Текст книги "Первый среди Равных"

Автор книги: Анатолий Левандовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Жизнь была трудной. Несмотря на все старания продовольственной администрации, хлеба не хватало, у мясных лавок стояли очереди. Но это не влияло на настроение парижан. Санкюлоты принимали деятельное участие в работе секционных собраний, народных обществ и клубов, занимали галереи для публики в Конвенте, толпились в здании Революционного трибунала. На улицах, в кафе, в парках, в очередях у булочных – повсюду велись нескончаемые разговоры, обсуждались правительственные декреты, известия с фронтов, речь Робеспьера или Сен-Жюста, приговор новой группе заговорщиков. Газеты буквально вырывали из рук разносчиков. Толпились у афиш и объявлений, пестревших на стенах домов. Слушали добровольных ораторов, бурно выражая своё одобрение или порицание. Тут же можно было видеть столы, цепью расположенные вдоль тротуаров; за столами обедали или ужинали жители целой улицы. Это было новое явление – братская трапеза. Подобные трапезы собирала людей разного возраста и достатка, давая повод для более тесного общения – за едой продолжали оживлённые споры, пели патриотические песни, а дети декламировали стихи и читали наизусть параграфы и статьи из новой демократической конституции…

Да, всё изменилось. И не радовать это не могло.

84

…И не радовать это не могло.

Даже сейчас, тридцать лет спустя.

Лоран всегда считал Революционное правительство вершиной революции.

И сейчас, тридцать лет спустя, создавая биографию Гракха Бабёфа, он не мог не написать об этом:

«Все честные люди признают глубокую мудрость, с какой французская нация направлялась тогда к государственному устройству, при котором она существовала бы в условиях равенства и мирно пользовалась бы свободной конституцией. Выше всякой похвалы благоразумие, с каким знаменитые законодатели, искусно использовав поражения и победы, сумели внушить огромному большинству нации самую возвышенную самоотверженность, презрение к богатству, к удовольствиям и к смерти и побудить его провозгласить, что все люди имеют равные права на произведения земли и промышленности.

Кто может стереть со страниц истории удивительную метаморфозу, в силу которой так много людей, ещё недавно так падких на наслаждения, алчных, легкомысленных и надменных, добровольно отказались от множества дорогостоящих удовольствий, стали наперебой слагать свои излишки на алтарь отечества, массами обрушивались на армии тиранов и за всё это требовали лишь хлеба, оружия и равенства?

Эти факты, засвидетельствованные бесчисленными воззваниями, донесениями и декретами, публичными постановлениями, летописями Франции, ещё не угасшим ужасом аристократических классов и нашими собственными воспоминаниями, сами по себе служат ответом на ложь, клевету и софизмы, при помощи которых старались очернить этот блистательный отрезок французской истории…»

…Перечитывая эти слова, Лоран снова и снова думал: как же так, как же могло получиться, что именно в эту блистательную эпоху первый апостол Равенства пострадал, и от кого же? От тех самых революционных властей, именем которых он боролся с неравенством и несправедливостью!

Воистину, извивы человеческих судеб неисповедимы…

…Лоран покинул Париж в январе 1794 года; а беда с Гракхом Бабёфом приключилась в середине ноября 1793 года.

85

Бабёф продолжал бороться за хлеб. Его личный практический опыт – регулирование снабжения хлебом огромного города – позволял развивать и совершенствовать учение о равенстве, над которым он продолжал думать в самые тяжёлые периоды жизни. Однако отставка Гарена, поддерживавшего Бабёфа, не могла не сказаться на его положении среди коллег. Он перестал быть полномочным секретарём, и к концу осени его возможности для вмешательства в общественную жизнь столицы сильно уменьшились. В ноябре он подаёт заявление о переводе его в Центральную продовольственную комиссию. На новом месте он проработал всего неделю. 14 ноября – 24 брюмера по новому календарю – комиссия, «получив неблагоприятные сведения о названном Гракхе Бабёфе, постановила исключить его из числа служащих». В тот же день он был арестован и помещён в тюремную камеру при мэрии.

