Текст книги "Других версий не будет"

Автор книги: Анатолий Галкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Одним словом, если на рекламных щитах «Кока-Колу» заменить на «Квас», а вместо редких автомобилей пустить конные повозки, можно снимать и «Бесприданницу», и «Трех сестер».

Городской архив, который искала Лана, тоже одним боком выходил на центральную площадь. Похоже, что раньше в этом доме был постоялый двор и огромные конюшни.

Еще вчера в поезде все решили, что работа по теме «архив» не очень трудна, не опасна и требует женского обаяния, которое, естественно, было только у Ланы.

Гоша должен был обеспечить для всей группы хорошие бытовые условия на ближайшие две недели. Прямо с вокзала он отправлялся в бывшую обкомовскую гостиницу на берегу Волги с задачей любыми способами получить несколько номеров, забросить туда вещи, закупить продукты и ждать.

Олегу предстояло окунуться в местную политическую жизнь: кто правит Уваровом, каковы кандидаты в губернаторы, сколько они стоят и кто за ними стоит.

Гутману, естественно, не терпелось поехать в район усадьбы Бродники. Без конкретной цели, просто на разведку, просто посмотреть на родовое гнездо графа Сергея Барковского.

Женское обаяние Лане в архиве не понадобилось. Не на того напала. Директор был еще не стар, но без огонька в глазах.

Пока Лана кокетничала и с жаром объясняла, что она молодая писательница из Москвы, которой очень нужны документы о жизни графа Барковского и о его усадьбе в Бродниках, директор молчал и перелистывал пухлое дело, лежавшее перед ним. Он ждал, пока она скажет что-нибудь интересное. Взгляд его был туп и жаден, как у архивной крысы. Он оживился лишь когда она заговорила о своих родителях.

– Никто не верит, что я напишу настоящий роман. И отец мой не верит. Но, говорит, лучше бумагу марать, чем по ночным клубам шастать… Он у меня богатый… Он за любую мою прихоть готов заплатить. В разумных, естественно, пределах.

– Сколько?

– Что сколько?

– Сколько ваш отец заплатит за полную подборку о Барковском?

– Я думаю двести долларов он заплатит.

– Договорились. Будет готово через три дня.

– Но мне надо срочно.

– Двести пятьдесят и готово завтра.

– Нет, господин директор, триста и все сегодня вечером.

– Согласен. Деньги вперед и за ксерокопии платите отдельно. Лады?

Вместо ответа Лана вытащила три зеленых сотенных бумажки и, развернув их веером, выложила на стол перед носом «крысы».

В глазах директора появился азарт. Торопливо прикарманив баксы, он бросил Лане фразу: «Приходите в семь и схватился за телефон, вызывая сотрудников на авральную работу.

Светлана послонялась по городу, осмотрела местный музей, посетила «Пельменную» из своего детства с засохшей горчицей на столах и сухофруктовым компотом в граненных стаканах.

Документы Лана получила лишь около девяти вечера в огромной архивной папке с тесемками с трех сторон. Заплатив за ксерокс еще полтинник и благодарно улыбнувшись директору, честно заработавшему за день три своих месячных зарплаты, она направилась к гостинице с оригинальным названием «Волга».

Нервный Гоша ждал ее не в номере, не в холле, не около гостиницы, а на самых дальних подступах к ней. Он надеялся, что она вернется в пять часов, в крайнем случае в шесть. В семь часов он начал волноваться, в восемь нервничать, в девять беситься. Она появилась, когда заканчивались его душевные силы и вторая пачка сигарет.

По дороге к гостинице и в лифте Лана пыталась успокоить Егора, но получилось еще хуже:

– Не злись, Гоша. Раньше никак не получалось. Я от «хвоста» отрывалась.

– От кого?

– От «хвоста». Он около архива за мной пристроился. И не догоняет, и не отстает. Высокий, худой и какой-то помятый. На маньяка не очень похож.

– Много ты маньяков видела! Они как раз и есть все помятые. Глаженому мужику и так хватает… Никуда больше одна не пойдешь… Ты от него оторвалась?

