди престарелых высших сановников и был гериатрической, а не героической наградой.

Последний пик прославления Александра Ярославича пришелся на предвоенные и военные годы Великой Отечественной войны. Прекрасный фильм Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» (1938) покорил сердца зрителей (хотя несколько и отступил от исторической правды), а во время войны стал воистину патриотическим призывом на борьбу с фашистскими захватчиками. Также во время Великой Отечественной войны, в 1942 г., был учрежден советский орден Александра Невского, которым награждались командиры от взводов до дивизий включительно, проявившие личную отвагу и обеспечившие успешные действия своих частей. Однако, как мы видим, учредители ордена понимали полководческий масштаб Александра Невского, и орден сей был самым младшим из полководческих орденов (после орденов Победы, Кутузова, Суворова, Б. Хмельницкого).

Как пишет современный российский историк А. Широкорад, «…легко заметить, что всплески популярности Александра Невского каждый раз совпадали по времени с очередными конфликтами со шведами и немцами, например, в начале XVIII века в ходе Северной войны, в конце 30-х годов XX века при обострении отношений с гитлеровской Германией». В этом вопросе с ним трудно не согласиться.

Итак, как мы видим, культ Александра Ярославича Невского на протяжении веков создавался. При этом действительный исторический образ великого владимирского князя и образ мифологический начали настолько разниться, как будто речь шла о совершенно разных людях. Историки с середины XVIII в. столкнулись поистине с неразрешимой дилеммой: чтобы соблюсти свою профессиональную честь, нужно было рассказать правду, во многих отношениях горькую, о самом Александре Ярославиче; но при этом приходилось бить по сложившемуся столетиями национальному (и религиозному!) мифу, что не только неприятно и смахивает на национальный мазохизм, но в некоторые периоды было чревато такому принципиальному историку неприятностями. Впрочем, каждый из историков решал эту дилемму по своему усмотрению.

Историческое научное сообщество весьма медленно дрейфует к раскрытию своих «скелетов в шкафу». Ибо, как сказал император Николай I, подводя дискуссию о годе появления Рюрика на берегах озера Ильмень, «…так учен был (я) в свою молодость, и слишком стар, чтоб верить другому».

Глава 8.
СИМЕОН ГОРДЫЙ: НЕСЧАСТЛИВ В БРАКЕ

После смерти великого князя владимирского Александра Ярославича Невского встал вопрос о новом великом князе. И это затрагивало интересы не только владимирских князей, ибо владелец этого титула был фактически ведущим князем в Северной и Северо-Восточной Руси (т.н. Залесье), т. е. русских землях, принадлежащих Золотой Орде.

Самих Рюриковичей в Северной Руси в то время уже было предостаточно: князья рязанские, муромские, пронские, ростовские, брянские, владимиро-суздальские… К примеру, рязанские князья (и их боковые отрасли – муромские и пронские) были потомками Святослава Ярославича Черниговского, второго сына Ярослава Мудрого. Или князья ростовские, потомки великого князя владимирского Константина Всеволодовича, старшего сына Всеволода Большое Гнездо.

Но все дело в том, что старейшинство этих князей в Рюриковом доме для золотоордынских сюзеренов не играло особой роли. Первым залесским князем, признавшим татарских ханов и получившим за это ярлык не только на великое княжество владимирское, но и на всю Русь, был князь владимиро-суздальской ветви Ярослав Всеволодович. И именно его потомки считались татарами законными претендентами на главный ярлык. Кроме того, Батыево нашествие настолько проредило ряды собственно владимиро-суздальских потомков Всеволода Большое Гнездо (были уничтожены под корень весь род Юрия Всеволодовича, старшего брата Ярослава Всеволодовича, и двое из трех сыновей Константина Всеволодовича), что потомки Ярослава Всеволодовича практически не испытывали династической конкуренции со стороны.

