Текст книги "Смешилка — это я!"

Автор книги: Анатолий Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Всем известно, где ты, Смешилка, учишься, и на математичку, к примеру, прибегут поглазеть, Разве она виновата, что родилась привлекательной? И что в нее все старшеклассники…

– Все?! И ты еще спрашиваешь, за что я ее…

– Но к чему людям знать, что математичка три раза выходила замуж? Я вот ни разу не выйду.

– Да не сочувствуй ты ей. Она после первого же моего фильма выскочила замуж в четвертый раз! Такую ей рекламу устроила… Женихи хлынули в школу! Пожалела бы лучше учеников, которые могли остаться без пап. И об их мамах лучше бы побеспокоилась…

Я стала изображать, как все это могло произойти. И как над учениками и их мамами нависала угроза.

Нас сопровождали смех и прохожие. Но мы делали вид, будто не замечаем: я – потому что привыкла к такому сопровождению, а она – потому что не привыкла и очень смущалась.

– А про личную жизнь директрисы зачем с экрана объявила? Сама же изобразила, как она обо всех вас печется. А то, что у нее никогда не было мужа…

– Уже есть! – торжествующе провозгласила я. – После моих фильмов, узнав, что она такая хорошая, но одинокая, кое-кто пожелал одиночество у нее отобрать.

Так и было… Я узнала об этом всего несколько дней назад: директриса, которая никогда не торопилась домой, потому что ее там никто не ждал, внезапно туда очень заторопилась. От учеников изменения в своей личной жизни она пыталась скрывать, будто совершила что-то запретное. Рассказывая, я изображала, как все это выглядело…

– И в чем же, скажи, я виновата? Есть такая противная поговорка: «Не делай добра – не получишь зла». Или не получишь упреков.

– Пожалуйста, делай добро… – грустно попросила Нудилка. – А меня извини.

Если б она еще узнала о моих правительственных звонках! Но я те авантюры афишировать не собиралась.

По дороге я стала постепенно догадываться, а вблизи ее – главное же, его — дома окончательно поняла, что странность Нудилки не от занудства, а от ее совестливости и взыскательности к себе. И еще от болезненной скромности. Больной, значит, была не только ее нога, но и ее скромность. Она была не длиннее, а чрезмернее, чем допустимо…

Нудилка была сестрой своего брата… Но у нее, повторюсь, имелись и другие достоинства. Прежде всего, она была недовольна собой… Тогда как большинство людей собой абсолютно удовлетворены. Я это познала, как говорится, и на своем собственном примере. В значительной степени… Говорят, что «своя рубашка ближе к телу», но и собственные примеры – ближе к истине…

Распознавание Нудилки помогло возникнуть возле самой двери их дома и новой идее. Она, как и многие мои идеи, выглядела потрясающей. На мой взгляд…

– Нудилка, давай создадим дуэт. Какого еще не бывало! «Смешилка и Нудилка» – такое у него будет имя. Прости, что поставила себя впереди, – смех все же привлекательнее занудства. Но ты будешь занудой только по прозвищу. В действительности же мы докажем, что твои занудства подсказаны… совестью. Тебя тревожат сложность и даже безысходность некоторых людских судеб, а я из безвыходности нахожу выход! С помощью юмора… Не потому, что я находчивее тебя, а потому… что слезы и смех – опять рядом. Ты своей совестью будоражишь мою, и я начинаю изобретательно действовать.

Если бы она знала, до какой изобретательности я доходила!

Сделавшись звездой, я прочла о себе такое количество статей и рецензий, что стала иногда изъясняться чужими словами, с трудом отыскивая свои…

– Согласна? – затаившись, спросила я.

И ждала, что услышу занудное «нет». Но она притаилась, задумалась. И, ничего не ответив, вошла в подъезд. Где жил он!

В тот же вечер я вызвала его на экстренное свидание. Свидания бывают деловыми, бывают любовными. Любовное мне еще не светило, и я начала с делового.

Но пора уже описать, как он выглядел. Тут у меня, как говорится, нет слов!

Чехов, поведала мне бабуля, считал, что в человеке все должно быть прекрасно. Так это был тот самый случай!

Цитаты плюс ко всему помогают избавиться от многословия, доказательств… Кто осмелится спорить с великими!