– Думаю, что да. Проходными дворами пришлось убегать…

В номере Лана поняла, что у Гоши была еще одна причина для волнения. Однокомнатный полулюкс имел одну большую семейную кровать.

Она посмотрела на Гошу вопросительно и он, ожидая ее возражений, начал оправдываться:

– Никакой другой возможности не было. Еле выцарапал два двухместных номера. В том кровати отдельные, а у нас вот… Ты, конечно, не веришь. Думаешь, что я просто хочу с тобой спать. Ничего подобного! Не хочу… Вернее, хочу. Даже очень. Но я, главное, хочу, чтобы ты хотела.

Гоша сообразил, что немножко запутался. Эту речь он готовил с самого утра, когда отказался от двух одноместных номеров, заявляя, что госпожа Светлана Саблина его гражданская жена со всеми вытекающими последствиями и обязательно с общей кроватью.

И вот сейчас Егор почувствовал, что промямлил совсем не то, о чем хотел сказать. Он попытался еще раз ласково и жалобно:

– Я сколько раз говорил, что люблю тебя? Раз двадцать?

Она кивнула.

– Вот! Я говорил, а ты молчишь… Стесняешься? Давай так, я спрошу, а ты только ответь: да или нет… Ты меня любишь?

Лана промолчала, но кивнула головой и очень даже утвердительно.

В такой ситуации Гоша должен был броситься к любимой, крепко обнять и все прочее, но или от долгого стояния у забора гостиницы, или от чувств ночи перестали слушаться. С трудом передвигая ватные коленки он подошел к креслу, развернулся и спросил:

– Ну, а жениться-то мы будем?

Она улыбнулась и опять кивнула. И не один раз, а много, много раз.

Перед тем, как упасть в кресло Егор произнес фразу, которую тоже готовил с утра:

– А давай считать, что сегодня у нас свадьба. Все бумажки мы потом оформим… Я уже и шампанское купил, и конфеты. Ты согласна?

Вместо ответа она начала медленно раздеваться, чуть танцуя в такт неслышной мелодии.

В последний момент Гоша даже зажмурился как от яркой вспышки… Голых женщин он видел и до этого, но лишь на видео или в соответствующих журналах. Они, конечно, волновали, но понятно, что они раздевались для всех, а значит были чужими и забывались сразу.

А здесь – только для тебя, единственная и навсегда!

Лана первая заметила, как повернулась дверная ручка и послышался легкий стук.

Это, вероятно, заметил и Гоша, но не среагировал. Голова последние минуты не соображала, а глаза видела только ее тело, такое гибкое, теплое, соблазнительное.

Он очнулся лишь, когда услышал голос за дверью:

– Откройте! Это очень важно. Меня не должны здесь видеть. Я знаю, что вас интересует депутат Шишов… Откройте скорее. Я ваш друг. Это я вас сегодня преследовал.

Забыв, в каком она виде, лана повернула замок и приоткрыла дверь. Лишь в самый последний момент она громко вскрикнула, бросилась на кровать и натянула на себя одеяло.

Дверь распахнулась – перед Гошей стоял высокий, худой и несколько помятый человек неопределенного возраста. Войти он не успел. В дверном проеме появилась чья-то рука, которая ребром ладони ударила незнакомца по шее.

Помятый человек вытянул вперед руки и, падая, попытался обнять Гошу, но тот, ожидавший совсем других объятий, успел отскочить и незнакомец рухнул на пыльный ковер.

Глава 5

Автобус долго петлял по купеческому Уварову. Потом начались знакомые до боли пятиэтажки за которыми возник заводской район с серыми корпусами, красными трубами и зелеными заборами. Вдоль дороги громоздились части башенных кранов, бывшие бульдозеры и грузовики, кособокие катушки из-под кабеля. Когда все это безобразие закончилось, автобус выскочил на высокий берег Волги и Саша Гутман почувствовал, как его еврейская душа развернулась и запела про острогрудые челны, про некого С. Разина – главаря бандформирования, который ради поддержки своего авторитета утопил симпатичную девушку.

