Текст книги "Атаман из будущего"

Автор книги: Анатолий Спесивцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Переговорная

Киев, июль 1638 года от Р. Х.

Ответ из Царьграда от представителей еврейских общин донские иудеи привезли положительный. Как и ожидалось. Вопреки разразившейся в стране гражданской войне, большим потерям от казацкого грабежа и пожара после него, положение евреев в столице существенно упрочилось. Они, сразу от двух претендентов на трон, получили разрешение на ремонт синагог, заблокированный с прошлого века. Запрет на ремонт христианских храмов на западе султаната при этом остался в силе. На востоке произошло всё ровно с точностью до наоборот, деньги Ахмеду Халебскому давали армяне, они и получили право на ремонт церквей. Армянских, разумеется, проблемы греков и болгар их не интересовали.

Из четырёх еврейских общин серьёзные переговоры о приёме единоверцев из земель русских Речи Посполитой провести смогли только две. Одна была изначально слаба и малочисленно, да и от пожара пострадала, вторая получила страшный удар, сократившись втрое именно из-за казацкого набега. Зато левантийская и сефардская общины Стамбула от бед, обрушившихся на страну пребывания, только усилились. Поверхностный грабёж, которому подвергли их дома, стал для них мелкой неприятностью. Носить дорогие одежды и украшения, им было запрещено законодательно. Нечего особо было грабить и в их домах. У настоящих финансистов деньги работают. А боровшимся за власть группировкам нужны были средства. Их-то, в счёт нового чрезвычайного налога евреи и османским воякам дали.

Заплатив авансом за половину халифата аварсу (чрезвычайный налог на военные нужды, ставший ежегодным, выражался в различных формах: в строительстве крепостей, рытье траншей, заготовке продуктов вдоль дороги, по которой проследует армия, в уплате денежных сборов…), ростовщики рассчитывали десятикратно его возместить, взимая его с райя султаната. Они ошиблись не менее грубо, чем уничтожаемые в тот момент по всем русинским землям арендаторы, но пока об этом ещё не знали. Чувствовали себя влиятельными и богатыми.

Уровень солидарности евреев уже тогда был достаточно высок, правильно на это рассчитывал Аркадий. Но новым проблемам в Стамбуле никто не обрадовался. Рассказам же об опасности проживания многочисленной еврейской общины в столице страны, раздираемой войной за трон, не сразу и поверили. Помогли венецианцы. Тамошние евреи прислали весточку стамбульским, что война Венеции с Оттоманской империей предрешена, отряды наёмников для похода уже набираются. Правда, сообщить, куда они направят свой удар, не смогли – сами не знали.

Идея переселить в Палестину не только беженцев из Польши, но и свою еврейскую бедноту, коей в столице было куда больше, чем евреев состоятельных, сначала вызвала отторжение, но мысль эта в головы местных переговорщиков запала. О расселении перенаселённого Стамбула мечтал не один султан, даже после гибели в огне огромного числа людей их в городе оставалось слишком много, и число росло стремительно. Очень уж неспокойно было в государстве, многие надеялись найти безопасность в столице. Выселив своих бедняков, можно было заработать бонус у властей.

Через несколько дней всё чуть не сорвалось. Еврей, потерявший в пожаре всех родных, огромный, очень сильный физически кожевник набросился на казаков-иудеев с ножом. Прослышав о визите казаков, пусть они были иудеями, он явился мстить. Выглядел он страшно. С безумным взглядом, всклоченной бородой и не очищенной от сажи одеждой. Весил и имел сил он как бы не больше, чем они оба вместе, но бедолага не учёл, что напал на воинов. Не получилось даже схватки, они мгновенно расступились, сшибли гиганта на землю и оглушили. Партнёры по переговорам смогли увидеть воочию мгновенное превращение внешне безобидных и не в коем разе не грозных по виду людей в хищников. Смертоносных, уверенных в своих силах. Не выживали в казацкой среде тогда слабаки. Инцидент договорились считать случайностью, переговоры продолжили. До успешного завершения.

***

Бог знает почему, но серьёзных трудностей попаданец от переговоров с еврейскими уполномоченными, оказавшимися сплошь раввинами, не ожидал. И напрасно. Хотя альтернатива согласию с казацкими требованиями была страшная – поголовное уничтожение, спешить, аж спотыкаясь, их исполнять они и не думали. Уж очень не хотелось многим расставаться со всем нажитым имуществом, скупленной здесь недвижимостью, привычным местом жизни, для многих родным… Да и боялись люди из-за стен выходить, знали, как страшно ушли из жизни многие из тех, кто в местечках не успел спрятаться. На переговорщика они при этом смотрели так, что у него сжимались невольно кулаки.

