Текст книги "Беспризорный князь"

Автор книги: Анатолий Дроздов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

10

Младенец, вернее, останки его, лежали посреди улицы. Судя по всему, бросили там, где убили. Выволокли со двора мать, отобрали ребенка и ткнули того ножом. Произошло это давно: трупик успел почернеть и утратить человеческие черты. Зверье и собаки тело не тронули. Собак, видимо, зарубили половцы, а зверей не случилось. Лишь скопище мух, облепивших тельце, пировало на останках.

Спугнутые всадниками, мухи поднялись жужжащим роем. В носы людей ударила тошнотворная вонь. Все невольно прикрылись руками. Запах ослаб, но не исчез. Источником его был не только младенец. Продвигаясь улицей, всадники натыкались на почерневшие тела. Они валялись во дворах, ворохами смердящего тряпья застыли на улице. Старики, старухи, грудные дети – все, кого половцы сочли негодными. Кони, нервничая, обходили трупы, ежели не получалось, перепрыгивали их, не дожидаясь понуканий всадников.

– Сколько видел, никак не привыкну! – пожаловался Всеволод, когда отряд выбрался за околицу. – Хуже зверья! Ну, не надобны старики с младенцами, так зачем убивать?

Иван не ответил. Всеволод покосился на князя и понял, что лучше не продолжать. Он придержал коня, пропуская Ивана вперед, и устремился следом. Всадники поднялись на обрыв и, встав за кустами, принялись разглядывать противоположный берег. Там высился город. Стены, рубленные из дубовых стволов, примыкали к башням. Ни стены, ни башни, ни заборола не выглядели поврежденными. Город стоял, словно не замечая врагов. Луг, окружавший Путивль, был усыпан шатрами. Они тянулись вдоль стен, огибали возвышенность, занятую городом, и пропадали вдали. Между шатрами горели костры, бродили кони и люди; все это напоминало огромный муравейник, только не выросший вверх, а размазанный по земле.

– Их и в самом деле тьма! – выдохнул Всеволод.

– Меньше! – возразил Игорь. – За Путивлем – топко: ни шатра поставить, ни костра развести. Тьмы не будет. Половина – может.

Иван не отозвался. Он все еще находился под впечатлением увиденного. На службе у курского князя он насмотрелся смертей. Тогда это почему-то не цепляло. Ненависть будило, но не более. Гнев переполнял князя. Эта зарезанная кроха… Насупленное личико Ванечки возникло перед взором Ивана, он ощутил в руках нежную тяжесть ребенка, исходящий от него запах молока… Ивана Ивановича, родись он здесь, могли вот так же ткнуть ножом – просто для того, чтоб не связывал руки матери. А ее саму, оглушенную потерей, распяли бы на траве, и вонючие степняки в засаленных халатах, гогоча, выстроились бы в очередь…

– Полон держат там! – Всеволод указал рукой. – Охрана небольшая, ударим – сбежит.

– Вырезать! – возразил Иван. – На рассвете. А полон увести. Поганые, как побегут, могут стоптать!

Игорь с Всеволодом переглянулись и, не сговариваясь, кивнули.

– Что далее? – спросил Игорь.

– Мы зайдем со стороны города, – продолжил Иван. – А как половцы побегут…

– Уверен? – сощурился Игорь.

– Не сомневайся! – сказал Иван. – Бечь они могут только туда, – князь указал рукой, – там и встретите. Только не в лоб! Будут нестись, как оглашенные, – размечут вас и стопчут. Пропускайте мимо и режьте сзади!

– Славно! – засмеялся Всеволод. – Люблю я так бить!

– Мы не будем их бить! – возразил Иван.

Всеволод с Игорем удивленно уставились на спутника.

– Мы будем их карать! – сказал князь. – Казнить! Запомните, брате, и дружинам своим передайте: половцев – сечь! Никакого полона! Кто остановится, чтоб пленника вязать, подлечу и камнем брошу. Ясно?

Братья снова кивнули. Без большой охоты, но дружно.

* * *

Кончак проснулся в дурном настроении. Ныла спина, саднило в низу живота – сказывались годы, проведенные в седле. Даже самый бедный степняк не ходит пешком, что говорить о повелителе орд? Раскоряченные ноги, согнутая спина и отросший живот – неизбежная плата за удобство. Хана вдобавок одолевали стариковские болезни – те самые, которых, чем дольше живешь, тем больше цепляется. Ежели со спиной и ногами ничего поделать было нельзя, то жжение в животе проходило после совокупления с женщиной. Ее привели Кончаку прошлым вечером – такую, каких хан любил. Светловолосую, пышнотелую, с большой грудью и широкими бедрами. Кончак велел полонянку раздеть и цокал языком, разглядывая женщину. Повинуясь жесту повелителя, стражи ушли, а хан в предвкушении сладкой ночи потащил с себя халат…

Не вышло. Годы, добавляя хану болезней, забирали мужскую силу. Кончак уже не мог, как прежде, ночь тешиться с женщиной. Даже для одного совокупления требовалась помощь. Наложницы хана это знали, а вот проклятая уруска – нет. Кончак пытался объяснить полонянке, что нужно делать, даже показывал, но та лишь испуганно жалась к столбу и закрывалась руками. Рассвирепев, хан пнул бабу сапогом, после чего схватил за косу и выволок наружу.

