Текст книги "Смешилка — это я!"

Автор книги: Анатолий Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Изложил с безупречной ясностью, – подвела итог до неузнаваемости переродившаяся супруга.

Банкир не называл меня по имени, а упоминал Смешилку, будто я в квартире отсутствовала. Это, как я догадалась, должно было свидетельствовать об особом ко мне уважении.

Однако у меня уважение к банкиру вообще отсутствовало. С давних пор… И потому я полюбопытствовала:

– Разве мой папа, финансовым даром которого вы когда-то позволили себе пренебречь, вас простил? Разве он согласился вернуться в ваш банк да еще осчастливить его именем своей дочери?

Я иронизировала… Обращенные к банкиру вопросы звучали насмешливой шуткой. Потому заподозрить меня в зазнайстве не представлялось возможным ни самому банкиру, ни его супруге, ни кинокамере. Я учитывала, что и этот фрагмент станет частью фильма о нашей квартире. Оператор трудился вовсю…

Минут через десять супружеская пара нас покинула. Но камера гостей не покидала: она незаметно не прекращала их «прослеживать»… Выйдя на лестничную площадку, банкир начал, вероятно от растерянности, спускаться по лестнице.

– Ты что, собрался прошагать вниз все семь этажей? – со своей прошлой, привычной для нее, интонацией вопросила супруга. – Ты забыл, что в доме есть лифт? О, как я от него устала! Предложения твои не прошли, потому что ты бездарно их преподал!

– Но ты же сама сочинила все тексты! – беспомощно защищался банкир. – Я лишь выучил их наизусть. И произнес…

– Не так произнес! О, как я…

В этот момент распахнулась дверь лифта. И они поплыли вниз.

– Можно изменить ситуацию, но невозможно изменить характер, – заключил режиссер.

И камера позволила себе отдохнуть.

Все обходилось, как и в предыдущих картинах, без профессионального сценариста. Но и со сценарием режиссерским я ознакомиться на этот раз не могла, поскольку он находился лишь у него в голове. Знала, что сюжетные кадры должны перемежаться беседами даже не в гостиной, а за кухонным столом. «Чем проще домашняя обстановка, тем она достовернее!» – провозглашал режиссер.

Первой беседы были удостоены мои родители. Так как без их участия, согласно его догадке, и меня бы на свете не было. Мое участие в том, стартовом, разговоре категорически исключалось. Но позже я не без волнения, переходящего в трепет, вонзилась глазами в пленку, на которой он был запечатлен.

– Вы довольны своей дочерью? – спросил родителей режиссер.

– Довольна, – ответила мама. И добавила: – В основном… – Ремарка была адресована мне. В педагогических целях. Мама забыла, наверное, что ее будут видеть и слушать миллионы.

– А что заставляет вас быть довольной не полностью?

Мама спохватилась:

– Нет! Я довольна вполне! Но иногда одолевает материнское беспокойство.

– Что же вас беспокоит?

– Случается, что такой громкий успех застилает глаза. И возникает гордыня. Ничего такого у дочери нет и в помине. Пока… А я хочу, чтобы не было никогда!

– Вы, значит, беспокоитесь профилактически? А я вот прочту вам абзац из дневника вашей мамы. И Смешилкиной бабушки… Или, как она говорит, бабули.

– Моя мама вела дневник?! – изумилась моя мама.

Бабуля вела дневник с юности. Но «конспиративно». Она запечатлевала не что попало, не день за днем, а лишь самое заветное – то, что могла доверить себе одной. И еще мне… незадолго до того страшного дня, когда навечно покинула наш дом, нашу квартиру, в которую заглянул будущий фильм. Но для меня бабуля в квартире жить продолжала. Я и по этой причине не хотела переселяться ни в коттедж, ни на виллу.

Помню, бабуля сказала: «Не боюсь смерти – боюсь расстаться с тобой… И со всей нашей семьей, конечно. – Это она как бы договорила. – Прочти мой дневник. В нем не так уж много страниц: он уместился в одной – правда, не тонкой! – тетради. Мы с тобой и в этом похожи: ты ведь тоже с самой юной поры записываешь, записываешь… Старательней и чаще, чем это делала я. Если пожелаешь, дай прочитать мои записи маме и папе. И еще кому сочтешь нужным. На твое усмотрение. На твой суд!»