А вот внутри семейного клана, в соответствии с теорией Дарвина, конкуренция была нешуточная. Но и тут произошел естественный отбор, и из восьми сыновей Ярослава Всеволодовича выдвинулись три ветви князей, которые в дальнейшем оспаривали первенство, – потомки Александра Ярославича Невского, Ярослава Ярославича Тверского и Андрея Ярославича Нижегородского. Правда, потомки последнего участвовали в борьбе за ярлык на Великое Владимирское княжество эпизодически, посему не будет ошибкой считать, что основную борьбу вели потомки Александра Невского (московская ветвь т.н. Даниловичей) и Ярослава Тверского (ветвь тверских князей).

Но обо всем по порядку.

Итак, после смерти Александра Ярославича Невского свои претензии предъявили трое его братьев: Ярослав, Андрей и Василий. Но Василий, который на тот момент княжил в Костроме, был слишком молод (его прозвище – Мизинный, так как он родился в 1241 г. и был лет на двадцать младше своих братьев); а Андрей хотя уже успел побывать великим князем владимирским и повинился перед ханами за свою дерзость в 1252 г. («(лучше) бегати нежели царямъ служимы»),но особого доверия, как мне думается, татары к нему не испытывали.

Потому исход борьбы был практически предрешен – и Ярослав Ярославич стал великим князем владимирским.

Ни Новгородская Первая летопись старшего извода, ни Лаврентьевская летопись ничего не говорят о поездке Ярослава Ярославича в Орду за ярлыком. Обычно в российской дореволюционной, да и иногда в советской историографии подобным случаям уделялось огромное, даже исключительное внимание, так как, по мнению некоторых историков, это говорило о зачатках «самодержавия» и даже независимости от татарских ханов. Впрочем, ясность в этот вопрос внесли академик АН СССР Б.Д. Греков и член-корреспондент АН СССР А.Ю. Якубовский, которые в своей монографии «Золотая Орда и ее падение» указали, что «…зависимость от ханов выражалась в том, что русский великий князь садился на своем столе “пожалованием царским”, т. е. ханским. Это делалось от имени хана либо митрополитом русским, либо уполномоченным ханским» [57]57
  Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.: Богородский Печатник, 1998. С. 166.


[Закрыть]. Под 1269 г. в Новгородской Первой летописи упоминается «баскакъ великъ володимирьскыи, именемь Амраганъ», который, надо думать, от имени хана и жаловал Ярослава Ярославича великокняжеским ярлыком.

Новая метла по-новому метет, как говорится. «…Выгнаша новгородци князя Дмитрия Александровича, сдумавше с посадником Михаилом, зане князь еще малъ бяше; а по Ярослава послаша, по брата Александрова, во Тферь сынъ посадничь и лучший бояры», – сообщает Новгородская Первая летопись старшего извода о первых переменах при новом князе. Конечно, Дмитрий был не так уж и «мал» – восемнадцать лет, – но многим новгородцам шибко хотелось сменить политический курс.

Однако смещение Дмитрия Александровича было связано не сколько с желанием новгородцев обновить власть и не только со стремлением Ярослава Ярославича увеличить свое могущество, но и с неприязнью тверского князя к роду Александра Невского. Как мы помним, именно по наущению Александра Ярославича Тверь была захвачена татарским воеводою Неврюем, жена Ярослава (предполагаемое ее имя Наталья) убита, а сыновья – Святослав и Михаил – пленены. Ярослав же после этого пытался сбросить брата с новгородского стола, однако ему не хватило решительности. И хотя в дальнейшем Ярослав помирился с братом, трещина в их отношениях осталась.

Потому смещение племянника была делом ожидаемым и легко прогнозируемым. Как бы в продолжение этой темы стоит сказать, что Ярослав Ярославич, покидая Новгород, назначил своим представителем другого племянника, Юрия Андреевича – сына Андрея Ярославича. Вот такое у Ярослава Ярославича было избирательное отношение к племянникам.