Уникальные идеи следует и подавать, как уникальные блюда. А я о своей сообщила сбивчиво: говорила об одном, а думала о другом. Он тем не менее сразу ее постиг.

Достоинство, которое мама советовала мне не терять, он не терял, а, наоборот, обретал. В любых обстоятельствах… Слов произносил мало, но весили они так много, что я не всегда могла дотянуть их до своего сознания.

– Ты не только целительница, но и талантливая изыскательница, – заключил он.

Чтобы дождаться таких оценок, стоило и дальше вдыхать кислород!

– Прошу: убеди ее согласиться, – с надеждой попросила я. С надеждой, но еле слышно, так как у меня пропал голос.

Мы с Нудилкой принялись репетировать. С каждой нашей встречей она все очевиднее взбадривалась. Я вынуждена была даже предупредить:

– Не выходи из образа!

В жизни она должна была излечиваться, становиться другой, а в дуэте – ни в коем случае!

Но однажды мне показалось, что болезнь возвращается, что она опять впадает в депрессию. И это не показалось, а оказалось.

– Что с тобой? – забеспокоилась я.

– Ты – Смешилка, а я – Нудилка… Но есть еще и Выпендрилка. Брат – такой умный! – не замечает, что она перед ним выпендривается. И что это ему мешает…

– Помешать, как и помочь, способен лишь тот, в кого… Получается, он в нее…

У меня не выговорилось последнее слово: застряло в горле.

– Хочу верить, что пока еще… увлечен.

– Его надо остановить! Удержать на этой стадии… Чтобы процесс не пошел дальше. А кто она?

– Учится в том же одиннадцатом классе. Но уже на пороге одиннадцатого. Вместе с ним… Она атакует брата.

– Атаку нужно отбить! Но откуда ты знаешь? Ты же в другой школе…

– Но в одной с ним квартире.

Я похолодела:

– Она проникла в ваш дом? И атакует прямо там, изнутри?

– Бомбит по телефону. Днем и вечером.

Холод отступил: днем и вечером они, стало быть, не встречаются.

Нудилка вздохнула.

– Лучше бы он увлекся тобой, – как о чем-то несбыточном сказала она.

– Постарайся убедить. Он же твой брат!

Нудилка обозрела меня так пристально, будто видела первый раз.

– И ты в него… как все остальные?

Как все, я быть не желала:

– Нет, я… как я. – И, помаявшись, уточнила: – Неужто все до одной?

– Ну, не все на свете. А из тех, которые встретили его на своем пути…

Мне стало ясно, что испытывают подсудимые в час вынесения приговора.

– Не горюй, – обнадеживая, посоветовала она.

– А ты, если можешь… – промямлила я в ответ.

На время мы поменялись ролями. Как я могла лечить ее от депрессии, если сама в нее впала?

– Раскрой ему глаза!

– Я давно стремлюсь это сделать, а они никак не раскрываются. Изобрази ее, – может, он тогда разглядит… Если бы с ним оказалась такая… как ты! – Нудилка возвела взгляд к потолку.

Зачем, чтобы с ним оказалась такая, как я? Пусть с ним буду я.

Нет, утверждение, что «надежда умирает последней», мне решительно не подходит. «Пока живу, надеюсь!» – это мне больше нравится. А жить постараюсь долго…

К сожалению, я догадалась (тяжело все угадывать!), кого Нудилка обозвала Выпендрилкой. Угадала, ибо речь шла о признанной в школе «приме». Я была признанной звездой (и за стенами школы также!), а ее слава стенами школы замкнулась. Но мне от этого было не легче.

Назавтра я поднялась школьным этажом выше, где обитали старшеклассники. Чтобы позорче разглядеть Выпендрилку и понадежнее ее запомнить.

Каждым жестом она притягивала к себе внимание. У нее была отработанная система нацеливания на себя мальчишечьих взоров. И взоров более взрослых тоже… Она удостаивала собой окружающих, их собой одаривала. Выпендрилка элегантно проверяла, в порядке ли у нее… все то, что находилось в безупречном порядке. Взбивала волосы, ниспадавшие аж на плечи; изучала свои длинные, словно по заказу выточенные, пальцы, завершавшиеся маникюром. Улыбалась без всякого повода, чтобы обнажить свои белоснежные зубы. Вся она выглядела какой-то придуманной. «Какой объект для моего очередного изображения!» – творчески возбудилась я.