«Судить» бабулин дневник я не взялась. К тому же там была фраза, из-за которой показывать его маме я пока не посмела. Всего одна фраза: «Самый близкий и дорогой для меня человек на свете – это моя внучка».

А режиссеру я бабулин дневник показала. Как выяснилось, он всю ночь не спал: не мог оторваться от заветной тетради. Перелистывал, перечитывал, обдумывал…

– Будь это дневник моей бабушки, я бы его опубликовал. Люди должны познакомиться с таким человеком, как твоя бабуля. Чтобы стать лучше. Это требуется многим. А то и почти всем…

Он отобрал те абзацы, с которыми захотел ознакомить маму. «Во имя фильма!» – заявил он. И я запретить не посмела. Начал он ознакомлять маму именно с той фразы, которой я опасалась: «Самый близкий и дорогой для меня человек на свете – это моя внучка. Ее талант служит добру. Она скромна, но цену себе знает (не в материальном смысле, а опираясь на свои совершенно индивидуальные способности). Одаренная личность и должна знать себе цену!»

Я, повышенно скромная, как полагала бабуля, процитировать это в какой-нибудь из своих тетрадок сперва не решалась. А сейчас вот…

«Даже всеми признанный русский гений, не нуждавшийся в самооценках, однажды воскликнул: „Ай да Пушкин!“ А обращаясь к художнику, в какой бы сфере искусства он ни творил, гений дал ему высокое право:

 
Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?»
 

Бабуля продолжала в своем дневнике ссылаться на Пушкина. И дальше писала: «Боюсь не дождаться, когда моя взыскательная внучка предстанет перед „своим“ судом. Она будет долго раздумывать: довольна ли своим „трудом“. И потому позволю себе сказать, что очень довольна ею и ее трудом во имя людей. Пусть это и звучит высокопарно».

Услышав на кухне от режиссера бабулины оценки дочери, мама отбросила в сторону свою воспитательную миссию:

– Вы разрешите заново выразить мое отношение к дочке? Всего в одной фразе. Или в двух.

– Жду с нетерпением! – обрадовался режиссер.

– Я горжусь Смешилкой. И тоже люблю ее больше всех на земле! – Мама не обиделась… Чего ж я страшилась? Наоборот, она восторжествовала.

– А я на каком месте? – поинтересовался папа.

– На третьем, – не задумываясь, определила мама.

– А кто на втором?

– Навсегда останется моя мама. Нет… пожалуй, она вместе с дочкой – на первом!

Папа, таким образом, передвинулся на освободившееся второе место. Похоже, это его устроило.

Не в избытке ли у меня все эти «похоже», «вроде», «будто» и «словно»? Они вроде (опять «вроде»!) таят в себе раздумчивые сомнения, застенчивую неуверенность. Уберегают от чрезмерной самоуверенности тона… Но не злоупотребляю ли я этими свидетельствами своей скромности?

– А мое прежнее высказывание о дочери уничтожьте. Ладно? – попросила мама.

Режиссер промолчал. А ознакомив меня с той короткой беседой, сознался:

– Уничтожать ничего не стану. Как было, так и должно остаться! Получился весьма достоверный сюжет. А достоверность, как уже доказывал, – это душа документальной картины. Ты согласна?

– Ну а если все-таки вырезать?

– Ни в коем случае!

Я сдалась. И подумала: «Если бабулино мнение обо мне появится на телеэкранах… почему тогда ему не появиться в моей тетрадке?» И вот оно появилось.

Следующей участницей бесед за кухонным столом стала Нудилка.

Она принялась бодро и весело объяснять режиссеру, что у нее одна нога короче другой.

– Одна нога длиннее другой, – уточнила я так, как уточнял ее брат.

Не услышав меня, Нудилка с удовольствием сообщила, что из-за упомянутого дефекта она многие годы сходила с ума. С предельной веселостью оповестила о том, что даже хотела «покончить с собой».