Впрочем, нельзя сказать, что сыновья Александра Ярославича вообще не играли при великом княжении Ярослава Ярославича никакой роли. В 1268 г. новгородцы во главе с Юрием Андреевичем предприняли набег на Чудскую землю и, обрадованные легкими успехами, предложили всем северорусским князьям объединенно выступить против города Раквере (Раковор) [58]58
  Раквере (Rakvere) (до 1917 г. официальное название Везенберг), город в Эстонии. Известен с XIII в., в русских летописях называется Раковор. В то время принадлежал датскому королю.


[Закрыть]– и этот призыв нашел себе благодатную почву. В состоявшемся походе, кроме новгородцев, приняли участие и тверские полки во главе с сыновьями Ярослава Ярославича Святославом и Михаилом Старшим, переяславль-залесский князь Дмитрий Александрович, псковский князь литовского происхождения Довмонт и некоторые другие князья.

На сей раз русские подошли к делу обстоятельно. «…И изискаша мастеры порочные, и начата чинити порокы въ владычни дворе. И прислаша Немци послы своя, рижане, вельяжане, юрьевци и изъ инехъ городовъ, с лестью глаголюще: “намъ с вами миръ; перемогаитеся с колыванци и съ раковорци, а мы к нимъ не приставаемъ, а крестъ целуемъ”».

Объединенное войско опустошило в очередной раз Чудскую землю. Примечателен рассказ летописца. Некоторые чуди (эсты) спрятались в одну из пещер «и бяше нелзе ихъ взяти, и стояша 3 дни». Однако «порочный мастер» подвел в пещеру воду, чудь выскочила, ее всю истребили, а добычу отдали Дмитрию Александровичу (очевидно, за идею).

Однако немцы нарушили крестное целование и пришли на защиту единоверцев из Раквере. «…Съвкупилася вся земля Немецьская», – написал летописец. Однако русские князья решили дать бой – и 18 февраля 1268 г. «бысть страшно побоище, яко не видали ни отци, ни деди».

Это действительно было побоище – не чета Ледовому. Ливонцы со ссылкой на самих русских утверждали, что тех было 30 тысяч. Сколько было всего ливонцев, хроникер умолчал. Надо думать, достаточно, чтобы дать бой (историки оценивают силы ливонцев в 20—25 тысяч воинов). Ливонцы построились традиционно: в центре «свинья» братьев рыцарей, слева чудь и войско дерптского епископа Александра, справа датские войска.

Русское войско, судя по всему, тоже обошлось без изысков. «Новгородци же сташа в лице железному полку противу великой свиньи», – пишет летописец. Слева от новгородцев стал тверской князь Михаил, справа последовательно псковичи, переяславцы и тверская дружина Святослава.

Судя по описаниям, русским удалось прорвать левый фланг противника, а дерптский епископ Александр был убит. Но и новгородцам досталось: у них погибли посадник и тысячник и еще около двух десятков знатных новгородцев, а князь Юрий бежал. Бежали, не выдержав натиска, и Михаил Тверской и псковская дружина.

По ливонским хроникам, русские потеряли пять тысяч человек убитыми, а остальное войско бежало («Покрыли себя они вечным позором», – написал ливонский хроникер), что в общем не противоречит Новгородской летописи.

Ливонский хроникер особо отмечал: «Король Дмитрий [Александрович] был героем: с пятью тысячами русских избранных воинов предпринял он наступление, когда другие войска его отступили». Новгородский же летописец говорит, что Дмитрий и новгородцы погнали врага и гнали его семь верст [59]59
  Художественный образ. В реальности расстояние могло быть больше или меньше.


[Закрыть], аж до самого Раквере. Ливонский хроникер уточняет, что на пути Дмитрия встал отряд из 160 воинов, который не дал переправиться Дмитрию через мост – надо думать, где-то совсем рядом с городом.