– Вам! – сказал сторожам, бросив уруску на землю.

Те осклабились и мгновенно, пока хан не передумал, утащили бабу в темноту. Кончак знал, что к рассвету уруска умрет – слишком много будет желающих. Полонянок много, но товар нужно беречь. В первую очередь девственниц: за них платят щедро. За испорченную дают в разы меньше. Поэтому, врываясь в селения, воины хватают матерей. Младенцев убивают, а с бабой утоляют мужской пост – с этой не убудет. Десятник присмотрит, чтоб полонянку не замучили, – денег стоит. Только так воин имеет возможность утолить страсть; после того как баб пригонят к стану, к ним не допускают. Приказ хана. Хочешь женщину – скачи в набег! Не за тем шли, чтоб с полонянками в шатрах тешиться…

Уруску, конечно, не стоило убивать: стоила дорого. Купцы любят светловолосых и голубоглазых. Сама виновата: зачем ерепенилась? Лучше возлечь с ханом, чем с сотней воинов! Пусть! Хан может позволить себе потерю – пленниц много.

Эта мысль согрела хана. Набег удался. Кончак готовил его долго: ездил по кочевьям, пил кумыс, уговаривал. Бельдюзь согласился быстро: жаден. Упирался Гза. У него с Кончаком были давние счеты, не раз бились за кочевья и водопои. Старый мерин подозревал обман, потому осторожничал, обговаривая каждую мелочь. Кончак потел, уступал, но добился своего. Без Гзы было никак. Десять тысяч его воинов – сила! Прибавь орды Кончака и Бельдюзя… Закованная в железо русская конница – и та не устоит.

Вышло лучше, чем думали. Орды безнаказанно вторглись в пределы Руси, не получив даже слабого отпора. Как выяснилось, русские князья накануне увели дружины в Киев для участия в какой-то усобице. Кончак смеялся, слыша это. Боги Поля лишили русов разума. Вместо того чтоб собраться и отстоять свою землю, они пошли резаться за клочки чужой.

В отсутствие русских дружин грабить легко. Часть смердов успела сбежать, но и тех, кого выловили, хватало. Полон считали тысячами. Ханы, подчиненные Кончаку, наперебой советовали гнать его в Поле: вдруг русы опомнятся и ударят? Зачем терять добычу? Кончак успокаивал: русы начнут с Чернигова, а там – Гза. Тот непременно сообщит о нападении – так сговорились, уйти успеют. А ударить одновременно по всем ханам у русов сил нет. Кончак для того и выбрал Путивль, чтоб успеть сбежать. Гзе сказал, что Чернигов ему грабить невместно – Ярослав родич. Дальний, но все же. Старый мерин обрадовался: Чернигов богаче. Пусть теперь бьется с русами!

Возвращаться, однако, следовало. Отряды, отправленные за полоном, возвращались ни с чем: русы спрятались в лесах. Искать их там – безнадежное дело. Хорошо б взять Путивль – тысячи рабов и богатая добыча, но хан трезво оценивал свои возможности. Его люди не умеют штурмовать стены и выбивать ворота. Зачем стараться? И без того добыча неслыханная.

«Завтра!» – подумал Кончак. Вернутся из набегов последние отряды, и он отдаст приказ. К Гзе и Бельдюзю отправит гонцов, но пока те доскачут, Кончак будет у границ Поля. Хан ухмыльнулся. Слово, данное союзникам, он сдержит, упрекнуть не смогут. А вот русы, если соберутся, ударят по Гзе. Хорошо б разбили вдрызг! Тогда кочевья неудачника, его стада, женщины и рабы достанутся самому мудрому…

Хан встал с кошмы и повел плечами, прогоняя ломоту. Дежурный раб подскочил и укутал плечи повелителя халатом. Кончак пхнул раба ногой (не за провинность – для порядка) и вышел наружу. Стан просыпался. У потухших костров сидели воины, рабы суетились, поднося им лепешки, жареное мясо и кумыс; воины, не имевшие рабов, хлопотали сами. Кончак развязал шнурок шаровар. Моча сочилась, падая на траву отвесной струйкой. Если б уруска не дичилась… После совокупления с женщиной моча течет лучше. Правильно сделал, что отдал ее стражам!..