– Ты что, совсем разучилась нудить? – разочарованно спросил режиссер.

Ему хотелось, чтобы вначале она продемонстрировала свое давнее удручающее занудство. Как горькое воспоминание… А чтобы уж после мы с ней вдвоем продемонстрировали, как я от занудства ее исцеляла.

Нудилка наконец этот сценарный план ухватила – и тягучим, умирающим голосом стала предъявлять режиссеру претензии:

– Почему вы позволяете себе прерывать мою исповедь? У вас разве тоже одна нога короче другой? И вы тоже испытали, что значит хромать по жизни? Я пришла на вашу – ненужную мне! – съемку бодрой и жизнерадостной. А вы бесцеремонно перебили меня. Прервали… Считаете, что если превратили Смешилку в звезду, то и всех вокруг осчастливили? Я снова не хочу жить…

Глядя в камеру, Нудилка пояснила:

– Так бы я вела себя прежде.

– Стоп! Достаточно… Зрители убедятся, что прозвище у твоей целительницы снайперски точное: Смешилка сумела исцелить тебя юмором. Освободить от обидчивости и занудства. Прости, что перечисляю твои, к счастью, ликвидированные недуги. Плоды лечения ты нам продемонстрировала вначале. Доказала, что даже о тяжком можно вспоминать с легкостью, без уныния. Отшвырнув ощущение безнадежности… А теперь вы обе познакомьте нас, пожалуйста, с короткими фрагментами исцелительного процесса. Если возможно…

Мы не заставили себя упрашивать.

– Когда ты припадаешь на левую ногу, это выглядит очень обаятельно. Или пикантно, как говорит твой брат. Я заметила, что мальчишкам это нравится, и они внимательно на тебя смотрят, – начала я.

– На калек всегда обращают внимание. Их унижают состраданием, – с горечью пожаловалась «вошедшая в прежний образ» Нудилка.

– Ничего подобного! Они видят в тебе не калеку, а женщину. Будущую, во всяком случае… – смягчила я свое наблюдение.

– Из всех мнений противоположного пола меня интересует только мнение моего брата.

– Семейственность какая-то! – осуждающе, но неискренно запротестовала я. Хотя в этом наши вкусы сходились.

Якобы протестуя, я стала ей показывать, как, по моим наблюдениям, не брат, а посторонние представители сильного пола взирают на тех представительниц слабого пола, которые обладают силой очарования. И, подобно художникам, непохожестью… И как припадание на левую ногу как раз и дарит ей индивидуальность. Я пользовалась высказываниями режиссера. А он вроде (опять «вроде»!) этого не замечал.

Нудилка слегка заулыбалась и наконец разразилась неостановимым, заливистым смехом. Мне этого показалось недостаточным, и я добилась, чтобы она захохотала, видя во мне не подругу, а тех, кого я изображала.

– «Процесс пошел»! – процитировал режиссер международно известного политика.

Слишком часто упоминаю и о чьей-то известности? Но того требуют факты, заполняющие мои тетрадки.

– А тебя не одолевают вопросами, так сказать, о личной жизни Смешилки?

– Один любопытный, многозначительно подмигнув, спросил: «А у нее есть роман?» – «У нее много романов», – ответила я. «Это можно понять…» – не удивился он. «Да, много романов… Романы Льва Толстого, Достоевского, Диккенса… Целая библиотека! От бабули досталась».

– Хорошо ответила! С юмором… – поддержал режиссер. – В общем, полное исцеление! А началось оно здесь, в квартире Смешилки… Куда мы не зря заглянули.

Камера и оператор не переставали трудиться.

В один из дней, когда завершалась подготовка к очередному «заглядыванию» в нашу квартиру, в нее не заглянула, а ворвалась женщина, лицо которой было искажено страданием. А то и ужасом… Увидев меня, она рухнула на колени. Такого еще не бывало. Режиссер, оператор, родители и я сама оцепенели.

Не поднимаясь с колен, женщина трясущимися руками извлекла из кармана пиджака конверт.