Возвратившись же на поле битвы, Дмитрий Александрович «…узреша иныи полчищь (?!) свинью великую, которая бяше вразилася въ возникы новгородьскые; и хотеша новгородци на нихъ ударити, но инии рекоша: “уже есть велми к ночи, еда како смятемся и побиемся сами”; и тако сташа близъ противу собе, ожидающе света. Они же оканьнии крестопреступници, не дождавъше света, побегоша. Новгородци же стояша на костехъ 3 дни, и приехаша в Новъгородъ, привезоша братию свою избьеныхъ, и положиша посадника Михаила у святой Софьи». Тут летописец явно лукавит – откуда у немцев взялись «иные полчища», да еще выстроенные клином, как если бы те только приготовились к бою? Очевидно, случилось то, что так часто бывало в Средневековье, – обратив вражеский фланг в бегство, дружина Дмитрия бросилась в погоню, вместо того чтобы ударить немцам в тыл. А немецкий центр смял новгородский железный полк, и новгородцы укрылись за возами. Когда же преследователи вернулись на поле боя, то увидели, как немцы добивают их товарищей. Тут же нашлись мудрые стратегические головы, что посоветовали отступить и дать бой следующим утром. Неизвестно, удалось немцам взять импровизированный новгородский лагерь или нет, но утра они ждать не стали, а с сумерками ушли в крепость, которая была, как мы уже знаем, неподалеку (не ночевать же им зимой в чистом поле!). А русские остались «на костях», что позволило им объявить себя победителями. Но и ливонцы считали, что победителями остались именно они: «С честью братья отомстили за то, что терпели от русских долгое время».

Впрочем, несмотря на то, что в Раковорской битве принимали участие объединенные силы Северной Руси и Руси Залесской, битва эта не стала общеизвестной – той, которой гордятся и хвастаются. Тут может быть много причин: это и явно захватнический характер похода на датчан, которых трудно отнести к непримиримым врагам русских; и неопределенность в исходе поединка (к примеру, Ледовое побоище ливонцы без обиняков признавали своим поражением); и срыв основной задачи похода – захвата Раквере («пороки» так и не пригодились).

Но более всего, что смутило историков, – это ответная реакция «немцев». В скором времени братья Ливонского ордена числом 180 рыцарей, собрав также летов, чудь (эстов), ливов – всего 18 тысяч «на лошадях прискакавших» (по счету ливонского хроникера), а также девять тысяч «моряков» во главе с самим магистром Ливонского ордена Отто фон Лютенбергом двинулось на Псков по суше и по воде.

Это уже было очень опасно – не сравнить со «шведско-немецкой» экспансией 1240—1242 гг. Тогда у крестоносного воинства просто не было сил удержать столь большие территории. Теперь же у ливонцев сил было предостаточно.

Столь неожиданный поворот событий заставляет еще раз задуматься над вопросом: как «немцы», пришедшие в русскую Прибалтику лишь в начале XIII в., за неполное столетие сумели там закрепиться и создать сильную католическую конфедерацию, а славяне, жившие в тех краях уже полтысячелетия и не раз бравшие дань с прибалтийских племен, остались с носом?

Ответ на этот вопрос окажется простым: после Ярослава Мудрого, построившего в Прибалтике свой форпост – Юрьев, – среди русских князей не нашлось достойного последователя-государственника. Прибалтика для русских так и осталась «медвежьим углом». И не стоит обольщать себя мыслью, что сей факт свидетельствует о каком-то миролюбии тогдашних русичей – вовсе нет! Летописи рассказывают нам немало случаев, когда русские князья вторгались в Прибалтику и устраивали там «гомосафари». Но Рюриковичи, видно, искали только добычу, а не подданных.

Еще больших упреков заслуживает русский клир той эпохи, который так и не развернул ни в Прибалтике, ни на южных рубежах Руси целеустремленной миссионерской деятельности. Все случаи обращения русскими инородцев в христианство носят случайный характер и являются результатом деятельности отдельных лиц, а то и инициативой самих обращенных. Мне могут возразить: Православная церковь не принуждением, но кротостью обращала язычников в христиан: это лишь католики-крестоносцы насилием пытались спасти людские души. Однако от Юрьева до берега Балтийского моря и обратно за 170 лет «с кротостью» можно было прошагать не один десяток раз. Но мы имеем очень мало – практически не имеем! – сведений о святых мучениках тех времен, несших слово Божье на берега Балтики или в причерноморские степи и за то сложивших свою голову.