86

Что же произошло?

Только то, что и должно было произойти, следуя логике событий.

Слишком наивным со стороны нового Гракха было надеяться, что беспощадные враги, все эти лонгеканы, прево и билькоки, забудут о его существовании и простят ему свои былые обиды. Пресловутое «дело о подлоге» давало в их руки крупный козырь. И если они прекратили следствие против всех «сообщников» Бабёфа, из этого вовсе не следовало, будто дело и вообще закрыто. Напротив, именно теперь вся сила и ярость мести неправедных судей могли сосредоточиться на нём одном. Переехав в Париж, он на какое-то время исчез из их поля зрения. Но, будучи продовольственным администратором и непрерывно нажимая на нерадивые власти департаментов и дистриктов Пикардии, он обнаружил себя, да ещё и многократно усилил их злобу. И вот теперь эти господа решили полностью свести с ним счёты и уничтожить его навсегда.

Ещё в конце августа уголовный трибунал департамента Соммы вынес приговор: Бабёф заочно присуждался к двадцати годам каторжной тюрьмы с предварительным выставлением у позорного столба… Теперь этот чудовищный приговор был доведён до сведения парижских властей, и непримиримый борец за справедливость снова очутился в тюрьме.

Его гонители требовали большего: чтобы он был выдан по месту осуждения, иначе говоря, отправлен в Мондидье, где с ним могли бы расправиться подобно тому, как жирондистские власти Лиона расправились с Шалье.

87

Новый удар был для Бабёфа неожиданным. Но он ни минуты не верил, что честный и преданный республике патриот может незаслуженно пострадать при якобинском режиме. Нет, конечно, здесь какое-то недоразумение, правительственные комитеты узнают правду, и всё станет на свои места.

Однако действительность оказалась куда более суровой, чем думал Бабёф. И при якобинцах государственный аппарат сохранял многие черты, характерные для бюрократической машины старого порядка. Несмотря на то что у него нашлись надёжные поручители, в том числе Сильвен Марешаль, несмотря на то что к нему благоволили знавшие его по работе высшие чины парижской полиции, несмотря на то, наконец, что он быстро написал подробную объяснительную записку, никто из руководителей Революционного правительства и не подумал прийти к нему на помощь. Правда, его не отправили в Мондидье, а администраторы парижской полиции сочли возможным временно отпустить его на поруки. Но на свободе он не пробыл и месяца. Судебные власти департамента Соммы поспешили обжаловать эти действия, и по распоряжению министра юстиции 11 нивоза (31 декабря) Бабёф был вновь водворён в парижскую тюрьму Аббатства, на этот раз – без всякой надежды быстро выбраться оттуда.

Впрочем, надежды он не терял никогда.

Вот и сейчас он решает обратиться в высший орган революционного террора – в Комитет общей безопасности. Друзья на воле, лучше видящие, что происходит вокруг, удерживают его от этого шага, считая более разумным действовать по-прежнему через министерство юстиции. Только безумец мог решиться весной 1794 года апеллировать к Комитету общей безопасности.

88

К этому времени положение Революционного правительства сильно осложнилось.

Концентрация власти помогла молодой якобинской республике выйти из состояния внешнеполитического и внутреннего кризиса, в котором она находилась летом и осенью 1793 года. Кольцо вражеского окружения было прорвано, интервенты отброшены от границ, роялистско-жирондистские мятежи подавлены. С помощью максимума и других принудительных мер кое-как удалось справиться и с экономическими трудностями: проблема голода наконец была снята.

Однако по мере ликвидации всех этих опасностей и затруднений возникали новые, столь же острые, в результате чего к весне 1794 года правительство Робеспьера оказалось перед лицом ещё более тяжелого кризиса.