"Сам бы, своими руками… чёртовы жиды… уууу!.."

Так, в духе Аркадием крайне не уважаемых антисемитов, теперь он… нельзя сказать думал, реагировал мысленно на результаты очередной говорильни с раввинами. Никакой благодарности к своему спасителю они не испытывали. Людей лишили дома, имущества, на их глазах растерзали их родных и знакомых, естественно, к одному из главарей банд, заполонивших земли русских воеводств, раввины относились… без большого доверия, мягко говоря.

Даже при резком увеличении казачьих войск быстро освободить все города на своей земле от иноверцев им было затруднительно. Из-за татарской опасности они в обязательном порядке здесь имели укрепления. Население в большинстве из них, в отличие от Чигирина и Киева, было преимущественно неправославным, при приближении отрядов восставших селян оно благоразумно садилось в осаду. Иметь ружьё и уметь из него стрелять мало для того, чтобы сразу превратиться в воина. Селяне, назвавшись поголовно казаками, местечки блокировали, однако штурмовать городские стены не спешили, понимая кровопролитность подобного мероприятия не только для защищающихся, но и, прежде всего – для атакующих.

Создавалась патовая ситуация. Селяне не могли взять города штурмом, горожане были бессильны разогнать куда более многочисленных осаждающих. И тех, и других поджимало время. Селянам пора было собирать скудный в этом году урожай, засуха поставила под вопрос выживание многих, а не собрать хлеб – означало умереть зимой от голода. У горожан дело с продовольствием обстояло ещё хуже, прошлогодние запасы подходили к концу, а на новые в сложившихся обстоятельствах рассчитывать было глупо. Продовольственный вопрос также подталкивал всех к скорейшему прекращению войны. Вариант "Мужественно перемёрли с голоду" не устраивал никого.

Конечно, ходили среди осаждённых разные слухи о скором приходе огромной королевской армии, о противоречиях в стане врагов, о движении на юг литовского войска… однако разумные люди в них не верили. Поэтому при появлении среди осаждающих казацких отрядов с известными атаманами немедленно начинался переговорный процесс. Нигде он не завершился быстро, уж очень жёсткими были выставляемые казаками условия. Смерть для особо ненавистных панов и арендаторов, изгнание с ограблением для евреев и католиков, рабство для униатов. Впрочем, последние были везде в меньшинстве и их судьба, по большому счёту, никого, кроме них самих, не волновала. Православным панам готовы были предоставить свободный путь в Россию.

Для быстрейшего освобождения территории от всех инородных элементов, католических ксендзов и иудейских раввинов приглашали в Киев, на переговоры, гарантируя свободный проезд заложниками. Проезжая по ранее польской, а теперь казацкой земле, те могли убедиться, что никаких других шансов уцелеть, как договориться, у них и их подопечных нет. Встреча с воинами, попавшими в плен во время сражения у Днепра, из войска Николая Потоцкого убивала надежды на освобождение окончательно. Католикам оставалось соглашаться на плен с правом выкупа, почти у всех были родственники в Польше или Литве. Евреям на изгнание, далеко не первое в истории их многострадального народа.

Аркадий был по-настоящему счастлив, что с католиками вести переговоры пришлось не ему. Хотя как раз они шли куда успешней, чем тягомотное выяснение отношений с представителями еврейских общин. Ограбление и выселение евреям нравиться никак не могло, но было делом привычным, переносимым. Но вот выдача СВОИХ на расправу, да ещё наиболее уважаемых и состоятельных, часто стопорила переговоры напрочь. Вскоре попаданцу пришлось с уговоров и убеждений перейти на язык ультиматумов и угроз, что оказалось более действенным, к его великому удивлению.