Что касается католической экспансии, то она держалась не только на насилии, отнюдь. Неоднократно встречаются случаи, когда католики-миссионеры в землях язычников начинали обхаживать в первую очередь вождей – а там, глядишь, и все племя, с пением псалмов, переходило под управление католических иерархов. А что же русские – те же новгородцы? В ответ на происки «латинян» они могли предложить только очередной набег, «сотвориша их волость пусту». Понятно, что католические иерархи прятались за стенами каменных крепостей, брать которые русские не могли или не хотели, и под удар попадали все те же инородцы, что их любви к русским не прибавляло.

Первый, кто понял, сколь много было упущено возможностей, был Ярослав Всеволодович. В присущей ему жестокой манере – чем не православный крестоносец! – он силой крестил карел и даже сжег нескольких карельских или емьских волхвов. Но время уже ушло…

Но вернемся к событиям 1268 г. Крестоносное воинство по Чудскому озеру – вдоль берега по суше и по воде – двинулось к Пскову. Путь к древнему городу прикрывал Изборск. Но он не стал препятствием для крестоносцев и был сожжен. Немецкое воинство подошло к Пскову. Псковичи, как обычно, сожгли посад и спрятались за стенами своей крепости. «Они (псковичи) настроены были мужественно, хотя и не были единодушны», – пишет ливонский хроникер. Десять дней город был в осаде, пока из Новгорода не приспела помощь во главе с Юрием Андреевичем. Но силы были все равно не равны, и князь Юрий счел нужным заключить с магистром перемирие.

Было понятно, что ливонцы почувствовали свою силу и перемирие может быть непрочным. В Новгород прибыл великий князь Ярослав Ярославич и «нача жалити: “мужи мои и братья моя и ваша побита; а вы розъратилися с Немци”». Конечно, решение идти войной на Раковор было в свое время поддержано и великим князем, и он тоже чувствовал свою вину. Потому Ярослав Ярославич сделал «ход конем»: он приказал сыну Святославу собирать новые полки, которые тот и привел в Новгород. «И бяше ту баскакъ великъ володимирьскыи, именемь Амраганъ, и хотеша ити къ Колываню», – отмечает Новгородская Первая летопись старшего извода. То есть Ярослав Ярославич в предполагаемый поход привлек даже татар. Это возымело отрезвляющее действие на ливонцев.

«И уведавше Немци, прислаша послы с молвою: “кланяемся на всей воли вашей, Норовы всей отступаемся, а крови не проливайте”; и тако новгородцы, гадаете, взята миръ на всей воли своей».

Ярослав Ярославич мог праздновать бескровную победу, а угроза ливонского вторжения была ликвидирована.

Но победы и поражения всегда ходят вместе. В 1270 г., когда ливонская гроза прошла стороной, новгородцы подняли мятеж против великого князя владимирского и новгородского, предъявив Ярославу Ярославичу целый ряд обвинений в его злоупотреблениях. Напрасно Ярослав Ярославич оправдывался и искал примирения. Новгородцы твердо заявили: «Княже, поеди проче, не хотимь тебе; али идемъ всь Новъгородъ прогонитъ тебе».Новгородцы уже присмотрели себе нового старого князя – Дмитрия Александровича. Но Дмитрий Александрович, зная переменчивый нрав новгородцев и силу великого князя, дал самоотвод в пользу дяди. Ярослав Ярославич решил пойти по стопам старшего брата и призвал на помощь татар (так что борец с татарщиной из Ярослава вышел никудышный). Но об этом узнал Василий Ярославич Мизинный – и уведомил новгородцев. Более того, он поехал в Орду и заявил, что «новгородци правы, а Ярославъ виноватъ».Татарское войско – случай уникальный – возвратилось в свои степи, так и не опустошив ни одной северорусской волости.