Село Бродники появилось неожиданно. За одним из холмов дорога стала спускаться вниз к садам вокруг приземистых домиков. В центре были видны две местные высотки: церковь и двухэтажная школа. А еще дальше просматривался старинный парк, в котором угадывалось некое сооружение. Это мог быть только старинный особняк, родовое гнездо графов Барковских.

Саша Гутман не знал, зачем он приехал сюда в первый же день своего пребывания в Уваровской губернии. В голове крутилось только одно слово: «разведка». Но и разведку хорошо бы подготовить, распланировать, подстраховать.

Было очевидно, что усадьба за высоким забором. Ну, подойдет он к этой преграде, и что дальше? Штурмовать? Гутман об этом старался не думать. Ему просто было приятно побывать рядом с тем местом, к которому он стремился двадцать лет.

За окраиной села протекала речка Северка, впадавшая в Волгу. Сразу за этой водной преградой начинался графский парк.

Мост через Северку упирался в запертые ворота, за которыми расположился домик из красного кирпича. Это не будка для сторожа с берданкой и куцей собакой. Маленькая крепость могла приютить дюжину охранников.

Гутман пошел вдоль реки в сторону Волги. Впереди был виден еще один мостик, но не такой, как ведущий в усадьбу. Тот был каменный и, очевидно, еще из графских времен. Этот же из недалекого колхозного прошлого – разнокалиберные бревна и доски со следами многочисленных ремонтов.

Забор на противоположном берегу уходил в сторону и за деревянным мостиком приютилась уютная, но не самая богатая часть села. «Отшельников» было домов двадцать.

Гутман перешел мостик и осмотрелся. Впереди заросшая бурьяном дорога, которую уже давно не утюжили трактора и грузовики. Слева ряд домов с садиками, за ними огороды, а еще дальше на холме забор бывшей графской усадьбы. Справа – опять же ряд домов, огороды и спуск к Волге.

Дорога была пустынной. Не было видно ни местных жителей, ни даже гусей.

На заборе самого дальнего дома Гутман заметил лист бумаги с текстом: «Сдается комната. Почти даром». Это было удивительно и даже смешно. Трудно было представить, что сюда приедут дачники.

Гутман задержался возле крайнего дома. Все равно дальше дороги не было, дальше широкий овраг с камышами на дне. Но и возвращаться не хотелось без конкретного результата. А если снять на месяц комнату рядом с графской усадьбой, это уже результат. Тем более, что достичь его можно «почти даром».

Вероятно, хозяин избушки заметил потенциального дачника, выплыл на крыльцо и похромал к калитке для переговоров.

– Не сомневайся, братан. Места здесь клевые. Все щуки наши будут… Или ты охотник? И это не вопрос. Все утки наши будут.

– Я не совсем охотник, но готов… Давайте знакомиться. Я Александр Иванов.

– Иванов? Пусть будет так… Я помню на пересылке с одним таким «Ивановым» общался. Так сейчас он министр в Израиле… Меня Валерой зовут. Пойдем, Сашок, комнату твою смотреть.

Валере было не больше сорока лет. Из-за хромоты походка его или танцующая, или пьяная. Он напоминал крепко сбитого шкипера, идущего из кабака на деревянной ноге.

Комната была обставлена в стиле «кантри». Деревянное все: стены, потолок, кровать, лавки, полки. Яркие пятна: лоскутное одеяло, журнальные репродукции на стенах и сухие цветы в горшках.

Примитивно, но чистенько, а главное очень близко к нужному объекту: из окна был виден забор, за которым столетние липы и крыша бывшего графского особняка.

Гутман машинально сделал недовольное лицо. Он был согласен снять эту комнату на любых условиях, но сработала привычка торговаться.

– Я даже не знаю, Валера. Дом у тебя на самом отшибе… Дорого берешь?

– Там же написано: «Почти даром».

– Это сколько?

– Значит так, Сашка. Я натурой беру. До магазина мне хромать тяжко… Выпивка у меня есть. С тебя закуска. Лук, картошка, огурцы – это, понятно, с моего огорода. В с тебя хлеб, колбаса, шпроты, маслины. Рублей на пятьдесят в день и хватит.

Гутман улыбнулся – хромой и не совсем трезвый мужик, жаждущий греческих маслин. Хорошо, что не затребовал устриц и омаров.