В тот же день Нудилка дорисовала портрет Выпендрилки:

– Она грезит стать моделью. А брат собирается поступить на философский факультет. О чем они будут разговаривать? Его кумиры – Вольтер, Дидро, Бердяев, а ее – современные модельерши. – Про Бердяева я ничего не слышала. – Гораздо почетнее взойти на пьедестал, чем на подиум. – При слове «пьедестал» Нудилка указала на меня, а при слове «подиум» скривилась, имея в виду Выпендрилку.

– Заслуга моделей – умение ходить, демонстрируя чужое искусство. Для них главное – ноги, – поддержала я. – А для философов главное – голова. И умение думать.

– Я пойду вслед за братом в университет. Но на филологический.

Она, значит, задумала не только умереть, но и поступить на филологический факультет.

Я продемонстрировала Нудилке, как собираюсь изображать Выпендрилку. Раскрыть глаза своему брату ей пока не удавалось, но ее собственные глаза расширились до неузнаваемости. А после разинулись от удивления и мои глаза: выяснилось, что Нудилка умеет смеяться!

– Брат узна́ет ее? – спросила я.

– Как можно не узнать… в твоем исполнении?

Я ответила благодарным поклоном. Но тут же нахмурилась:

– Прекрати смеяться! Ты забыла, что смех – это мое амплуа. А твое амплуа – занудство. Не выходи из образа!

И она в образ вернулась.

…На одном из сеансов зал переполнился не только зрителями, но и их гробовым молчанием. Я ерзала в кресле, потому что такого еще не бывало.

– Ну вот… – в темноте занудила Нудилка.

– Что – ну вот?

– Не сердись. Я за тебя болею…

– Мы не на футбольном матче! – Опомнившись, я усмирила свое нервное состояние. И тихонечко извинилась: – Пойми: я не хочу, чтобы ты из-за меня болела.

– В зале так тихо, потому что очень внимательно смотрят и слушают… – Нудилка принялась меня утешать. – Или потому что уснули…

– Но никто не храпит. И никто даже не улыбается.

– В темноте улыбок не видно, – успокаивала она.

А зал упрямо безмолвствовал… Если рассказывается анекдот, а никто, кроме рассказчика, не смеется, возникает неприятная атмосфера. Хочется смотреть в пол. А если зрители безмолвствуют в течение всей картины, которая слывет юмористической? Несмешной анекдот получается!

После сеанса я вознамерилась зал победить. От записок отказалась… А принялась, как говорит режиссер, щекотать зрителей. Теми своими изобретениями, которые он называл убойными… Но зрители не испугались щекотки.

– Они глухонемые? – спросила я администраторшу.

– Можно и так сказать. Не расстраивайся: ты ни чуточки не виновата. Это туристы из дальних стран. Главным образом азиатских… Ни с нашими ситуациями, ни с нашим языком не знакомы… А явились без переводчиков! Что-то там не сработало.

Так вот почему зрители не ведали, чьи характеры и поступки я на авансцене воссоздавала. И не врубались в текст. Стремясь все же во что-то врубиться, туристы из азиатских стран болезненно напрягались. А сквозь напряжение, как и сквозь страх, юмор пробиться не может.

– От брата это, пожалуйста, скрой, – попросила я Нудилку. – Зачем ему знать?

– Я и сама бы не стала.

– Дай слово… Клянись!

– Ну вот… Ты мне не веришь! А я за тебя болею!

Обидчивость была ее недостатком. Но тут обидеться Нудилка имела право: потребовав клятвы, я пережала. Очень уж не хотелось, чтобы я, Смешилка, предстала в смешном виде. Перед ним!

Бабуля утверждала: «Самое ценное – это взаимопонимание между людьми!»

«Значит, самое ценное то, чего нет?» – вопросила я, помню, бабулю после одного неудачного выступления.

«Почему нет? Мы же с тобой понимаем друг друга. Ты раздосадована… Я могу понять: есть причина. Но поспешных обобщений всегда избегай… Раздражение – скверный советчик. Опера „Аида“ при первой постановке и то провалилась. И в чеховской „Чайке“ на первых спектаклях не разобрались. У Чехова и Верди были провалы!»