Внутри Конвента и правительственных учреждений постепенно сложились две группировки, две фракции, справа и слева от центральной группы, руководимой Робеспьером.

Правые, или дантонисты, объединяли новую спекулятивную буржуазию, возникшую за годы революции и считавшую своим вождем Жоржа Дантона. Эти слои тяготились максимумом и революционным террором. Они требовали прекращения репрессий и полной свободы торговли.

Левые, или эбертисты, шедшие за журналистом Эбером и прокурором Коммуны Шометтом, представляли интересы широких плебейских слоёв города и деревни. Эбертисты в интересах бедноты требовали углубления революции, более последовательного нажима на собственников и усиления революционного террора.

Робеспьер и его единомышленники, понимая, что революция ещё не закончена, не желали следовать путём Дантона. Вместе с тем, боясь «анархии» и «крайностей», они не могли принять и программу эбертистов, в которых видели прямых наследников «бешеных». Сначала Робеспьер попытался примирить фракции, а затем, поняв невозможность этого, нанёс быстрые удары и левым, и правым, В вантозе-жерминале (март-апрель 1794 года) обе фракции были разгромлены, а их вожди отправлены в Революционный трибунал и на гильотину.

Однако победа робеспьеристов оказалась пирровой победой: нанеся жестокий удар левым, они оттолкнули от себя широкие массы санкюлотов, которые до сих пор были основной опорой Революционного правительства. Потеряв эту опору, правительство обрекло себя на политическую изоляцию. Стремясь выйти из образовавшегося порочного круга, оно не нашло ничего лучшего, как усилить террор. Вследствие этого сам террор начал утрачивать свой первоначальный революционный характер, превращаясь для Робеспьера в средство самозащиты, самосохранения и в конечном итоге толкая его к неизбежной гибели.

Бабёф не участвовал в трагедии вантоза-жерминаля: всё это время он находился в тюрьме, ведя неустанную борьбу за своё освобождение. Но, разумеется, происходившее на воле не могло не сказаться самым тяжёлым образом и на его судьбе.

89

1 жерминаля (21 марта) Бабёф был переведён в тюрьму Сен-Пелажи. С обычным оптимизмом он принял это за добрый знак, решив, что его ходатайства начали действовать. На самом же деле перевод был вызван весьма прозаической причиной – парижские тюрьмы были переполнены.

Вскоре тёзке римского трибуна пришлось убедиться в своём заблуждении.

90

…В переполненной камере душно и сумрачно. Маленькие оконца у потолка почти не дают света. Из вёдер с нечистотами распространяется едкое зловоние. Многие узники больны, но их никто не лечит.

Болен и Гракх Бабёф. Жар одолевает его, голова в тумане, с великим трудом пишет он новые послания на волю, стараясь не показать жене своего состояния.

Бедная Виктория и так проявила чудеса преданности и выдержки. Сама больная, обременённая голодной ребятнёй, кое-как подкармливаемая сердобольными друзьями, она целые дни, стаптывая обувь до дыр, бродила по министерствам, комиссиям и комитетам, передавая заявления и ходатайства, часами ожидая в приёмных и снова возвращаясь к дверям тюрьмы, чтобы подбодрить мужа и вручить нищенское приношение.

Но физические страдания и беспокойство за семью не поглощают его целиком. Как всегда, он много больше, чем о себе, размышляет о стране, о революции, о свободе и равенстве. Именно в эти дни и месяцы, долгие до бесконечности, он переосмысливает свое отношение к якобинской диктатуре…

…Позднее, в Плесси, они не раз беседовали о последних месяцах Революционного правительства. И хотя Лоран не разделял предтермидорианских мыслей Бабёфа (впрочем, и сам Бабёф в Плесси уже мыслил иначе), он понимал их причину. Сегодня, пытаясь воссоздать их, он стремился не поддаваться собственным симпатиям и антипатиям и быть предельно точным…