Как он про себя только не крыл своих оппонентов, знаменитое "жиды пархатые" было самой невинной характеристикой из просившихся на язык. Однако "Взялся за гуж – не говори, что не дюж". Людей надо было спасать, несмотря на неумное упрямство некоторых их руководителей. У тех евреев, кто не успеет эвакуироваться до осенних штормов, шансов выжить практически не было. Помимо войны по Украине – попаданец по привычке про себя продолжал иногда называть эту землю так – ударила засуха. Он уже сам получил нелестную характеристику от Хмельницкого, когда пришёл к нему с требованием немедленно озаботиться завозом продовольствия извне. Гетман ещё не полностью осознал резкое изменение своих обязанностей, ощущал себя прежде всего военным вождём. Впрочем, в тот же день они вернулись к этому разговору. Пообещал Богдан и картошку из Европы завезти в большом количестве, то, что посадили этой весной под Азовом, было каплей в море даже для семенного размножения.

Огромную роль в успехе переговоров сыграли и нескончаемые караваны рабов и скота, перегоняемые из Польши калмыками и черкесами. Казалось иногда, что там вообще живых людей не осталось, хотя по прикидкам Аркадия погибли или попали в плен процентов десять-пятнадцать жителей (на самом деле, пока даже меньше десяти) собственно Польши. Поверить в то, что оттуда вскоре явится армия освободителей, было ну очень затруднительно. Так что стали сдаваться местечки, поплыли суда с евреями на юг, освободившиеся казачьи отряды двинулись на запад, где сопротивление панов было куда более эффективным, чем в Приднепровье, не говоря уже о Левобережье.

Благодаря тому, что переговоры проходили в Киеве, втором по величине городе в русских воеводствах Польши, больше был тогда только Львов, Аркадий имел возможность по вечерам расслабиться. Если прекрасные паненки были для него недоступны из-за слишком молодого, на взгляд человека двадцать первого века, возраста, то ещё более прекрасные, особенно при скудном освещении тех лет, пани часто не стеснялись очень толсто намекать о желании провести интимную встречу с ним. Он обычно не возражал и охотно пользовался их благосклонностью. Так сказать, сберегал с их помощью нервную систему.

Скоро он и в Киеве стал человеком весьма узнаваемым и известным. Нередко теперь ему приходилось слышать мальчишеские возгласы: – Гляди, Москаль-чародей поехал! Ух, говорят, огромной силы колдун.

Сберегая нервные клетки, он как-то подзабыл, что в Европе уже широко распространился сифилис, пока совершенно неизлечимый, и бурная бессистемная половая жизнь может привести к страшному концу. Однако то ли благоволение к нему Господа ещё не закончилось, то ли просто повезло дураку – пронесло. Ничего стыдного, кроме вошек в известное место, не подхватил. Ох, и помучился в тот день на переговорах, удерживая руку, саму тянущуюся почесать жутко чешущееся место. Чуть с ума не сошёл. Зато был как никогда резок и убедителен.

Этот инцидент расценил как предупреждение и резко сбавил широту охвата дам при развлечениях. От вошек ему помогли избавиться в тот же вечер, и он сделал выводы. Стал проявлять разумную осторожность, удовлетворившись ни к чему не обязывающим романами сразу с тремя почтенными пани. Одна была вдова, у другой муж пропал, третья же давно жила со своим супругом раздельно. Закончив же переговоры с теми, кто успел сдаться в июле, бросил весёлую жизнь в Киеве и поехал прогрессорствовать на запорожские земли, где с помощью шведских специалистов построили первую отечественную домну.

3 глава

Август-сентябрь 1638 года от Р. Х.

Ещё в конце июля началась блокада Кипра венецианским флотом и высадка на острове армии республики Святого Марка. На удивление самих венецианцев, военная кампания пошла на редкость удачно. В сельской местности они не встречали сопротивления совсем, города им сдавались один за другим. Объяснялось это очень просто. После прихода на остров известия об убиении султана христианами местные турки от души повеселились, убивая, насилуя и грабя христиан. В связи с отсутствием на тот момент венецианцев вымещали свою злость и обиду гордые османы на местных греках. Потом почти все воины и большинство активных мусульман переправились на материк, участвовать в определении нового султана. Теперь греки-киприоты, ранее, скорее всего, оставшиеся бы нейтральными, активно включились в войну против турок, вылавливая и убивая их везде, где могли. Османы сумели удержаться только в нескольких замках и крепостях, но и там они были обречены. На море полностью доминировал венецианский флот, ни о каких подкреплениях или поставках продовольствия осаждённым туркам не могло быть и речи.

После ухода в середине июля вражеских орд с собственно польской территории, наконец, появилась возможность созыва вального сейма. И делегаты на него были избраны на местных сеймиках. Правда, проведение таковых в южных русских воеводствах было крайне затруднительно. В отличие от дикарских орд, нанёсших польским землям огромный урон, казаки из Украины никуда уходить не собирались и энергично отлавливали там всех заподозренных в симпатиях к королевской власти. Поэтому представителей от этих воеводств избирали изгнанники на сеймиках в Литве или Польских землях.