– Милая Смешилка! Надежда сейчас только на тебя одну… – Опять я оказалась «одной». – Два письма я послала на адрес студии. И не получила ответа. Тогда осмелилась сама вручить тебе свою мольбу. Вот посмотри… – Она достала из конверта и протянула мне фотографию. С нее глядел на меня очаровательный смеющийся мальчик, точно это я его минуту назад рассмешила.

– Мой сын тяжело болен. Но его можно спасти! Спасительное лекарство и пересадка органа стоят невообразимо дорого… Если я продам все, что у меня есть, это не составит и половины необходимой суммы. И страховка не покрывает ее! Мужа у меня нет. Умоляю тебя, Смешилка, одолжи мне недостающие деньги! Чтобы спасти… Когда мой мальчик вырастет и станет ученым, он тебе вернет… Это будет не скоро, но он обязательно… Больше возвращать некому: мы с ним вдвоем.

Было воскресенье, и папа оказался дома.

– Какая вам нужна сумма? – по-деловому спросил он. – И поднимитесь. Дочери совестно, что вы перед ней…

Женщина осторожно, стесняясь, ответила на его вопрос.

– Сумма столь значительная, что дочь одалживать ее вам не станет, – сказал папа. Она с вами поделится, имея такую возможность. А чек сейчас выпишу я: у меня на то есть доверенность. Возвращать ничего не надо.

Мальчик был спасен.

– Деньги-то, оказывается, могут играть не только разрушительную роль, но и спасительную, – сказала я папе.

– В том случае, если ими владеют и распоряжаются добрые люди. Я, ты догадываешься, не о себе говорю.

Но это и к нему относилось.

Как появился «отзывчивый дом Смешилки»

И все-таки постепенно я стала ощущать «бремя славы», как бремя. Это началось, когда ко мне прикрепили охранника.

– Знаменитости, по мнению руководителей киностудии, обязаны быть охраняемы, – то ли присоединяясь к этому мнению, то ли нет, уведомил меня режиссер.

– А от кого меня следует охранять?

– Ну, например, как они полагают, от похитителей.

Что полагает он сам, режиссер по-прежнему не уточнил.

– Меня могут похитить? Зачем?

– Чтобы получить выкуп.

– И сколько я стою?

– О-о, ты, Смешилка, – не хочу тебя пугать! – дорого стоишь. Да и конкурирующая студия, как опасаются, может что-нибудь учинить.

С одной стороны, слыть дорогостоящей было заманчиво. Но все же…

– Я думала, все ограничится виллой. И насильным, поперек моей воле, переходом еще и в особую, закрытую для обычных учеников школу.

– Смирись со своей необычностью. Тут уж ничего не поделаешь!

– И осталось-то мне учиться всего один год. Могли бы не разлучать с теми, к кому я так привыкла. Потом навязали охранника. Что еще «полагают руководители»?

– Что ты должна ездить не в старом, давно уж не модном, папином автомобиле, а в машине престижной марки с затемненными бронированными стеклами. И постоянным, надежно проверенным водителем.

– Может, и бронежилет на меня напялят?

– Не исключено.

Бронежилет… Это обещало мне бремя в буквальном смысле.

– У студии столько, догадываюсь (научился у тебя догадываться!), связанных с нами планов, что это потребует солидных затрат. И тебя, хочешь не хочешь, следует оберегать. Популярность обязывает!

– А вас?

– Режиссеров немало. Смешилка же существует в единственном числе.

Я зарделась:

– Ну что вы!

Чтобы меня урезонить, руководители придумали устроить в мою честь загородный «безалкогольный» пикник. Обескураженная подарками, которые мне почему-то преподнесли заранее, я забыла позвонить маме. Пригласить ее, как и папу, организаторы пикника впопыхах тоже забыли. Но не забыли впервые приставить ко мне, также в качестве подарка, охранника. Сперва начальники попытались называть моего непрошеного защитника телохранителем.

– Телохранитель? Это звучит, как «хранитель тела». А тела хранят в морге, – возразил режиссер.

И телохранителя переименовали в «охранника».

Мое существование под его наблюдением началось с потешного, но одновременно и драматичного курьеза.