91

Что же получалось? Властно идя вперёд, всё сметая на своём пути, революция этап за этапом подвигалась к зениту, к максимальному и всеобъемлющему развитию. Более радикальные слои сменяли умеренных. За либералами-монархистами пришли жирондисты, за жирондистами – демократы-якобинцы. Казалось, при якобинцах воплотились заветные мечты Бабёфа, старый призыв – «Свобода, Равенство, Братство» – впервые обрёл плоть и кровь. В проекте Декларации прав Робеспьер недвусмысленно высказался за ограничение собственности, новая демократическая конституция, словно вдохновлённая тенью Руссо, исходила из мысли о нерушимости народного суверенитета, провозглашала право на труд, на всеобщее равное образование, давала широкие свободы гражданам единой и неделимой республики. И вот результат: конституция отложена в сторону, режим демократии уступил место диктатуре, а право на труд обернулось правом на тюремный матрац. Нет, он понимает, в какое-то время и до каких-то пределов, в условиях угрозы независимости и целостности Республики, диктатура с её ограничениями и террором была необходима и неизбежна; но во что она выродилась? Теперь, твердят ему соседи по камере, не следует вылезать, пусть о тебе забудут, ибо, если Революционное правительство вспоминает о ком-либо, ничего хорошего это не приносит, как не принесло Дантону и Шометту. Он собирался передать своё дело в Комитет общей безопасности, но сейчас этот комитет называют «комитетом смерти»: кем заинтересуется он, тот немедленно следует на гильотину. Но почему же всё так получилось? Почему, вместо того чтобы сокрушать врагов Республики, диктатура обрушилась на её создателей и друзей? Почему большинство «врагов народа», которыми забиты тюрьмы, поставляющие ежедневную пищу гильотине, – простые люди, санкюлоты, такие же плебеи, преданные революции, как и он, Гракх Бабёф? А бывшие патриции и их прислужники, подлинные враги народа, все эти билькоки и лонгеканы, продолжают разгуливать на воле и творят своё чёрное дело?

Почему? Он долго и напряженно думал над этим вопросом и наконец нашёл на него ответ.

Да потому, исключительно потому, что якобинцы незаметно и постепенно уничтожили свободу, а там, где нет свободы, царствует беззаконие.

И если он, Гракх Бабёф, когда-либо выйдет отсюда, он отдаст свой талант и свое перо борьбе за свободу, без которой – теперь это очевидно – не может быть ни равенства, ни братства.

Вот только суждено ли ему выйти отсюда?…

92

Вопреки всему он всё-таки вышел на волю, хотя тюремная пытка и бюрократическая канитель тянулись ещё долго, и временами казалось, что вот-вот всё сорвётся.

После бесконечных проволочек Законодательный комитет Конвента направил дело в кассационный трибунал. Тот мог либо закрыть дело, либо возобновить следствие. На первое он не отважился. 21 прериаля (9 июня) он переслал дело в уголовный трибунал департамента Эны для доследования и повторного рассмотрения. Больного Бабёфа в оковах отправили в Лан, департаментский центр. Больше месяца тянулась новая процедура, пока наконец судьи Лана не пошли на компромисс: 30 мессидора (18 июля), признав, что «вопрос нуждается в длительном изучении», они согласились, чтобы Бабёф был «временно освобождён» под денежный залог на поруки двух лиц.

В тот же день он оказался на свободе.

Болезнь сына на некоторое время задержала его в Лане.

Когда он прибыл в Париж, агония Революционного правительства уже окончилась: 9 термидора (27 июля 1794 года) в результате совместных усилий наследников дантонистов и эбертистов произошёл государственный переворот – Робеспьер и его ближайшие соратники были свергнуты и на следующий день отправлены на гильотину.

93

«С этого времени всё было потеряно…»

Написав эти слова, Лоран отшвырнул перо.

До сих пор он почти не останавливался.

Теперь – он не сомневался в этом – перерыву предстояло быть длительным.