Как мне не хватает бабули! Никто и успокаивать не умел так, как она…

«И растет ребенок там не по дням, а по часам», – написал Пушкин в своей сказке. Популярность нашего дуэта росла пусть и не по часам, не по дням, но по месяцам – безусловно. И не в сказке, а в самой что ни на есть реальности.

Нудилка нудила со сцены, что я кого-то обижаю, кому-то делаю больно… Я отбивалась от ее благородных упреков, доказывая, что юмор, как хирург, не только вскрывает, но и удаляет болезнь. И показывала, как это происходит.

– Но ты вскрываешь и оперируешь без наркоза.

– Сам юмор содержит в себе наркоз! – мигом придумала я.

Наши пререкания на аудитории зрителей забавляли. Нудилка, по традиции, от аплодисментов начала отмахиваться.

– Отмахиваться от успеха я тебе не позволю!

Нудилка оторопела, ведь до этого я вдалбливала ей в голову не обольщаться, не выбиваться из образа. Однако все умные правила допускают и исключения из правил.

Вскоре нас обеих, как некогда меня одну, пригласили в телестудию огромного, выпирающего небоскребами соседнего города.

Почти ничего в студии не изменилось… «Оставайтесь с нами! Не уходите!» – заклинал ведущий гостей передачи и зрителей, расположившихся где-то возле домашних экранов. Казалось, никто с прошлого раза никуда не ушел и ничто никуда не исчезло.

И уж безусловно, никто не намеревался уходить, услыхав о дуэте «Смешилка и Нудилка». Аплодисменты перед выступлениями следует непременно оправдывать…

Нудилка принялась упрекать меня в том, что я высмеяла несчастного регулировщика, который так художественно регулировал на опаснейшем перекрестке. Но не упомянула, что этой своей «художественностью» он отвлекал водителей от дороги… и создавал аварийные ситуации.

– Несчастный, как мне известно, сейчас среди гостей, – парировала я. – Прошу представиться!

Несчастный приподнялся… Он был во фраке и с бабочкой.

– Перед вами руководитель балетного шоу «Танцующий регулировщик»! Оказалось, что танцевать лучше на сцене, чем на перекрестке. Неужели еще недавно, до первого моего фильма, он купался не в лучах и прожекторах своего шоу, а в выхлопных газах? В это трудно поверить – вот я и напомню, как это происходило…

Мое напоминание купалось не в прожекторах и не в выхлопных газах, а в громком успехе.

– Ты мне открыла глаза! – призналась Нудилка той, чуть измененной, фразой, которую мы недавно произносили, но по иному поводу.

– Ну а мэра ты почему лишила работы? – не сдавалось занудство. – Его из-за тебя больше не выбрали…

– Он гарантировал избирателям выполнить их просьбы после выборов. А я призвала выполнить их до… Не после, а до!

Бывший мэр в зале отсутствовал. Но вскочили его бывшие избиратели с заранее подготовленными мной лозунгами: «Не после, а до!», начертанными на просторных бумажных листах.

– Надо, чтобы все мэры выполняли свои обещания до выборов, а не оставляли их на неопределенное после!

Избиратели вновь бурно меня поддержали.

– Ты мне раскрыла глаза! – повторила Нудилка то, что сделалось обязательным восклицанием в нашем дуэте.

Оставалось раскрыть глаза брату Нудилки. Сие было отважным замыслом.

Нудилка начала этот дерзкий эксперимент отрепетированным вопросом:

– А почему ты, звезда, допускаешь, чтобы в твоей школе Выпендрилка сделалась примой?

– Кого ты имеешь в виду? – задуманно не поняла я.

– Выпендрилку…

Какое ужасное прозвище!

– Не хуже Нудилки.

– Хуже, гораздо хуже… И чем Выпендрилка заслужила его?

– Тем, что выпендривается. Выставляет себя напоказ…

– Как выставляет? Вот так?..

Я стала демонстрировать, как Выпендрилка не замечает окружающих, как взбивает волосы, рассматривает свои руки и ноги…

Зал надрывался.

– Проведем голосование: можно ли дорогой выпендривания взлететь… до звезд? – предложила Нудилка, поскольку мне, звезде, предлагать это было нескромным.

Зрители оставили Выпендрилку без единого голоса.