Когда я первый раз в сопровождении охранника вышла из машины, нетерпеливо поджидавшая меня на улице, возле нашей новой виллы, мама кинулась мне навстречу. Охранник молниеносно преградил ей дорогу.

– Это моя дочь! – воскликнула мама так, точно меня у нее отбирали.

– Это действительно ваша мама? – обратился ко мне охранник. Пиджак его слегка оттопыривался.

«Неужели там пистолет?» – со страхом, что он может, не разобравшись, выстрелить в маму, подумала я. И тут же решила, что всегда, если понадобится, буду защищать ее своим телом. Не привыкшая к таким ситуациям, я воображала себе невесть что.

Наблюдавшие эту сцену прохожие были тоже обескуражены.

– Даже если я не успела представить охранника маме, как его мозги могли допустить, что женщина способна нанести мне вред? – пожаловалась я режиссеру.

Я поняла, что охранник собирался так меня оберегать и от моих подруг, и от моих зрителей, и даже от моей семьи. Намеревался охранять меня от жизни, которая мне очень нравилась. И даже отторгать от нее.

Впоследствии, если мне протягивали пишущие ручки, надеясь получить автограф, охранник с тупоумной тщательностью исследовал их, предполагая, как я догадывалась, что они могут быть хитроумным оружием, способным уколоть меня и отравить спрятанным в них ядом…

У великого итальянского поэта Данте (опять, следуя бабулиной традиции, прибегаю к литературе!) в его «Божественной Комедии» написано, что в круге девятом ада мучаются «предатели благодетелей», то есть те, которые на добро отвечают злом. Но оказалось, что и те, кто отвечают на добро благодарностью, не ведающей границ, тоже могут создать своим благодетелям сложности. Мама спасенного мальчика сообщила о моем «благодеянии» журналистам. И боже, что началось!

«Благодетельные поступки не надо выпячивать. И желательно совершать тихо, застенчиво», – советовала мне когда-то бабуля.

Мой поступок средства массовой информации массово растрезвонили, выставили чуть ли не на всю страну. Опередив в этом режиссера, который, как полагается, запечатлел с помощью камеры и то печальное событие, «заглянувшее» в нашу квартиру. К сожалению, прошлую…

– Ты представляешь, какая волна хлынет в результате к тебе за поддержкой? – спросил папа.

Я себе этого и не представляла.

К нашему новому дому притянулось, как к магниту, столько разнообразных просьб, что мама не переставала хвататься за голову, а папа ухватился за мысль, которая представилась ему разумной:

– Смешилка обязана что-то придумать, изобрести! Ее особый талант не знает безвыходных ситуаций.

Он впервые обозначил меня в «третьем лице». Все больше событий и случаев приходило ко мне впервые.

Итак, «выход из положения» семья возложила на мои особенности.

Домом мы теперь называли двухэтажную виллу. Сказать «нашу виллу» – не позволял язык: трудно было поверить, что это здание (целое здание!) принадлежит нам. А у продюсера и менеджера языки не поворачивались сказать, что мы «обитали» (этот глагол они употребляли в период атаковавших меня «уговоров»!) в обыкновенной квартире. Они и выбрали для нас особняк. «В счет гонораров за будущий телефильм и грядущий, в очередь за ним, сериал». Так было определено договором. Стало быть, они твердо готовили и сериал! Узнать, сколько в нем намечается серий, я не отважилась.

Мама предупредила:

– Не обольщайся! Всякое бывает… И не извещай сама об этом общественность. Чтобы не сглазить!

О том, что моя педагогичная мама верит в сглаз, я узнала впервые.

И режиссер не спешил:

– Прежде чем согласиться на сериал, я ознакомлюсь со сценарием, который за моей спиной уже заказали.

Больше всего обращенных ко мне просьб, а то и молений касались детей.

– Дети приносят столько волнений и опасений! Я не буду рожать детей! – начитавшись пришедших в мой адрес писем, предупредила я родителей.

– А кого ты будешь рожать? – поинтересовался папа.

– Свои фантазии, выдумки…

– Важно, от кого рожать!

Папа таким образом напомнил, что от него родилась я.