Да и как могло быть иначе, если столь многое нужно было продумать и понять?

Ведь если до термидора он и Бабёф были едины, их критерии и оценки были тождественны, то теперь это единство резко нарушалось.

И конечно же к тому были весьма веские причины.

Ведь, грубо говоря, термидор выпустил Бабёфа из тюрьмы и вверг в тюрьму Лорана!..

Правда, это слишком уж прямолинейно: в действительности Бабёф вышел из заключения ещё до переворота, а Лоран был арестован только семь с лишним месяцев спустя после захвата власти термидорианцами.

И тем не менее какое-то рациональное зерно в подобном рассуждении имелось. Несправедливый арест Бабёфа, долгое содержание в тюрьме, отказ Революционного правительства прийти к нему на помощь, толки и пересуды товарищей по заключению, действительные ошибки робеспьеровских властей – всё это должно было озлобить будущего трибуна, на какое-то время лишить его ясной исторической оценки. Он находился в длительном заключении, в тяжёлых условиях, стосковался по свободе, а демагоги-термидорианцы во весь голос кричали о своем свободолюбии и о «тиране» Робеспьере! Да ещё доверчивость Бабёфа ко всему, что казалось ему верным и справедливым, его способность на короткое время закрывать глаза и верить тому, чему верить хотелось. Правда, – и Лоран знал это – за подобным сном всегда следовало пробуждение, и пробуждение бывало ужасным для тех, кому доводилось обмануть трибуна. Но до этого ещё нужно было дожить, а пока…

Пока что Гракх Бабёф стал вдруг ярым врагом повергнутого правительства и его главы Максимильена Робеспьера.

Это нужно было понять, осмыслить и переварить.

Это требовало времени.

Теперь его много чаще, чем в предшествующие месяцы, видели в Королевском парке об руку с красивой дамой, теперь он снова коротал вечера в кафе «Тысяча колонн», прислушиваясь к спорам бельгийских демократов и иногда вставляя своё слово.

Он терпеливо ждал, пока мысль созреет и можно будет продолжать то, что считал главным делом оставшихся лет своей жизни.

Часть вторая

1

«…С этого времени всё было потеряно. Чтобы оправдать своё преступление, лица, содействовавшие контрреволюции 9 термидора, были вынуждены представить в искажённом виде принципы, поведение и добродетели своих жертв. Корыстолюбивые проповедники демократии и старые приверженцы аристократии пришли к соглашению. Отдельные голоса, напоминавшие о доктринах и институтах равенства, стали рассматриваться как непристойные вопли анархии, разбоя и терроризма…

Лишь только Революционное правительство перешло в руки приверженцев эгоизма, оно стало настоящим бичом общества. Его поспешная и ужасная деятельность, которую могла бы сделать законной только добродетель его руководителей и демократический дух их намерений, отныне становится не чем иным, как страшной тиранией и по цели и по форме. Она всё деморализовала; она вернула вновь роскошь, изнеженность нравов, хищничество; она растратила общественное достояние, извратила принципы революции, а всех, кто искренно и бескорыстно защищал её, отдала на растерзание её врагам… Отняв у народа надежду на справедливое законодательство, ввергнув его в неуверенность и упадок духа, люди, пришедшие к власти, замыслили вырвать у него последние остатки его суверенитета».

2

Нельзя не заметить: в оценке переворота 9 термидора и его последствий историограф Бабёфа был много ближе к истине, чем сам Бабёф. Правда, приведенные строки были написаны через тридцать лет после самих событий. Но, в отличие от своего героя, Лоран и раньше не осуждал якобинской диктатуры, всегда считая её высшей точкой Великой революции.