Гулкий удар прервал думы Кончака. Обернувшись, он увидел, как шатер, из которого только что вышел, оседает. Страж, стоявший неподалеку, вдруг махнул руками и пал ничком. Из расколотой головы воина потекло на траву серо-красное. Следом упал второй страж, закричали воины у ближнего костра… Шлепки и удары слышались со всех сторон, и хан, застыв со спущенными шароварами, не сразу понял, что происходит. С неба падали камни. Они разбивали головы воинов, ломали стойки шатров, убивали и калечили лошадей.

Кончак поднял взор и увидел крылатые тени. Высоко в небе плыли змеи. Из корзин, подвешенных к их бокам, сыпались камни. Они летели на стан половцев. Зрелище было настолько невероятным, что хан забыл, зачем вышел. Желтая струйка сместилась к шароварам и потекла внутрь, а Кончак все стоял, задрав голову. Истратив запас камней, змеи развернулись и, махая крыльями, скрылись за Путивлем.

Только после этого Кончак пришел в себя. Подтянув промокшие шаровары, он пнул уцелевшего стража.

– Одежду! Оружие! Коня!

Страж метнулся к рухнувшему шатру, прополз внутрь и вернулся с халатом, доспехом и саблей. Облачаясь, Кончак выплевывал приказания. Действовать следовало быстро. Случилось невероятное: русы привели змеев. А ведь Кончак был уверен: такого не случится. Князья – от Великого до удельного – не дружили с Иваном Галицким, а змеи были только у него. Русы сумели договориться. Следовало уходить, причем немедленно. Против змеев орде не выстоять. А если подтянутся русские дружины…

Разворошенный муравейник, в который превратился стан кочевников, не успел опомниться, как змеи вернулись. На стенах Путивля их встретили радостными криками. Половцами овладел ужас. Бросаясь на землю, они закрывали головы руками, как будто это могло спасти от летящего с высоты булыжника, лезли под повозки, забирались под животы коней, самые умные сообразили прикрыться щитами. Помогало плохо. Удар набравшего скорость камня пробивал деревянную основу щита, ломал руки и ребра, выбивал зубы и сворачивал носы. Паника захлестнула стан. Мысль о том, что – сверху! совершенно безнаказанно! – свирепые чудовища бросают камни, была непереносима. Едва одетые половцы прыгали в седла и неслись прочь. И никто, даже Кончак, не мог их остановить.

Хан, впрочем, попытался. Догоняя бегущих, он орал и бил плетью. Но единственное, что смог, – придать бегству упорядоченный характер. Исходя из ситуации, это было немало. Войско следовало сохранить. Разбежавшись, они станут легкой добычей. Следует оторваться от страшных змеев – те, хоть и летают, но вынуждены возвращаться за камнями – и идти на соединение с Гзой. Объединившись, они станут сильнее. А там, двигаясь ночами, выскользнут в Поле…

«А как же полон?» – подумал Кончак, но отбросил эту мысль. О полоне лучше забыть. Пленники передвигаются пешком, они свяжут кочевников по рукам и ногам, а змеи, вернее, люди, ими управляющие, своего не упустят.

В верстах пяти от Путивля Кончак остановил войско. Тысячники и сотники, подгоняемые ханами, сумели привести его в порядок. Относительный, конечно. Воины стали разбираться по десяткам и сотням, выстраивать ряды, и тут вновь появились змеи. Войско замерло в нехорошем предчувствии. Змеи были без корзин, зато укрытые снизу блестящей броней. На их спинах сидели воины, на голове одного Кончак разглядел золоченый шлем. «Сам Иван?» – удивился хан.

Это было последним, о чем он успел подумать. Змеи снизились и, вытянув шеи, помчались на степняков. Приблизившись, закричали: трубно и страшно. Крик этот обрушил ужас на конников. Лошади, обезумев, встали на дыбы, принялись лягаться и кусать друг дружку.

Степняки ездят верхом с малых лет, они настолько сливаются с конем, что могут сутками не сходить с его спины, есть и спать в седле и даже справлять нужду. Сбить половца с коня трудно. Теперь они сыпались под копыта, словно горох. Те, кто сумел усидеть, рванулись прочь. Ряды перемешались, войско снова превратилось в обезумевшую толпу. Пробивая дорогу, половцы махали саблями, убивая соплеменников. Оставив по лугу четверть войска, некогда грозная тьма потекла на север. Тогда на ближней опушке протрубил рог. Всадники в бронях выметнулись из леса и устремились следом. Их застоявшиеся кони догоняли беглецов, дружинники Всеволода и Игоря, а это были они, кололи и рубили. Многие половцы потеряли щиты, доспехи большинства представляли собой куяки с нашитыми на груди, но не на спине, железными пластинами. Сзади была только кожа. Наконечники копий вспарывали ее, проникали в тела, разрывали сердца и легкие. Удары сабель разваливали беглецов до пояса, перерубали шеи, сносили руки и пальцы. За бегущим в панике войском потянулся след из мертвых и искалеченных тел, причем те, кого не убили сразу, скоро позавидовали покойникам…

Змеи же, взмыв над лугом, некоторое время летели следом, после чего развернулись и отправились обратно. Работы им более не осталось.