Тот, ради которого мы затеяли этот номер, находился в зале среди гостей. Я никак не могла его отыскать. Вероятно, на нервной почве…

– В пятом ряду, – подсказала Нудилка.

Он не аплодировал, и глаза его не распахнулись, а, наоборот, запахнулись. Он напряженно задумался… О чем? Я нередко хочу проникнуть в чужие раздумья. Но нет ничего более тайного, чем затаенные мысли. А если я все сделала напрасно, не так? Я нуждалась в мудрости бабули. Сама я не могла догадаться, какой бы она дала мне совет… Нудилка же не одобряла такой сюжет, но пошла на звездном моем поводу.

– Оставайтесь с нами! Не уходите… – попросил ведущий гостей, а также всех прилипших к экранам. И к нашему с Нудилкой дуэту…

Но мы с Нудилкой оставаться уже не могли, потому что номер наш завершился.

А кроме того… Как после первой телевизионной передачи, в которой меня открыли, бесшумно приоткрылась дверь, и так же осторожно, словно на цыпочках, в щель просунулась мама. Она, как и тогда, согнутым указательным пальцем поманила в коридор. Но уже нас обеих… Неужели на весь день отлучилась из адвокатской фирмы? Чтобы волноваться за стенами студии… Неужто без отдыха трепетала в комнате отдыха, где участники передач не отдыхали, а переживали свой успех или его отсутствие? Но там ждала нас не одна моя взволнованная мама, но и, как в тот исторический для меня день, прославленный режиссер. Тот самый, который превратил меня в звезду на земле… Он, продолжавший быть ребенком больше, чем сами дети, на этот раз был не в трусах и не в шортах, а успел натянуть брюки.

Как о любви моей заподозрила общественность

«Я был на краю пропасти!» – признавался режиссер раньше. То есть пребывал у пропасти в прошлом, но в нее не угодил.

А тут впервые оказалось, что он находится на том страшном краю в данный момент. Я внимательно огляделась… Увидела паркет, а на нем – ковер, но пропасти не было.

Чтобы мы не сомневались в его сообщении, режиссер достал из наружного кармана своей традиционной куртки почтовый конверт, а из конверта – письмо. Торопливо, в районе переносицы, нацепил очки и прочитал: «Ваша Смешилка, как мать Тереза, всем помогает, всех выручает. А не пора ли ей в кого-то влюбиться? На всякий случай посылаю свою фотографию».

Дальше случилось невероятное: Нудилка вырвала фотографию из рук режиссера, разорвала ее на мельчайшие клочки и выбросила в мусорную корзину. Она так защищала интересы своего брата, будто брат ее мной интересовался.

– Вы можете оградить Смешилку от этой фотографии и этого письма. Но как оградить от других – а по смыслу таких же! – писем, которыми завалена киностудия? Пришлось взять дополнительную сотрудницу для их прочтения… Как оградить Смешилку от напора поклонников, рвущихся на студию? Пришлось нанять и дополнительного охранника.

– Они восхищаются моей дочерью не в том смысле, не как женщиной… – перекрыла режиссерский речевой поток мама.

Подобное я уже слышала. Но сама-то предпочитаю, чтобы мной восхищались в том самом смысле. И возразила:

– Почему не как женщиной?

– Потому что об этом тебе думать еще рано.

– Думать уже поздно – пора действовать! – отреагировал режиссер.

Мама схватилась за сердце. Но не сдавалась:

– Они поклоняются ее доброте, благородству. И конечно, таланту…

Я же хочу, чтобы поклонники мои поклонялись не доброте, не благородству и даже не таланту, а персонально мне.

– Любопытно, а как вы, популярнейший воспитатель и гуманист, реагируете на эти письма и несвоевременные, досрочные поклонения? – не без иронии осведомилась мама.

– На официальном бланке отвечаю всем одинаково: «Несовершеннолетних ни с кем не знакомим!»

– Это правильно! И морально, – согласилась мама.

Они ненадолго обрели, как говорится, консенсус, что значит – взаимопонимание. А взаимопонимание между людьми самое ценное, как объясняла бабуля.

И все-таки воспитатель и гуманист уточнил:

– Но на чистое первое чувство Смешилка имеет право. Тогда бы мы, отвергая письма и прочее, оповестили общественность, что, как говорится, сердце ее занято. Однако она не влюбляется… Почему?