Не все ещё депутаты доехали до Варшавы, как на страну обрушилась новая напасть. На юго-запад польских земель, почти не затронутый татарским нашествием, хлынули многотысячные венгерские отряды конницы господаря Трансильвании Ракоци. Воспалившийся от увиденных богатств, награбленных крымскими татарами, которые уходили на юг по предварительной договорённости через его земли, он решил не удовлетворяться десятиной, заплаченной татарами. Да и удар в спину из Польши лисовчиков в момент войны с Австрией в 1629 году венгры не забыли. Воспользовались первой же возможностью отмстить и пограбить.

Не встречая серьёзного сопротивления и не пытаясь осаждать или штурмовать крепости, венгры по примеру татар широкой, в десятки вёрст полосой прошлись вдоль западной границы Речи Посполитой. Грабя, убивая, уводя в рабство. Окрестности Живеца, Затора, Освенцима, Олштына и других городов запада Краковского воеводства были подвергнуты жесточайшему разорению. Венгерская конница дошла и до Ченстохова, разграбив и попалив все окрестности знаменитого монастыря. Зарываться Ракоци не стал, дальше его войско не пошло, оно потянулось назад с огромными обозами, полными награбленного добра.

Что поднялось на сейме, когда там узнали о нашествии нового врага! Самое смешное, группа шляхты из окрестностей Данцига, поднявшая вопрос о возможном участии в бедах королевства короля Владислава (стоило это Свитке сущие копейки), была поддержана большинством. Не любили короля в Польше, слишком умным считали. И действительно, зачем благородному человеку ум?

– Встанем на защиту Ойчизны!

– Не позволям!

– Казацкий подсыл!

– Сам ты враг шляхетских вольностей!

Споры регулярно заканчивались стычками и выяснением отношений на саблях, хвала всевышнему, хоть вне зала заседаний. Среди депутатов хватало идиотов, считавших своё мнение единственно правильным, и не боявшихся отстаивать его с саблей в руках.

Полемика о созыве общегосударственного Посполитого рушения ещё продолжалась, достаточно многие высказывались против (совершенно бесплатно для казацкой казны), когда депутатов "порадовали" новой вестью: с востока в польские воеводства вторглась ещё одна огромная орда. Опять там были замечены калмыки, черкесы, татары (многие ногаи предпочли не тащиться в хвосте крымской орды, а остаться в Северном Причерноморье и показачиться) и невиданное ранее количество конных казаков. Слухи приписали вторгнувшемуся войску численность в сто пятьдесят тысяч. Противопоставить что-либо такой армии Польша на этот момент не могла. По Бугу же двигалась большая рать на чайках. Литве Хмельницким был поставлен ультиматум, что если её войска попытаются помешать продвижению чаек на польскую территорию, то вся казацкая армия обрушится не на Польшу, а на Литву. Великий канцлер Литвы Альбрехт Радзивилл благоразумно согласился с передвижением по реке, протекающей на литовской территории, казацких чаек.

Сейм в Варшаве, наконец-то, пришёл к согласию по поводу необходимости формирования нового кварцяного войска и созыва общегосударственного Посполитого рушения. Однако здесь же вылезла проблема финансирования. Земли короны, с которых формировался военный бюджет, были большей часть захвачены врагами или разорены их набегами. Четверти доходов с оставшихся целыми владений не хватило бы и на оплату гарнизона приличной крепости. Шляхта очень боялась усиления власти короля и остро противодействовала даже намёку на такой поворот дела. Даже из собственных доходов король мог тратить на армию только четверть. А доходы эти резко сократились.

Владислав вновь поднял вопрос об отчислении в его казну таможенных платежей Гданьска. И опять получил дружный отлуп. Послы Франции и Голландии снова, как и на январском сейме, угрожали интервенцией в случае одобрения такого решения, великопольская шляхта хором орала "Не позволям!". Здесь король и сделал финт ушами: предложил послам богатейших стран самим финансировать набор кварцяного войска для подавления бунта на востоке страны.

– Вам нужен наш хлеб – помогите подавить бунт, мешающий его поставкам!