– Так что, Сашок, договорились? Пришли к консенсусу? Тогда пойдем на мою половину и отметим это дело.

Хозяйская половина дома имела более жилой вид: еще не убранная постель, гора посуды в тазу, одежда на лавках, стульях, табуретках.

Освободив пару сидячих мест, Валера смахнул со стола остатки сегодняшнего завтрака или вчерашнего ужина, поставил два чистых стакана, тарелку с солеными огурцами и полез в старенький буфет.

Гутман приготовился увидеть бутыль с самогоном, водку местного разлива или, на худой конец, портвейн с тремя семерками. Все что угодно, но только не то, что достал Валера:

– Тебе, Саша, коньяк или виски? Мне Камю не очень нравится. Я виски предпочитаю. Особенно Уокера люблю. Почти самогонка, но высшего качества. Я нашу родную пять раз через противогазную коробку пропускал – все равно сивуха. А Блэк Лэйбл это вещь… Так тебе что наливать?

Саша Гутман не знал, что Валера только начал его удивлять. Конечно, мужик и виски есть вещи несовместные. Но всякое в жизни бывает. Грабанул, допустил, Валера богатый уваровский «шоп», приволок десяток ящиков благородных напитков, а с закуской напряг. И без компании пить тошно. Вот и «сдается почти даром».

Это была первая и довольно естественная версия, которая пришла в голову Гутману. Он мог бы и еще кое-что напридумывать, но то, что было на самом деле он и в страшном сне не мог себе представить.

После второго стаканчика виски собутыльники подружились, после третьего побратались. Гутман узнал, что Валера сел за благородное дело… Лет двадцать назад, возвращаясь с ударной работы на своем тракторе он заметил возню в кустах. Заглушил мотор – услышал женский крик. Слов и междометий было много, но общий смысл: «Ой, пусти! Ой, не трогая! Ой, ты мне все порвешь!»

Валера взял гаечный ключ, прыгнул на дорогу м стал приближаться к кустам. Пьяным в местном понимании этого слова он не был, но был в кондиции, позволявшей прямо вести трактор.

Картинка за кустами была соответствующей: девка лежит на траве, незнакомый парень на ней. Девка вопит, а парень пытается освободить от одежды и ее, и себя.

Валера короткими емкими словами посоветовал чужаку прекратить безобразие. нО громила встал, подтянул штаны и врезал трактористу в левый глаз.

Когда Валера поднялся, его шатало из стороны в сторону. Именно поэтому во второй раз громила промахнулся, а защитник орущей девушки случайно попал в цель. И удар-то был не сильный, да гаечный ключ старый. Его зазубрины разорвали «насильнику» бровь, нос и щеку. Да так солидно разорвали, что все вместе потянуло на причинение тяжких телесных повреждений.

Громила оказался трезв, а чуть выпивший Валера оказался, по научным меркам, в крайней степени.

Но не это главное. Валеру сгубила спасенная им девица. На суде она плакала, называла громилу женихом и заявляла, что за кустами они «играли». На робкий вопрос адвоката, зачем, мол, ты тогда сопротивлялась, девка ответила просто: «Мамка так учила. С удовольствием только шалавы отдаются, а честная девушка должна кричать и брыкаться. Но не сильно…»

Судья оценил благородный порыв Валеры и дал ему не пять лет, а всего три…

– Ты, Валера, ногу в лагерях повредил?

– Не, это здесь, недалеко. Трудовые будни сгубили.

– Это как?

– Мы пахали… С утра и пока не стемнело. Три трактора рядом шли и пахали, пахали. Все нормы перекрывали. Двое из нас орден могли бы получить, а мне бы, как судимому, премия светила.

– Ну и?

– До ноги пахали и прямо на поле сели ужинать. Три бутылки уговорили – мало! Я на трактор и к бабке за самогонкой. Еду, а навстречу Волга.

– Во встречную машину вляпался?

– Какая машина? Это не машина. Волга – это река… Я дорогу перепутал. Еду – вижу Волга впереди, а ее здесь быть не должно. Пока соображал, трактор на крутой бережок выкатил, покачнулся и с обрыва вниз… Только утром меня из-под него вытащили… И ордена гавкнулись, и премия моя… Сашок, а виски у нас кончились. Не хочу я коньяк. Пойдем еще бутылочку достанем. Уокера или Белой лошади.