Конечно, Василий Ярославич поступил так, желая сам сесть на новгородский стол. Однако и после благородного поступка Василия Ярославича большого количества сторонников в Новгороде он не заимел. Ярослав же пришел с владимиро-суздальскими полками и стал в Руссе. Началась тяжелая дипломатическая война. Решающим стало слово митрополита Кирилла: «Мне поручилъ богъ архиепископию в Русьскои земли, вамъ слушати бога и мене; кръви не проливайте у а Ярославъ всее злобы лишается, а за то язь поручаюся; аже будете и крестъ целовали, язь за то прииму опитемью и отвечаю за то пред богомъ».

Новгородцы уступили. Но Ярослав Ярославич вынужден был дать новые клятвы от своего имени, на чем целовал крест, – и в результате Новгород получил максимально широкие автономные права.

Ярослав же на следующий год отправился в Орду. В тот год он там был не один – ездили на поклон к хану и Василий Мизинный, и Дмитрий Александрович. По приезде из Орды Ярослав Ярославич умер, приняв монашеский постриг под именем Афанасия, – и это была не первая подобная смерть русского князя.

Назревал очередной виток борьбы за великокняжеский стол.

* * *

Виток этот начался практически сразу после смерти Ярослава Ярославича. Нет, Дмитрий Александрович не стал переходить стрыю Василию дорогу в получении великокняжеского ярлыка (хотя, может быть, и хотел). Но князь Дмитрий сразу же после смерти Ярослава Ярославича предложил свои услуги новгородцам. Василий Ярославич Мизинный также обратился к новгородцам, но те предпочли Дмитрия. Может, из-за его воинских доблестей на бранном поле, но, вероятней всего, Дмитрий Александрович согласился княжить в Новгороде на тех же условиях широкой новгородской свободы, которую дал новгородцам Ярослав Ярославич.

Но Василий Ярославич оказался достойным сыном своего отца. Захватив в 1273 г. Торжок, он нарушил снабжение Новгорода хлебом, да и вообще прервал торговлю Новгорода с остальной Русью. Новгородцы знали уже, чем подобные ситуации могли обернуться, и прогнали Дмитрия Александровича, признав власть Василия Ярославича.

Но не долго княжил Василий Ярославич. В 1274 г. он повез дань в Орду, но золотоордынский хан Менгу-Тимур остался недоволен размерами дани и приказал провести новую перепись населения, которая была проведена уже в 1275 г. А в следующем году Василий Ярославич скоропостижно скончался в возрасте 35 лет.

Наконец к великому княжению пришло третье поколение – внуки Ярослава Всеволодовича, дети Александра Невского.

В многих статьях, посвященных Александру Ярославичу Невскому, подчеркивалось, что великий князь Александр покорился татарским ханам с одной целью – набраться побольше сил и свергнуть проклятое иго. Но, читая о событиях последней трети XIII в., понимаешь, что своим детям он о своих мечтах не рассказывал. И не ложил он своих пацанят поперек лавки, и не стегал их лозиной, приговаривая: «Не водите! Не водите! Не водите татар на Русь!» Ибо последняя треть столетия оказалась сущим кошмаром, кровавой междоусобицей, далеко переплюнувшей усобицы Киевской эпохи, – и виной тому стали именно дети святого Александра.

Хотя ничто, казалось бы, не предвещало такого поворота событий. В 1276 г. Дмитрий Александрович стал великим князем владимирским и новгородским. Он не был старшим сыном Александра Ярославича Невского – его старший брат, опальный Василий, умер за пять лет до того. Так что Дмитрий Александрович вокняжился «законно».

А уже в следующем году целая группа русских князей отправилась в Орду, но уже не за ярлыками, а отбывать воинскую повинность – как ханские «улусники».