Послы, не имея полномочий на такие решения, дружно пообещали запросить свои правительства. С первого взгляда просьба короля выглядела… необычно, мягко говоря. Названные страны финансировали польских врагов – шведов, но и польский хлеб им был нужен. В Гаагу и Париж отправились гонцы. В Голландию морем, во Францию сушей. Для разоренного двадцатью годами общеевропейской войны континента поставки продовольствия были крайне важны.

В связи с гибелью коронного гетмана Николая Потоцкого и пленением польного гетмана Мартина Калиновского сейм обсудил назначение на их должности новых людей. Здесь была для казаков опасность, что во главе войска поставят опытного и умелого воина. Их агенты всячески препятствовали этому, распуская об одних возможных претендентах самые грязные слухи (например, о чудом спасшемся с поля боя коронном стражнике Лаще), других же соискателей высоких должностей захваливали, превознося их патриотизм и ненависть к схизматикам. Именно таких истинных патриотов и католиков сейм и вынудил короля назначить руководить войском. Коронным гетманом поставили князя Владислава Доминика Заславского, магната с Волыни. Польным – графа Яна Тышкевича, киевского воеводу, умудрившегося избежать участия в битве и успеть вовремя смывшегося при начавшейся в Киеве резне католиков. Оба, помимо всего прочего, были совершенно бездарны в военном деле.

***

Не все калмыки остались довольны доставшейся им при ограблении Польши долей, пусть год назад они о таких сокровищах только мечтать могли. Тайша разрешил десяти тысячам присоединиться к новому походу на польские земли. Хмельницкий обнаружил, что продовольствия на зиму может не хватить слишком многим, и решил восполнить его запасы за счёт огромных зерновых складов Гданьска. Для чего была организована большая, в сто двадцать чаек, судовая рать и срочно собиралось казацкое конное войско. Его удалось наскрести более тридцати тысяч. Для прохода через всю Польшу этого могло не хватить, но к счастью попросились в набег калмыки, затем явились около пяти тысяч черкесов, большей частью не участвовавших в весенне-летней кампании. Увидев, какие трофеи достались соседям, и они захотели пограбить с помощью казаков. Когда же к войску Хмельницкого – на этот раз возглавлял поход именно он – присоединились семь тысяч молдавских всадников, Богдан понял, что затея должна удаться. Молдавский господарь Лупу также соблазнился возможностью обогатиться и поддержать свою армию, дать своим воинам возможность безнаказанно пограбить.

Проходя по землям Подолии, Волыни, южного Полесья Хмельницкий заметил значительное опустошение, произведённое на этих землях предшествующими проходами по ним орд идущих на Польшу. Пусть они не жгли сёл, не устраивали облав на местное население (зазевавшихся хватали не раздумывая), но поля при неоднократном путешествии по ним огромных конных масс пострадали здесь очень сильно. Голод уже пришёл к людям. Пришлось Зиновию срочно подбирать несколько хозяйственных казаков и поручать им немедленно организовать отселение из этих мест людей. Вспомнив разговоры с Аркадием, он послал делегацию к Татаринову с просьбой расселить часть пострадавших в черкесских сёлах, враждебных казакам. Подразумевалось, что их коренные обитатели пойдут на рабские рынки в виде товара или отправятся прямиком на тот свет. Война на Таманском полуострове не затихала ни на день, уменьшение числа бойцов у врагов, при замене черкесского населения на русское было выгодно и Татарину.

Здесь, на западе русских земель, во вражеских руках были многие города, Львов, Холм, Перемышль… некоторые даже не были осаждены. Крестьянам они были не по зубам, казаки же только выдвигались сюда после взятия городов Востока и Центра. Оставлять положение таким в предвидении новых схваток с поляками было никак нельзя.

"Прочно же здесь паны к нашей земле присосались, можно сказать – зубами вцепились. Только скоро и им, и жидам с немцами предстоит осознать, как они ошиблись, не сбежав, пока была возможность. Эх, с таким-то войском за два-три месяца всю землю почистили бы, да что тогда зимой есть будем?"

Этот поход затевался не только и не столько для разорения западных и северных земель Польши, по которым должен был проходить, сколько для вывоза оттуда зерна.

"Как накаркал, чёртов выкормыш! Ведь и правда, засуха по всей нашей земле ударила, разве что по Полесью не так сильно. Да хлопы вместо работы на полях казаковать полезли, теперь сами не знают, чем кормить семьи будут. Я ж им не Иисус Христос, пятью хлебами толпу накормить. Не говоря о том, что кормить их с полгода придётся".