– Пойдем, Валерка… Куда пойдем?

– В баню… Ты, Сашок, длинный. Мы может быть и до водки дотянемся…

В баню, так в баню… Гутман ожидал увидеть там гору ящиков из уваровского супермаркета, но в предбаннике было чисто и пусто.

Валера наклонился, ухватился за кольцо и поднял крышку люка. Похоже на погреб, но кто же их делает под баней…

Похоже, что Валера в последний момент чуть-чуть протрезвел и сам испугался, предвидя возможных последствий своих решительных действий. Он приблизился к Гутману, схватил его за отвороты куртки и зловеще прошептал:

– Если кому скажешь – убью! Это мне так подфортило. Мне! С тобой, как с другом, поделюсь… А будешь трепаться – убью.

Решив, что теперь его тайна будет сохранена, Валера успокоился, взял с полки фонарик, сел на пол, спустил ноги в люк, нащупал ступеньки и начал спускаться. Саша последовал за ним.

Спускались они долго. Внизу было что угодно, но не подпол, не подвал, не погреб. Они оказались в узком кирпичном коридоре. Лестница практически закрывала часть прохода, ведущего к Волге. Свободным был путь к усадьбе.

Валера снял со стены двухметровый шест с петлей на конце и, чавкая по столетней грязи, пошел в сторону графского парка.

Каждые десять-двадцать шагов он останавливался, пытался что-то объяснить, но так и не сказал о главном:

– Я, Саша, баню строил. Копал под фундамент. Наткнулся на вот это. Долбанул ломом – провалился… Когда я первый раз сюда спустился, решил к Волге идти. Через сто метров завал. Шагами померил – в этом месте у Машки – соседки на склоне парник стоит. Я и не стал копать. Зачем мне ее визг… Так за ее, за Машкиным парником каменные ступени к Волге ведут. Не Машка их строила. Старый камень, еще с тех времен… Пошел я в другую сторону и наткнулся…

– На что?

– Сам увидишь. Недалеко осталось.

Грязь была только на первом участке. И, возможно, от Валеркиной бани. Места-то здесь сухие, особенно в конце лета.

Гутману казалось, что они прошли уже три-четыре сотни метров. Но по опыту он знал, что все страшное и неприятное длится дольше и тянется дальше, чем есть на самом деле. Чувства в этом случае надо делить на три. И значит прошли они сто, ну максимум сто пятьдесят метров.

Действительно, начались ведущие вверх ступеньки. Это говорило о том, что они поднимаются под склон, на котором забор и графский парк.

Фонарик начал выхватывать пустоты в стене, из которых торчали остатки корней со свежими спилами. Вероятно, совсем недавно Валера благоустраивал путь к заветной цели.

Гутман заметил, что Валера начал замедлять шаг, пытается не шуметь и не хромать. Это значит, что сейчас начнется самое интересное.

Интересное не началось, а коридор кончился. Она оказались в тупике. Просто уткнулись в сплошную кирпичную кладку.

Валера развернулся и первым делом навел фонарик на свое опухшее лицо, приложив палец к губам. Ясно – шуметь не надо!

Потом он осветил ряд кирпичей на уровне своего носа и указал на четыре из них.

Замерев на несколько секунд и прислушавшись, Валера взял двумя пальцами один из выступавших из стены кирпичей, потянул на себя м сразу же выключил фонарик.

Массивная с виду стена оказалась всего в полкирпича. Сквозь появившееся окошко пробивал тусклый свет, казавшийся в темноте мрачного коридора ярким, почти солнечным.

Валера приник к окошку ухом и через несколько секунд, удостоверившись, что за стеной никого нет, смело вытащил еще три кирпича. На месте маленького проема образовалась форточка.

Гутман заглянул… В старинных замках это помещение красиво назвалось «винный погреб». Здесь все было пониже и пониже. Не было дубовых бочек, пыльных бутылок на стеллажах, паутины на сводах. И все же это был винный погреб. И стеллажи были, но на них как в самых дорогих супермаркетах теснились бутылки с яркими этикетками.