– Не ранова-а-то ли ты вступил с дочерью в эту дискуссию? – вмешалась мама.

– Из-за детей очень много непредвиденностей, метаний, – еще раз обосновала я свое заявление.

– Но и счастья от них тоже мно-о-го! – Мама в знак значительности фразы протянула гласную букву.

– От них много счастья? Ты имеешь в виду меня?

– Почему исключительно тебя? – одернула она меня, вернувшись к своей педагогичности.

«Ушинский ты наш! Песталоцци ты наш домашний!..» – сравнивал маму с великими педагогами папа. Себя он с ними не сравнивал.

Необходимо было оправдать папино доверие к моему «особому» дарованию и что-то изобрести.

«Телефильм, сериал… Не завалят ли меня гонорарами? – обеспокоилась я. – Стану ими делиться. У меня уже был опыт. И он мне понравился…»

Я углубилась в самые драматичные письма. И вдруг, как всегда внезапно, меня осенило! Фактически меня осенил режиссер, для которого озарять меня находками и поступками стало второй профессией. Сразу после того, как я помогла мальчику, он спросил:

– Тебе нравится весьма почитаемая мной киноактриса Одри Хепбёрн?

– Та, которая играет в давней-предавней картине «Римские каникулы»? И еще более покорила меня в роли Наташи Ростовой в фильме «Война и мир»? Бабуля, помню, сказала, что Лев Толстой был бы доволен.

– Трогательно, что ты это помнишь! – Режиссер прокатил по дивану два своих шара.

– Я смотрю эти картины каждый раз, когда они снова появляются на экранах. И непременно что-то новое в них нахожу.

– Я знал, что у тебя тонкий вкус.

Хваля человека, разбирающегося в искусстве, подчеркивают, что у него «тонкий вкус». Тогда, порицая неразбирающегося, надо говорить, что у него «толстый вкус». Но так ведь не говорят.

Я удивлялась, когда натыкалась на «языковые» странности. Удивляться меня научила бабуля.

– А ты не ведаешь, что в чем-то близка Одри Хепбёрн?

– Ну это слишком…

– Одри заботилась о детях в международном масштабе.

– А я помогла всего одному мальчику…

– Не помогла, а спасла его. И еще спасла его маму. Уточню: вернула к жизни двух человек! Все равно ты права: сравнивать тебя с Одри Хепбёрн нелегко. Но что-то общее есть. Ты всерьез задумала своими заработками делиться?

– Догадываюсь, что… всерьез.

– И мама с папой тебя поддержат?

– Они согласятся.

– Тогда замысел свой уточни. Помогай не вообще, а в экстренных случаях. Как было со спасенным мальчиком. На большее твоих гонораров не хватит. К тому же я не допущу, чтобы ты осталась без заработка за свой – ох какой трудный! – труд. Прости за тавтологию. – Что такое «тавтология» мне когда-то объяснила бабуля. Нет, она не покидала меня! – Сумей сделать так, – продолжал режиссер, – чтобы и другие, которые побогаче, чем ты, следовали твоему примеру.

– Но как это сделать?

– Уж ты-то сумеешь придумать. Я тебя знаю! И не называй свой дом ни коттеджем, ни виллой, а называй его так: «Отзывчивый дом Смешилки».

– Как же я сама?..

– Это я подскажу, что твой дом заслужил такое имя. Поначалу можешь проявить застенчивость и «отбрыкиваться». Но в меру. Чтобы мне вскоре удалось тебя убедить!

– Постараюсь…

– В письмах, которые ты читаешь и перечитываешь, матери сетуют на то, что обращались к «денежным мешкам», но никто на их просьбы пока не отозвался. А ты уже отозвалась. И будешь впредь отзываться: я тебя знаю! Но не в одиночку. А и других вдохновишь. Если же не захотят вдохновляться… придумай, как «денежные мешки» потрясти. Тут уж в советах ты не нуждаешься! Но помни, что сама ты на «денежный мешок» не тянешь. А тянешь на вместительную элегантную сумку. Не сумочку, конечно, а сумку. Однако не более того. Ну а ежели задуманный студией сериал согласятся посвятить твоему дому, я соглашусь снимать его без раздумий.