Войско шло на Гданьск, хоть и мало кто в нём знал об этом. Город был мощной крепостью и портом, взять его можно было либо штурмом, потеряв полвойска, либо хитростью. Атаманы выбрали второй вариант, поэтому все казаки, союзники и младшие командиры считали, что идут продолжать недоделанное летом дело – разорение Польши. Если кто врагу в плен и попадёт, выдать главную тайну не сможет. Помимо мощнейших и современнейших укреплений Гданьск имел крупнейшие хлебные склады Европы, на это время уже полузаполненные зерном. Вот его, приготовленное для вывоза во Францию и Голландию, и собирались изъять для своих нужд казаки.

Учитывая, что восток Польши уже весьма серьёзно пострадал от вражеских набегов, новая армия вторжения совершила быстрый марш строго на запад и, перейдя через Вислу, свернула на север, не расходясь, впрочем, людоловскими отрядами, а идя несколькими многочисленными колоннами. Для осад и штурмов замков и городов они по-прежнему не задерживались, обходя укрепления стороной. Нередко они перехватывали в пути зерновые обозы, двигавшиеся к Висле, по которой обычно и сплавлялось зерно на баржах к Гданьску. Так что свою задачу войско начало выполнять уже здесь, перехватывая хлебный экспорт врага.

Если летний набег был для грабителей почти бескровным – они потеряли меньше одного процента своего состава – то нынешний сразу встретился с трудностями. Нет, на длиннющие колонны всадников поляки нападать не решались, такое действие было бы для них чистой воды самоубийством. Однако, передвигаясь так, рабов много не приобретёшь. Калмыки и черкесы хотели ещё наловить людей по округе и разделялись на небольшие ловчие отряды. Вот они-то и стали попадать в засады. Свою землю поляки знали лучше пришельцев. Хорошо вооружённых, обученных обращению с оружием с детства людей здесь было очень много. То и дело отряды людоловов стали превращаться из охотников в жертвы. Иногда калмыкам или черкесам удавалось отбиться, иногда приходилось бросать добычу и спасать свои жизни. Несколько отрядов исчезли, будто их и не было.

Не без основания гордившиеся высочайшими боевыми качествами своей конницы поляки нередко бросались в атаку на более многочисленных врагов, думая, что их удастся легко разогнать, как бездоспешных татар или казаков. Здесь их ждал сюрприз. Калмыки и черкесы были защищены не хуже средней, "панцирной" конницы самих панов. Некоторые имели оснащение на уровне тяжёлых конников, гусар. Такие ошибки смертельно дорого обходились устроившим засаду.

Казаки в этот раз за новыми рабами охотились меньше союзников, их интересовало зерно. Обмолот его уже активно шёл в местных сёлах, обозы, груженные пшеницей и рожью этого урожая, тянулись к рекам, по которым обычно и сплавлялись к Гданьску, на вывоз. В этом году маршрут перевозки изменился. Захватив село, казаки прежде всего формировали обоз для доставки зерна к себе, заодно гнали с обозом овец и коров. Желанным, но редким трофеем были породистые лошади, их в пути оберегали особо тщательно.

Вспоминая пройденные разорённые польские земли, Хмельницкий удивлялся самому факту массового вывоза зерна за границу.

"Паны совсем с ума посходили. У них полстраны дымом пошло, везде разор и запустение, а они, как ни в чём не бывало, гонят зерно на продажу за море. А местный люд что зимой жрать будет? Здесь же к весне целые воеводства в кладбища превратятся! И никто им не указ, хотят жить по-прежнему и будут, пока им глотку не перережешь. Но мы уж постараемся побольше таких добрых дел сделать".

Осознав, что лёгкие прогулки по здешним местам кончились, Богдан Зиновий отправлял казацкую добычу на русские земли только большими, в несколько сот возов, обозами, с охраной в сотни вооружённых всадников. Союзники обычно присоединяли свои обозы к казацким, добавляя охрану и от себя. Но даже такие многовёрстные образования не были гарантированы от вражеских нападений. Их регулярно обстреливали из рощиц и покинутых деревенек. Отряды польских всадников иногда атаковали либо хвост, либо голову такой длиннющей змеи, успевая наносить немалые потери до прихода казацкого подкрепления. Слабым утешением было неумение поляков отходить вовремя, часто весь напавший на обоз отряд удавалось уничтожить полностью. Потери в отрядах сопровождения награбленного иногда превышали треть вышедших в обратный путь.