Валера провел быстрый инструктаж:

– Ближайшие, те, что прямо перед носом, брать нельзя. Расколят сразу. Мы их вытащим, чтоб не мешали, а потом на место…

Освободив поле для маневра, Валера просунул в форточку шест с петлей, заарканил бутылку с полки у противоположной стены и начал выуживать добычу… Видно было плохо и ловил он не что-то конкретное, а что клюнет. На этот раз он подсек бутылку Бордо урожая девяносто первого года. Гутман средне разбирался во французских винах, но представлял, что такое удовольствие стоит не меньше трехсот баксов за бутылку.

Валера включил фонарик на несколько секунд и осмотрел этикетку:

– Так, первый блин комом. Опять бурда попалась. Кислятина… Ничего, пригодится. Я ей селедочку заливаю. Вместо уксуса…

Второй раз закинул Валера удочку – вернулась удочка с крымским мускатом.

Третий раз закинул – заарканил коньяк заморский.

Хотел он в четвертый раз забросить свою снасть, но в погребе вдруг вспыхнул полный свет, заскрипела дверь и вошел некто в черном костюме и с сумкой.

Валера отскочил от пролома и вжался в холодную серую стену коридора. Если бы не почти полный мрак, Гутман увидел бы в его глазах ужас. В пьяной голове хромого мужика уже звучала речь прокурора: «Ранее судимый Валерий Кошкин взломал, проник и в сговоре с собутыльником похитил… Дайте рецидивисту Кошкину за грабеж от семи до пятнадцати…»

Гутман не услышал и не увидел страданий Валерия не только из-за темноты. У него просто не было времени на психоанализ. Натянув почти до глаз свою куртку, имевшую кстати почти кирпичный цвет, он собой закрыл амбразуру. Красно-коричневая куртка закрыла почти всю дыру, оставив лишь маленький просвет, куда поместился Гутмановский правый глаз.

Вошедший тип в черном пиджаке точно знал, что хотел. Он не посмотрел направо, где была полка с Бордо и Мускатом. Он не посмотрел налево, где был пролом с курткой и глазом. Он посмотрел прямо, на стойку, где полулежали десятки пухлых бутылок с шампанским. Отобрав из них пять или шесть приговоренных им к распитию, черный пиджак загрузил несчастных в сумку и направился к выходу. На пороге он остановился, ласково снял с дальней полки бутылку «Смирновской» и стал запихивать ее во внутренний карман парадного пиджака. У него не получалось, лицо на несколько секунд стало злым и азартным.

Гутман возвращался в Уваров последним вечерним автобусом. Он был весел и пьян. И для того и для другого были свои причины. По второму пункту все понятно – успешно вернувшись с добычей они с Валерой продолжили укрепление дружбы и уважения друг е другу.

Но и для веселья были поводы. Гутман чувствовал себя победителем и почти триумфатором. Кто еще за несколько часов в незнакомом губернском городе сделает столько? Первое – он снял дачу на берегу Волги. Второе – подружился с хорошим человеком. Третье – несмотря на мощную охрану, приблизился к заветной усадьбе и даже одним глазком заглянул внутрь. Четвертое…

На этом пункте Саша застрял. Он чувствовал, что есть и четвертое, и пятое, но не мог сформулировать… Да, увидел человека в черном, который пять дней назад в него стрелял. Ну и что?

До гостиницы Гутман решил идти пешком. И не зря. Прохладный ветерок с Волги привел мысли в порядок. Не все, но логика начала восстанавливаться.

Если охранник, укравший, якобы, Самсонова, здесь, значит и сам Самсонов должен быть здесь… Шишов здесь, как хозяин усадьбы. А Воловик есть его правая рука и очень нужен перед выборами… А если эти трое в усадьбе, то и остальные тут. Железная логика!

В киоске Гутман купил двухлитровую бутыль холодной минеральной воды. Стакан в себя, остальное на голову. Газировка запузырилась на груди, ледяные струи потекли между лопаток на поясницу и ниже… Мысли окончательно упорядочились.