* * *

Это еще одна неприглядная страница русской истории, хотя, с другой стороны, если русские князья не желали воевать «с» татарами, то им поневоле приходилось воевать «за» татар. В поход отправились Борис Василькович Ростовский, Глеб Василькович Белозерский с сыновьями, Михаил и Федор Ростиславичи, а также третий сын Александра Невского Андрей Александрович Городецкий. Шли ли они по принуждению или по своему желанию? Наверное, по-разному. Вряд ли Борис Василькович Ростовский, отец у которого был замучен татарами после боя на реке Сить, а дед, Михаил Черниговский, на его глазах был убит за неповиновение хану Батыю, ехал с большой охотой [60]60
  Борис Василькович умирает в Орде 16 сентября 1278 г. (по другим данным – в 1277 г.).


[Закрыть].

А вот Федор Ростиславич, позже названный Черным, а еще позже причисленный к лику святых, не испытывал каких-либо комплексов по этому поводу. Он родился во время Батыева нашествия, его детство, юношество и зрелая жизнь прошли во время становления этого самого монголо-татарского ига, и никакой другой жизни он не знал. Происходил он из рода смоленских князей ветви Мстиславичей – от старшего сына Владимира Мономаха, Мстислава Великого. Дед его, Мстислав Добрый, был великим князем киевским и погиб в битве на реке Калке. Отец, один из множества сыновей Мстислава, одно время даже претендовал на Киев – но не преуспел. Смоленск не был завоеван татарами во время Батыева нашествия (вернее, татары и не пытались его завоевать), но, не в силах вести самостоятельную политику, подчинился оным без борьбы. Удел у Ростислава Мстиславича был мизерный (Можайск), так что Федор фактически был изгоем. Правда, он успел жениться на Марии, дочери ярославского князя Василия Всеволодовича (признанного благоверным).

Хотя татары относились к покоренным с презрением, при наличии способностей любой «улусник» мог выдвинуться. К примеру, главарь «бродников» Плоскиня, который от имени татар обещал русским князьям (и Мстиславу Доброму в том числе) безопасность на реке Калке (но которые удавили пленных князей под досками), стал «темником» у Батыя – должность не маленькая.

Судьба улыбнулась и Федору Ростиславичу. В том походе 1277 г., когда татары разорили Осетинскую землю, он сумел отличиться. Как пишет его «Житие…», «…князя Феодора Ростиславича царь Менгу-Темир и царица его вельми любяше и на Русь его не хотяше пустити мужества ради и красоты лица его»,и он стал виночерпием у хана.

Пробыв три года в Орде, Федор Ростиславич якобы вернулся в Ярославль – но жена его к тому времени умерла, а теща Ксения выгнала зятя-приймака из Ярославля. Потому он снова отправился в Орду, где сумел сделать карьеру и жениться на одной из ханских дочерей (!), в православном крещении названной Анной. Хан был, конечно, не в большом восторге, что правнучка Батыя стала женой безызвестного уруса, но, видно, с новой тещей у Федора сложились куда более теплые отношения, чем с прежней.

Я специально столь подробно рассказал о Федоре Ростиславиче, ибо в истории Руси последней трети XIII столетия роль князя Федора была исключительной. Именно во время похода на Кавказ Андрей Александрович и Федор Ростиславич близко сошлись и с тех пор помогали друг другу.

Впервые их (Андрея Александровича и Федора Ростиславича) дружеские отношение прошли испытание в 1281 г. В том году Андрей Александрович едет в Орду и, очевидно, не без помощи Федора Ростиславича добивается ярлыка на великое княжение, а также внушительного татарского войска во главе с темниками (?) Кавгадаем и Алчегеем «… пришед к Переяславлю (Залесскому), князя не обретше, град и церкви пожгоша, и села Переяславьская и Ростовьская пограбиша», —пишет Лаврентьевская летопись. Дмитрий Александрович бежит в Новгородскую землю, а потом даже в Швецию, так как новгородцы опасались татарского преследования. Но вот татары уходят – и Дмитрий Александрович возвращается в Переяславль-Залесский. Тогда Андрей Александрович снова (в 1283 г.) идет в Орду и приводит новое войско во главе с Турай-Темиром и Али.