Много времени спустя другой историк [13]13
  А. Матьез


[Закрыть]охарактеризует эпоху термидорианской реакции такими словами:

«…С этих пор закончился великий период Республики. Личное соперничество берёт верх над идеями. Общественное спасение исчезает, стушёвывается перед частными интересами или перед чувствами озлобления и пристрастия. Вместо политических деятелей на сцену выступают политиканы. Все государственные умы погибли. Их преемники, с жадностью оспаривающие власть друг у друга, так ничтожны, что не способны организовать вокруг себя прочное большинство. Их минутные успехи не имеют будущего. Они расталкивают друг друга, самым удивительным образом конкурируют один с другим, неожиданно меняют свои убеждения и мнения, лишь бы иметь успех в своих мелких делишках; и очень часто всё это делается в ущерб стране. Теперь внезапно прорвалось всё, что есть нечистого, разлагающегося и порочного в парламентарных режимах, когда их не оживляет и не сдерживает моральная дисциплина достойных управления руководителей или бдительность чуткого и организованного общественного мнения».

3

Но вся парадоксальность термидорианской контрреволюции состояла в том, что режиссеры и устроители её пропагандировали свое детище как новую революцию.

– Революция продолжается! – вопили они. – Изменник Робеспьер пытался остановить её победную поступь ради собственной диктатуры; он подрезал крылья свободе и топил республику в море крови; ревнивый к славе и власти, он немедленно устранял всякого, кто говорил ему правду или был талантливее его; он завидовал даже мёртвым – именно вследствие его злобной зависти прах Марата до сих пор не перенесён в Пантеон! Теперь со всем этим будет покончено. Справедливость восторжествует, диктатура уступит место демократии, люди получат свободу и безопасность – о чём же ещё остаётся мечтать?…

Подобные взгляды нельзя свести к одной демагогии, хотя для большинства термидорианцев – хищнической буржуазии дантоновского склада, покончившей с робеспьеристами ради экономического и политического господства, – то была демагогия чистейшей воды; но обманутое ими меньшинство – бывшие левые якобинцы, близкие к эбертистам члены двух главных комитетов Бийо-Варенн, Колло д'Эрбуа, Вадье и другие, иначе говоря, ревностные приверженцы Революционного правительства, искренно верили, что с падением Робеспьера революция может быть продолжена и углублена.

Так или иначе, но на первых порах эта грубая пропаганда имела несомненный успех. Она позволила ведущим термидорианцам укрепиться у власти, облегчила расправу с инакомыслящими, привлекла или, по крайней мере, нейтрализовала многих честных республиканцев, вселив в них какие-то надежды.

Нечуждым подобных надежд оказался вначале и Гракх Бабёф.

4

Лоран быстро пробежал только что написанные и исчерканные страницы.

Нет, он недаром потратил месяц, в течение которого не притрагивался к своей рукописи. Уяснение политической обстановки тех дней даёт ему возможность добавить кое-какие штрихи к пониманию тогдашнего настроя нового Гракха. Сегодня он представляет себе всё, как если бы шёл тогда бок о бок с Бабёфом. Да, сегодня он ясно видит, как следует начать новую часть…

5

…В один из жарких дней конца термидора II года Республики по улицам Парижа медленно брёл человек, который, вероятно, производил на встречных довольно странное впечатление. Потрёпанная одежда и манера держаться выдавали в нем провинциала-санкюлота. Длинные, плохо причёсанные волосы прикрывала старая широкополая шляпа. Лицо его, ещё молодое, но отмеченное следами тяжёлых забот, выражало одновременно и сосредоточенность и рассеянность. Он, казалось, внимательно присматривался к тому, что происходило вокруг, но был словно отрешён от увиденного, погрузившись в мир своих раздумий.

Провинциал выделялся в толпе нарядных и самодовольных обитателей фешенебельных кварталов.

Никогда ещё многоликая столица Франции не меняла своего облика так быстро и бурно, как в эти дни. Всего месяц назад жившая трудовыми буднями и революционными порывами, озабоченная борьбой с голодом и внутренним врагом, уважавшая бедность патриотов и презиравшая роскошь «подозрительных», вынужденных, скрывая свои богатства, рядиться в лохмотья, сегодня она из весталки вдруг превратилась в вакханку, сбросила скромные одежды добродетели, чтобы засверкать извлечёнными из тайных сундуков драгоценными камнями и давно забытыми шелками.