Да, вероятно все пятеро здесь в усадьбе. Но нужны не они сами, а графские шифровки, две из которых уже были в руках Гутмана. Одну очень опрометчиво отдал сам Самсонов. Он думал, что вернет ее после «похищения» или, в крайнем случае снимет с трупа. Но не тут-то было!

Вторую шифровку Гутман нашел в спальне Шишова. Нашел в последний момент, когда Гоша начал орать внизу и когда пришлось прыгать из окна на клумбу… Потом его связали, обыскали, поговорили, развязали – все это время графская шифровка была зажата в кулаке.

Третья бумажка… С ней сложней.

Лана сказала гутману, что видела, как отец перед отъездом копался в паках с очень старыми документами. Ей даже показалось, что он нашел маленький листок, сунул его в кейс и на этом закончил разбор бумаг. Если это была не графская шифровка, то что? Железная логика!

Теперь дальше. Самсонов мог предупредить всех, что на горизонте появился Гутман и охотится за графскими бумажками, которые лучше держать при себе. Предупредил всех, кроме Шишова – тот уехал раньше… Если все пятеро в усадьбе, то и оставшиеся три шифровки при них… Отсюда план: через Валеру, через его баню проникнуть в мрачный подземный ход, разобрать десяток кирпичей и пробраться в винный погреб, в подвал усадьбы. Пока все просто! Дальше сложнее: усыпить всех, изъять у них нужные бумажки, сложить вместе, расшифровать, найти клад. Дальше опять просто: перевести драгоценности в валюту и тратить деньги. На последнее вообще большого ума не надо.

Поскольку цели были ясны, задачи определены, Гутман бодро зашагал к бывшей обкомовской гостинице «Волга». Он был мокрый и довольный собой. Ветер стих, солнце зашло и Гутман двигался вперед, не просыхая…

Возле гостиницы Саша чуть не столкнулся с очень подозрительным мужчиной: высокий, худой и, главное, с серой помятой физиономией. Такая бывает у заключенных или у тех, кто пьет весь день.

Помятый явно не был постояльцем дорогой гостиницы. Он суетился, не решаясь войти, а потом и вовсе убежал в парк, огибая здание.

На сегодня Гутману хватило приключений, но инстинкт, а может быть еще бродившие в мокрой голове остатки виски, позвали его в погоню за странным мужиком.

Помятый долго размышлял, стоя перед пожарной лестницей. Потом решился и начал карабкаться вверх. Вскоре он оказался на балконе третьего этажа, толкнул плечом старую дверь на липовых запорах и оказался в пустом холле с коврами и диванами… Гутман проследовал за ним.

Возле одной из дверей незнакомец долго стоял, потом осторожно подергал ручку и начал кончиками пальцев нежно стучать. Чуть сутулый, он был похож на крысу, которая лапкой скребет по деревяшке.

Вероятно, за дверью ответили и подозрительный мятый тип наклонился к замочной скважине и стал что-то шептать. Поскольку в этот момент он повернулся к Саше спиной и уткнулся глазами в дверь, удалось приблизиться к нему и спрятаться в проем соседнего номера.

Гутман не видел, что произошло, но когда дверь открылась, раздался короткий женский крик, переходящий в визг. То, что это был голос Ланы, сомнений не было.

Прыжком Саша подскочил к незнакомцу, расправил ладонь и коротким ударом в шею вырубил гада. Тот, покачавшись пару секунд, ввалился в номер.

Перешагнув через тело, Гутман вошел в спальню новобрачных.

Лана, натягивая одеяло, сидела на кровати и всем своим видом показывала, что она не совсем одета.

Егор стоял неподвижно. На лице не было ни страха, ни злости. Только умиление и немножко удивления: зачем эти люди пришли сюда и отвлекли его от созерцания…

Гутману и так все было понятно, но он не удержался от ехидного вопроса:

– Что это вы здесь делаете?

Ответил Егор:

– Живем мы тут… Одноместных номеров не было, вот и пришлось… А у нас сегодня свадьба.

– Наконец! Поздравляю, но праздновать завтра будем. Сегодня я больше не могу… Значит свадьба? А это ваш гость? Вы свидетеля на свадьбу приглашали? Кто это?