Не дожидаясь, когда нам предложат сценарий, я придумала его сама. Воспользовавшись и мыслями режиссера… Вот как это случилось.

Мама почему-то не переставала с беспокойством отмечать, что я слишком часто «догадываюсь», «подмечаю», «обращаю внимание». Ей представлялось, что в этом есть какой-то непредсказуемый риск. Но разве человек в силах себя переделать? Он способен лишь делать вид, что переменился. А я и вида не делала. Поскольку делай не делай, но обязательно поступком каким-нибудь обнаружишь, что «каким ты был, таким ты и остался».

Пишу об этом, так как – прости меня, мамочка! – подметила, что люди разных характеров, нравов в некоторых ситуациях – вот, например, на торжественных приемах, презентациях – ведут себя одинаково. Можно подумать, что все они счастливы, все безмерно благодарны судьбе, когда друг с другом встречаются. Даже если встретились первый раз в жизни.

Но меня-то узнавали на самом деле! А узнав, изображали восторг. В тех ситуациях многое изображалось, а не происходило естественно. Восторженно встречали меня и бизнесмены. Предприниматели были разные, но манера общаться со мной – одинаковая. Все напяливали на лицо такую радость, точно наша встреча была одной из главных устремлений их жизни. Все они были явно не дворянского происхождения: жали мне руку с такой силой, что потом впору было обращаться к врачу. Бабулины друзья по дворянской линии делали это иначе. И хохотали иные из них – часто без всякого на то повода – столь оглушительно, что люстры под потолком, мне казалось, начинали подрагивать. И все протягивали мне не только восторг, но и свои визитные карточки. Вручение такого «подарка» сопровождалось одними и теми же обещаниями: «Если понадоблюсь, буду всегда готов!» Хотели наладить со мной отношения. На всякий случай?

– Вот сейчас, господа, вы мне и пригодитесь! – потирая ладони, произнесла я. – Вы мне чрезвычайно понадобитесь!

Если сам режиссер во мне не сомневался, могла ли в себе сомневаться я? Сомнения замедляют действия. А медлить я не собиралась.

Я вытащила из ящика письменного стола сразу пятьдесят пять визитных карточек, набранных изысканными шрифтами и как бы отполированных. На пятерки я не училась: на это у меня не было времени. А тут сразу пятьдесят пять! В тетрадках я нередко наталкиваюсь на странные ассоциации…

Но возвращусь к визиткам. Они подсказали мне сразу пятьдесят пять телефонных номеров. Среди них были и «доверительные» номера личностей не просто состоятельных, а тех, кого именуют магнатами. На обороте многих визиток были добавлены и имена жен. «Вслушаюсь-ка я чутко и в ваши голоса, госпожи жены! Чтобы после безошибочно воспроизвести! И на диктофон ваши голоса запишу, чтоб не забылись!..» Голоса самих бизнесменов я воспроизводить не собиралась (они, как правило, были мужскими). «А вот голоса их жен использую обязательно», – пообещала я самой себе.

Все же одна представительница «большого бизнеса» была женского пола. И я задумала с нее начать… режиссером придуманную затею.

Богачка подошла к «доверительному» телефону сама. Верней, включила мобильник, потому что находилась в автомобиле.

– Сама Смешилка удостоила меня звонком! – наигранно восхитилась она.

О, сколько я наслушалась таких восклицаний! (А может быть, они были искренними?) Отвечала же я на них не с восторгом, а со спокойным достоинством: «Да, это я».

Запись голоса бизнесменки на диктофоне и в моей памяти началась.

– У вас есть дети? – спросила я.

– У меня уже пятеро внуков!

– Тогда вы, безусловно, отзоветесь на мои предложения.

– Какие предложения? – насторожилась она.

И сразу же, без промедлений, я попросила ее подать благородный пример всем остальным состоятельным людям: пожертвовать средства на срочную помощь девочке, страдающей одним из коварных недугов.

– Какой кошмар! Я постараюсь сейчас же, немедленно!..