Провинциал, хотя не раз бывал и подолгу жил в революционном Париже, чувствовал себя как человек, попавший в чужую страну или в далёкое прошлое. Он не видел ныне ни так хорошо знакомых красных колпаков, ни народных патрулей, ни оживления у афиш и газетных киосков, ни братских трапез; вместо привычно звучавшего «ты» и такого близкого слова «гражданин» слух резали обращения дореволюционной поры – «месье» и «мадам». Вновь появились давно исчезнувшие блестящие кареты с лакеями на запятках, театры, забыв о спартанском целомудрии якобинской эпохи, анонсировали фривольные пьесы, ювелиры и дамские портные зазывали своими витринами богатых клиентов, а маленькие ресторанчики и кафе, вдруг открывшиеся повсюду, кишели прожигателями жизни и их разряженными подругами.

Всё это поражало человека в потёртом костюме, в нос бил аромат буржуазного благополучия и разгула. Но он старался не видеть видимого, уходя в собственные мысли, и стремился поверить тому, что сам внушал себе в течение нескольких последних недель.

Итак, эра Робеспьера окончилась. Это не так уж плохо. Напротив, если вдуматься и всё тщательно взвесить, приходишь к выводу, что переворот был неизбежен и благ. И конечно, те картины, которые приходится созерцать сегодня, – лишь кратковременное, незначительное явление. Важнее другое: эра ужаса позади, террор ушёл в безвозвратное прошлое, и путь в царство свободы открыт. А через свободу люди придут и к Равенству. Придут обязательно. Он приведёт их. Наступает его черёд – он чувствует это и знает, что не сойдёт с уготованного пути, не отступит, пока не добьётся победы или не падёт в неравной борьбе.

Так или примерно так думал человек в потрёпанном платье, шедший по улицам Парижа в месяце термидоре. Его только что освободили из заключения. Ему было тридцать четыре года, и звали его Франсуа Ноэль Бабёф, хотя сам он величал себя гордым именем Кая Гракха. И это второе имя давало ключ к его замыслам, которые могли бы кое-кому показаться слишком самонадеянными и тщеславными. Но нет, здесь не было тщеславия. Во всяком случае, тот, кто знал прошлое и предвидел будущее Гракха Бабёфа, никогда бы этого не сказал…

6

По приезде в Париж он получил место всё в той же продовольственной администрации, снял небольшую квартиру в секции Музея и перевёз туда жену и детей. Наконец-то после бесконечных мытарств и долгой разобщённости семья могла собраться в полном составе и зажить в относительном благополучии.

Но материальное благополучие никогда не было целью жизни Бабёфа. Вот и сейчас он ищет и быстро находит ту область общественной деятельности, где наиболее полно может выразить себя. Недели через две после обоснования в столице он бросает службу и всецело отдаётся заманчивой, но непрочной профессии журналиста.

Своя газета была золотой мечтой Бабёфа. Уже два раза пытался он её издавать, но оба опыта оказались кратковременными – не было твёрдой материальной основы. После недолгих поисков он находит издателя, соглашающегося с ним сотрудничать. Имя издателя – Арман Гюффруа, он член Конвента и редактор собственной газеты.

Гюффруа… Если бы Бабёф внимательнее присмотрелся к этому любезному и доброжелательному человеку и припомнил, с чем связано его имя, он, прежде чем заключить договор, должен был бы очень и очень призадуматься. Арман Гюффруа, до революции аррасский адвокат, лично знакомый с Робеспьером, в ходе революции несколько раз, причём весьма беспринципно, менял политическую ориентацию и не пользовался доверием патриотов. Но в эти дни Бабёф не слишком присматривался к своим союзникам. Для него было достаточно, что издатель поносил казнённого «диктатора» и ходил в друзьях у главы термидорианцев Фрерона; Фрерон же олицетворял в глазах Бабёфа свободу вообще и свободу печати в особенности.