– Вы ошибаетесь. Она влюблена! – оповестила пока что не всю общественность, а режиссера Нудилка.

– Понимаю. Так можно сказать, потому что она влюблена в людей, о которых заботится, в своих зрителей…

– И в моего брата!

Мама опять схватилась за сердце. Режиссер себе, а не ей забросил в рот крошечную пилюльку и, не запив водой, проглотил. Видимо, от радостного возбуждения.

– Влюбилась?! Ты уверена?

– Как в том, что ее прозвище Смешилка, а мое – Нудилка. Она влюблена давно. И, простите за выражение, по уши!

Я потрогала уши. А мама вскричала:

– Что значит «давно»? Не порочь мою дочь!

– Значит, свершилось? – Режиссер потер руки. – Тогда я спасен!

Он, напоминавший по-прежнему собой два шара, победоносно прокатил те «шары» по дивану.

– Что же вы не предупредили, о чем пойдет речь? Я бы их из студии не вызвала! – не унималась мама.

Режиссер ее не расслышал.

– Итак, Смешилка влюбилась! Ну а он… в нее?

– Всё впереди! – пообещала Нудилка.

Словно это от нее зависело. Она окончательно вышла из образа – от волнения и чувства ответственности за мою судьбу. От ее болезни и следа не осталось.

– Когда Смешилка излечивала вас успехом и смехом… она делала это во имя вашего брата?

– Прежде всего, – компетентно подтвердила Нудилка.

– Тогда это сюжет! – Два «шара» вновь прокатились по дивану туда и обратно. – Я был на самом краю пропасти… уже готовился с ужасом заглянуть в нее. Но снова спасен! Мы воссоздадим на экране всю эту историю… О том, как, благодаря двум первым киносериям нашего фильма, в Смешилку влюбились не сотни, а тысячи молодых людей. Что и полагается кинозвезде… Но она тысячам предпочла одного. Платонически! Попутно она талантом своим и сострадательностью… – Режиссер успокаивающе взглянул на маму. – Подчеркиваю: талантом своим и добротой исцелила его сестру! Наша картина это продемонстрирует… Брат пристальнее вглядится в Смешилку. Оценит ее женские и человеческие достоинства… Женские и человеческие! – Режиссер их разделил. – Да, будем считать, что брат уже все понял! И в результате…

Мама так замахала руками, что он не договорил.

– Вы же сказали, что платонически…

– Это с ее стороны!

– А с его?

На самом деле брат еще ничего не понял. Уловив это драматичное мое убеждение, Нудилка шепнула:

– Пока не понял. А я убыстрю, подскажу… Надавлю!

Похоже, мы с ней на время поменялись ролями. Хотя давить на него не следовало: такое действие вызывает противодействие.

– Фильм докажет, что благородство и доброта способны покорять… – Режиссер вновь бросил маме спасательный круг. – А ежели это помножено… – Мама вновь замахала руками. – Все авторы писем и рвущиеся на студию готовы встать перед Смешилкой на колени. И мы их поставим! В буквальном смысле… На киноэкране! Представляете, какой это будет кадр?

«А он это увидит. Тогда уж… У Выпендрилки не наберется такого количества коленопреклоненных!» – ободрила я себя.

– Покажем и того, кого Смешилка назовет своей первой и единственной в жизни любовью. Хотя кто знает… Кто может ручаться? Но она назовет!

Тут уж и я замахала руками:

– Его нельзя показывать! Ни в коем случае! Иначе я умру от ужаса…

– Ты приготовилась умирать вместо меня? Не входи в чужой образ! – запротестовала Нудилка.

– Успокойся… В титрах, завершающих фильм, мы оповестим: «Исцеление Нудилки Смешилкой – документально, остальное – фантазия». И роль как бы «вымышленного брата» исполнит не сам брат, а привлекательный молодой артист. Привлекательный, дабы зрители поверили в его возможности привлекать. «Любовь Смешилки» – так назовем новый фильм.

Лучше бы он назывался «Любовь к Смешилке». А главным героем был бы не привлекательный артист, а… понятно кто.

– Все равно… Интимное не выносят на обозрение общественности. – Мама продолжала сражаться за нравственность.

– Выберите что-то одно… Или ваша дочь остается звездой – и тогда ее личной жизни не удастся быть засекреченной. Или звезду следует погасить.