Гоша пожал плечами и вопросительно повернулся к Лане. Она поняла, что отвечать ей.

– Первым делом отвернитесь. Я оденусь. В таком виде я ничего не могу обсуждать.

Они покорно отвернулись. Гоша в последний момент даже наклонился и развернул лежащего на ковре незнакомца: «Команда отвернуться была всем!»

Лана быстро собирала и натягивала на себя то, что так красиво разбрасывала всего три минуты назад. При этом она пыталась что-то объяснить:

– Я этого гражданина не знаю. Но я его засекла возле архива, когда выходила с документами. Я иду, а он за мной… Побегала по проходным дворам, думала, что оторвалась, а он вот… Вы его не убили, Саша?

– Не думаю… Что он говорил вам через дверь?

– Говорил, что друг. Говорил, что хочет что-то про Шишова рассказать. Еще он боялся, как бы его с нами не увидели.

– Это точно. Он по пожарной лестнице к вам залез.

– Я готова… Так вы точно его не убили?

Гутман втащил незнакомца в кресло, пощупал пульс.

– Живой… У вас есть нашатырь или водка, в конце концов.

Гоша оживился:

– Есть виски!

Гутман поморщился:

– Неси.

С огромным отвращением он всосал немного шотландской жидкости и прыснул ее в помятое лицо. Незнакомец открыл мутные глаза и вяло спросил:

– Где я?

– На допросе у следователя. Ребята, где Олег?

Гоша понимал, что его ответ прозвучит неубедительно, но и отмолчаться нельзя:

– Олег пришел час назад. Сказал, что устал и пойдет спать… Велел звонить, если Лана не появится до десяти. А если появится, то его не беспокоить.

– Не беспокоить! Пижон… Деликатные люди работают в агентстве «Сова». Он просто понял расклад и решил не мешать вашей свадьбе… Забеги к нему, Гоша, побеспокой усталого сыщика. Скажи, что брачная ночь отменяется. Будем проводить допрос.

* * *

Савенков не любил бывать на чужих дачах. На своей всегда сердце радуется и душа спокойна. Даже если морковка не толще мизинца или пять яблок на дереве, то это все мое. Я сажал, ростил, холил и лелеял. Все это плоды моего труда и нельзя ими не восхищаться.

Чужие дачи бывают двух видов. Там может быть еще хуже, чем у тебя – морковка не взошла, яблоки не завязались и вообще все сожрал проклятый долгоносик.

На таких участках Савенков чувствовал гнусное чувство радости. Вернее – злорадства. Так хозяин худой скотины радуется, что у соседа корова сдохла… Понятно, что Игорь Михайлович, как человек честный и благородный, гнал от себя эти мысли. Они трусливо убегали, но периодически выскакивали из темных закоулков души и исподтишка нашептывали: «Твоя клубничка крупная да красивая. Ни сорняка в ней, ни вредителя. А этот неумеха все запустил…»

На дачах, где в огороде все так и прет, из души появлялась другая гнусность – черная зависть. И ее подавить не представлялось никакой возможности. Ее можно было лишь чуть осветлить и из черной превратить в серую.

Дача бывшего следователя с нейтральным именем Иван Иванович была для душевного спокойствия Савенкова идеальной. Ни лучше и не хуже. И урожая не больше и не меньше, и сорняков столько же.

Огромный плюс дачной встречи был в том, что за очень короткое время Савенков завоевал доверие. Он хорошо знал, чем стоит восхищаться, он узнавал и одобрял сорта, хвалил размещение грядок, гладил стволы яблонь.

– Сразу видно, Иван Иванович, что все с любовью делалось и с умом. А сколько труда вложено.

– Да уж, старался.

– А у меня так не получается. Вроде и книг много прочитал. И копаюсь, не разгибаясь.

– Книги все врут. Тут чутье нужно. И личный опыт.

– Да, Иван Иванович, опыта у меня мало… Это что? Это петрушка такая огромная?

– Вот и видно, что опыта у вас нет. Это сельдерей. Отличная вещь. Аромат специфический… Вы ко мне по делу, Игорь Михайлович?