Так или иначе, соглашение состоялось. Гюффруа субсидировал будущего трибуна, вступил с ним в пай и предоставил ему свою типографию.

Бабёф принялся за дело с величайшей рьяностью и поклялся не расставаться с ним, несмотря ни на какие препятствия: он чувствовал в себе призвание журналиста.

Своим энтузиазмом он заразил и близких.

Впоследствии он не раз говорил Лорану:

– Тогда я испытывал подлинный священный восторг и забывал обо всём на свете, включая питьё и пищу. Я сумел увлечь и жену, и девятилетнего сына, которые вместе со мной проводили в типографии дни и ночи. Мой дом был заброшен, никакого хозяйства не велось, питались мы хлебом, виноградом и орехами… Два других наших ребенка, одному из которых исполнилось всего три года, оставались дома одни, под замком, но, – здесь Бабёф обычно хитро улыбался, – они никогда не жаловались, словно, как и мы, были проникнуты любовью к родине и согласны на жертвы во имя её…

7

Первый номер вышел 17 фрюктидора (3 сентября 1794 года).

Бабёф назвал свой листок «Газетой свободы печати». В эти дни он упивался свободой, которой был лишён в течение многих месяцев. И все его мысли были о свободе: ведь без неё не может быть ни равенства, ни братства! Но свобода печати – явление совершенно особого свойства. Это основная предпосылка для верного хода революции. Это необходимое условие любой политической в социальной борьбы. Это наилучшая форма обмена планами и идеями с единомышленниками, да и вернейший способ вербовки единомышленников!

В период господства якобинцев устное и письменное слово было зажато до предела. Сколько журналистов за неосторожные высказывания было брошено в тюрьму, сколько лишилось жизни! Теперь другое дело. Благодетельная революция 9 термидора открыла путь к полной свободе мыслей и высказываний, теперь можно говорить и спорить обо всём, что наболело, писать и публиковать всё, что думаешь!

Недаром в одной из своих конвентских речей Фрерон громогласно утверждал, что свобода печати не существует, если она не будет неограниченной.

Слова Фрерона Бабёф взял эпиграфом к первому номеру своей газеты.

Правда, кое-кто в Конвенте, последние защитники Революционного правительства, [14]14
  Позднее их назовут «левыми термидорианцами».


[Закрыть]утверждают, будто неограниченная свобода печати даст возможность контрреволюционерам вести пропаганду и подрывать основы Республики. Но Бабёф не согласен с этим – так могут говорить только те, кто боится разоблачений! И на страницах своей газеты он даёт резкую отповедь подобным выпадам, а его новые друзья Фрерон и Тальен аплодируют ему… Лоран грустно усмехается: Бабёф тогда словно забыл, что ещё так недавно причислял к «своим друзьям» и Максимильена Робеспьера, близостью с которым так гордился. Теперь он готов «дружить» с главными организаторами свержения Неподкупного, с политическими оборотнями Фрероном и Тальеном, вчерашними «ультралевыми» террористами, нынешними вожаками «правых термидорианцев», покровителями хищных дельцов и богачей, самыми бесстыдными из демагогов…

С обычными доверчивостью и энтузиазмом Гракх Бабёф обольщается в людях. Пройдет время, он разберётся в сущности тальенов и фреронов и будет к ним беспощаден – он ведь не знает компромиссов. Но для этого нужно, чтобы прошло время и тайное стало явным. А сегодня, вдохновлённый мечтой о свободе, он разоблачает и клеймит «козни якобинцев» и усердно поливает грязью «Максимильена жестокого», «Робеспьера-императора», пускавшего «широкими потоками» кровь и «упразднившего начисто свободу мысли и слова».