Гасить меня маме, конечно, не хотелось.

– Но тогда придется и тетради мои рассекретить. Чтобы стало ясно, что…

– Все тайное становится явным! – перебил режиссер.

Об этом я, безусловно, догадывалась, но не думала, что рассекречивание произойдет так рано. И что рассекретят тетради не мои благодарные потомки, а отважусь на подобное я сама!

– Так выпьем по этому поводу! – заключил режиссер.

Мамины глаза уже не вытесняли от воспитательного напора все остальное с ее лица: она знала, что выпьет он в одиночку, без участия несовершеннолетних. Что-то я часто пишу о глазах. Но это же не я первая заметила, что они «зеркало души».

Из верхнего кармана своей несменяемой куртки (а может, у нее были дубликаты?) режиссер все-таки достал не одну походную рюмку, а две. Из нижнего кармана вытащил заветную коньячную флягу. Шлепнув маму по плечу, он пригласил ее поддержать тост. Что ей оставалось?

Пугливыми глоточками осушая рюмку, мама демонстрировала нам с Нудилкой, что делает это вынужденно и даже с некоторым отвращением. Режиссер не обиделся… Как все умные люди, он не умел обижаться по пустякам.

– Обидчивых выносить очень трудно, – признавался он. – Если умный говорит, надо прислушаться, а если дурак – то что на него обижаться?

Мама испытывала ответственность уже за дуэт и нас обеих предупредила:

– Успех не должен вскружить вам головы!

– «Одна голова хорошо, а две лучше», – ответила я русской пословицей.

Нигде, правда, не говорится, что три головы еще лучше, чем две. Но этого я не сказала, так как мама, к сожалению, была обидчива.

– А у тебя голова от коньяка не закружилась? – в шутку спросила я.

Мама сказала, что ей надо попудриться. Про мытье рук она как-то забыла. И удалилась… А я догадалась, что она будет отныне оберегать не одну меня от меня, но и нас – его и меня! – от нас обоих. Ничего не попишешь: кто еще станет так беспокоиться?

После премьеры нового фильма все происходило подобно тому, что было после двух предыдущих. Триумфальные события напоминают друг друга. Как и провальные…

«И звезда с звездою говорит…» – так словами Лермонтова бабуля бы, думаю, окрестила наш дуэт. Кажется, на город обрушился звездопад. Хотя нет: звезд только на небе много. Я с режиссером согласна.

Возбужденные сограждане подняли на руки уже нас двоих. Я, верная своему амплуа, смеялась, а Нудилка, верная своему амплуа, отбивалась и вырывалась. Но по глазам – опять глаза! – можно было определить: ее уже не терзало то, что одна нога от рождения короче другой. Или что другая длиннее… И вообще она уже не хромала по жизни, а передвигалась весьма уверенно.

Бабули среди несущих нас, к несчастью, не было. Но мне грезилось, что она по-девчачьи подмигивает. Как случалось прежде. Ее не было, а подмигивание было… Несущие ликовали под нами, внизу, а она подмигивала откуда-то из поднебесья. И я, задрав голову, стала подмигивать ей сквозь слезы в ответ.

Когда мы буквально и в переносном смысле вернулись на землю, ко мне подошел он.

– Я безмерно тебе за все благодарен! – Он нагнулся и поцеловал меня в макушку. Выше макушки у меня ничего не было, но лучше бы он поцеловал меня чуть пониже. – И очень тебя уважаю! Прозвище «Нудилка» звучит уже не грустно, а весело. Фильм это подтвердил. Ты совершила благороднейший человеческий поступок. Нет, подвиг! Картина очень удалась… Кстати, и молодой актер был на высоте.

Он похвалил актера нарочно, якобы не заподозрив, что объявленная в титрах «фантазия» являлась реальностью. В отношении меня…

Перед съемками режиссер сказал Нудилке: «А твой брат пусть сам все поймет!» Брат давно уже все понял. Но делал вид, что нет… Режиссер предсказывал, что Нудилкин брат по заслугам оценит мои «женские и человеческие достоинства». Но так оказалось лишь на экране. В жизни он ограничился человеческими…

А общественность, мнением которой так дорожила мама, судя по взглядам, заподозрила, что «фантазия» та – не вполне фантазия.