Постепенно уменьшаясь в числе, армия вторжения шла на север. Конница союзников, спешившись, обыскала второпях покинутые пригороды Варшавы, и подпалила их, уходя от города. Тысячи шляхтичей, севших в осаду в столице, с проклятиями и слезами на глазах смотрели на орды врагов, казавшиеся им бесчисленными (многие отряды продефилировали в виду варшавских стен по два-три раза для создания нужного психологического эффекта). Варшавяне убедились, что слухи об огромности вторгнувшегося войска не выдумка. На стенах, глядя на проходящие вдалеке вражеские войска, люди ошеломлённо переговаривались.

– Точно, тысяч сто пятьдесят, как и говорили. И ведь доспешных много, не меньше половины!

– Какие сто пятьдесят! Двести, не меньше, а то и больше двухсот! И у многих даже лошади в броне! Конец Польше… разве такую орду остановишь?

– Да у нас взрослых шляхтичей втрое, вчетверо больше! И все имеют коней и сабли! Неужели и дальше будут прятаться от врагов за бабьими юбками?

– Ты чего, жидовская рожа, про благородных людей смеешь говорить? Да я тебя…

– Если ты такой благородный, почему не в поле на коне, а здесь, на стене, пьяный сидишь?

– Убью!

– Пупок развяжется! – мещанин еврейской наружности был так смел оттого, что вокруг шляхтичей больше не было, а вступившийся за честь благородного сословия сморчок явно ни на что кроме угроз способен не был. Непрестанные вражеские вторжения очень сильно ударили по благополучию мещан и купцов, вынужденных пережидать опасность в укреплённых местах. Убытки у многих были настолько существенны, что вызывали ропот против доминировавших в государстве шляхтичей, продемонстрировавших свою неспособность защитить страну от врага.

Нет, конечно, не стали вдруг все шляхтичи трусами, многие из них рвались в бой, готовы были выехать из ворот и попытать счастье во встрече с врагом. Однако король и канцлер Оссолинский не без основания посчитали, что враги умышленно медленно проезжают перед стенами. Учитывая, что они были несравненно более многочисленными, власти также переоценили силы вторжения, посчитав, что врагов не менее ста тысяч, битву с казаками решили отложить до формирования большой польской армии.

Постановили её собирать большую, как никогда. Сейм после унижения, полученного его депутатами от сидения за стенами при горящих пригородах, единогласно утвердил созыв на будущую весну общегосударственного посполитого рушения, предписал королю собрать вдвое большее, чем сгинувшее у Днепра кварцяное войско. Ему даже, удивительное дело, в этом году разрешили потратить на войско (исключительно в этом году!) половину своих доходов и сделать заем, если этого недостаточно. Хотя было ясно сразу, что не хватит. После прохода вражеского войска мимо столицы, несколько сот шляхтичей, сбившись в отряды, вышли на промысел – охоту на врагов и доставили много неприятностей войску Хмельницкого.

Вскоре Богдан был вынужден, вопреки собственным планам, разрешить казакам также поохотиться за трофеями. При виде добычи калмыков и черкесов у слишком многих и в казацкой коннице разыгралась зависть.

– Почему им можно, а нам нельзя?

– Казак живёт добычей! На что мы зимой будем существовать?!

Брожение, начавшееся вскоре после перехода на польские земли, нарастало непрерывно, мудрый человек им долго пренебрегать не мог. Хотя большинство громко жаловавшихся на свою сиротскую судьбинушку успели уже в этом году награбить больше, чем за всю свою предыдущую жизнь, игнорировать их требования ВЫБОРНЫЙ командир был не в состоянии, иначе быстро перестал бы быть им. Казацкие отряды также стали отделяться от войсковых колонн, и потери в войске немедленно резко увеличились.

В немалой степени величина потерь объяснялась резким ростом численности казацкой конницы. За год она увеличилась как бы не в десять раз. Конечно, все севшие в седло и раньше умели ездить верхом, но как всадники людям научившимся ездить на коне раньше, чем ходить, они уступали во всём. Хмельницкому оставалось молча сожалеть, что прекрасные черкесские и польские кони достались большей частью бывшим селянам, воинское искусство только начавшим осваивать, а вступившие в казацкое войско ногаи, прирождённые наездники, остались со своими малорослыми лошадками и без доспехов.