Ее «постараюсь» мне не понравилось. Чтобы отступать бизнесменке было некуда, один из ведущих радиоканалов назавтра же запустил нашу беседу в эфир. Так все же было надежнее.

Бизнесменка, имевшая пятерых внуков, спасла незнакомую ей «внучку». В финансовом союзе со мной…

Удача подхлестнула мою изобретательность, и я надумала мобилизовать бизнесменов как бы «оптом», а не в «розницу».

Позвонила по всем остальным номерам. Нескольких солидных предпринимателей в стране не оказалось, остальных я пригласила в ту самую телестудию, с которой началась моя дорога в известность. Я так волновалась, что пообещала каждому: «Вас ждет нежданный сюрприз!» Как будто сюрпризы бывают «жданными». Все до единого пообещали явиться. И не в одиночестве, а со своими женами. Если кто-то и предпочитал явиться не со «своей», то уж, безусловно, не под юпитеры телестудии.

С телеканалом мной и режиссером все было договорено: мы разъяснили, что придуманная мной затея телеканал обессмертит. А кто же не хочет бессмертия? Для бизнесменов же само появление на экране было рекламой. Да плюс еще и обещанный мной сюрприз!

Но сюрпризы бывают и неприятными… Об этом бизнесмены, похоже, забыли. Так или иначе, но в студии их с женами с ходу начала увековечивать кинокамера. Она на миг задерживалась на каждом бизнесменском челе – и каждое отвечало улыбкой. Еще более широкой, чем на приемах и презентациях… Можно даже сказать, ликующей. Жены вторили ликованию мужей. Никто не догадывался, что их ждет дальше. Магнаты выделялись приветливостью покровительственной, но заранее многообещающей. Хоть и они ни о чем не догадывались.

– Вот с этого и начнется телесериал, посвященный «Отзывчивому дому Смешилки»! – торжественно сообщил режиссер. – Да, таким будет старт… А затем последуют пятьдесят серий: по числу присутствующих здесь мастеров бизнеса. Каждая подробно сосредоточится на судьбе юного человека, нуждающегося в гуманной поддержке, которую каждый из вас, мы уверены, и окажет. Итак: пятьдесят документальных фактов, пятьдесят ваших благотворительных дел и улыбок. Кстати, улыбки камерой зафиксированы… Поздравляю всех с тем, что съемка многосерийной телевизионной картины сделала первый шаг!

Это и был мой сюрприз. Деваться приглашенным было некуда – и они опять осветились не одними юпитерами, но и улыбками. Правда, уже не столь единообразными.

– Вскоре, поверь, все наши гости поймут, что прославиться благородством им и их бизнесам крайне выгодно. Ну а вслед за ними… Одним словом, за полсотней серий могут появиться следующие полсотни, – сказал режиссер, когда съемка закончилась. – Кроме того, выглядеть гуманным хочется каждому нормальному человеку. А уж оказаться героем фильма… Тут и говорить нечего! Слаб человек, даже когда силен! – Его «шары» привычно и торжествующе проделали свой путь по дивану. – И не исключено, что тебя снова понесут на руках! В том шествии я с наслаждением буду участвовать…

– Спасибо! – сказала я так, будто меня уже понесли.

Сериал, который режиссер снимал – со мной в главной роли! – набирал обороты. Одновременно монтировался фильм об, увы, покинутой нами квартире. Однажды я осмелилась упрекнуть режиссера в том, что иногда он, сокращая снятый материал, режет его «по живому». С тех пор режиссер «резал» кадры, связанные со мной, столь осторожно, точно боялся ненароком «поранить» меня… не на пленке, а в действительности. И определял судьбу тех кадров в присутствии исполнительницы главной роли. То есть при мне.

– Ну а почему мы, в основном следуя твоему сценарию, не обращаемся к тем, которые предпринимателями не стали? Мы их обижаем. Без них сериал о твоем «Отзывчивом доме» будет многими зрителями не одобрен, – неожиданно предупредил режиссер.

«О чем он печется в первую очередь – о сериале или о моем „Доме“? – спросила я себя. И, защищая режиссера, поспешно сама же ответила: – Одинаково и о том и о другом!»