11

Глоба очнулся задолго до рассвета. Ноги, забитые в колодку, онемели так, что кузнец перестал их чувствовать. Глоба повернулся, придав телу удобную позу, и с усилием приподнял ногами колодку. Вместе с ней пошли вверх ноги остальных горемык. Одиночные колодки у половцев давно кончились, на ночь они забивали пленников в общие. Колодки незамысловатые: два бревна с вырубленными пазами для ног, комли стянуты по бокам ремнями. Просто, да только – поди выберись! До ремней не дотянуться даже крайним пленникам, да и дотянись они – узел с обратной стороны. Развязать не получится, а ножей, чтоб разрезать, ни у кого нет – отобрали. Зубами не перегрызешь, пытались уже…

Глоба приподнял колодку раз, потом еще. Соседи недовольно зашевелились, зато кровь прихлынула к ногам, кузнец ощутил, как тысячи иголок впились в ступни и голени. После чего зажгло в щиколотках. Пазы в колодках рубили топором и наспех, остались острые выступы. Если лежать неподвижно, не страшно, но так не получалось. Во сне люди ворочались, и острое дерево сдирало с лодыжек кожу – колодки сплошь в потеках крови.

Эта боль, однако, не шла в сравнение с той, что терзала Глобу с момента захвата в плен. Нападение половцев застало весь врасплох. Глоба ставил плетень, когда всадники, вопя, ворвались на улицу и посыпались во двор. Он пытался отбиться, но получил по голове дубиной и утратил сознание. Потому не видел, как резали мать и отца, кололи ножом маленького сына. Очнулся связанным – как раз к тому моменту, когда степняки разложили на земле Цвету. Вот то, что они делали с ней, Глоба видел отчетливо…

Их гнали к Путивлю два дня, на привалах степняки забавлялись с бабами (девок, предварительно осмотрев и ощупав, не трогали), и здесь Цвету не оставили в покое – жена у кузнеца была пригожей. Глоба дергался, скрипел зубами, рвал связанные руки, да только содрал кожу на запястьях: ремни у половцев были крепкие. В стане под Путивлем мужей и баб разделили, с той поры кузнец Цветы не видел. До пленников доходили слухи, как половцы веселятся с полонянками, верить им не хотелось, но Глоба понимал: правда. Его товарищи по несчастью пали духом, смирились и не пытались сопротивляться. Глоба искал удобный момент. Убить одного или двух стражей он мог запросто. Он легко гнул подковы, завязывал узлом железную кочергу; свернуть голову половцу не представляло труда. Вот только что дальше? Пасть истыканным копьями и стрелами? А как же Цвета? Жену непременно следовало спасти. Если не удастся бежать, то хотя бы убить. Побег представлялся маловероятным: пешему от всадников не уйти, а вот второе… Глоба не сомневался, что жена обрадуется смерти: он видел ее лицо после забав поганых. Что до него самого, то умереть Глоба не боялся. Жить с невольничьим ошейником и гнуть спину за еду и лохмотья он не собирался.

Светало. Глоба стал различать тела вокруг. Скоро появятся рабы и стража. Они разнесут хлеб и воду, после чего пленникам позволят встать и справить естественные надобности. Скорей бы! Гадить под себя кузнец не хотел.

Внезапно от тына, ограждавшего стан, донесся шум. Странный. Крики людей, ржание коней, лязг железа. Кузнец насторожился: шум был необычным. Что происходит? Скоро он получил ответ. Ворота распахнулись, внутрь стана ворвались всадники. Разглядеть, кто они, в предрассветных сумерках было трудно. Ответ пришел сам. Один из конников остановился перед колодкой кузнеца, соскочил на землю и дважды взмахнул топором. Ремни перестали держать колодку, и Глоба легко сбросил верхний комель.

– Бегите! – сказал всадник. – Туда! – указал он рукой.

– Зачем? – спросил Глоба.

– Стражу мы порезали, но придет орда, – пояснил дружинник. – Побежит от Путивля.

– Побежит? – удивился Глоба.

– Ну, да! – хмыкнул всадник. – Смоки погонят!

Он еще раз указал рукой, после чего побежал к другим пленникам.

Глоба даже и не подумал следовать совету – у него имелось незавершенное дело. От женского стана бежали освобожденные полонянки – дружинники действовали споро, Глоба рванулся навстречу бабам.

– Цвета! – закричал во всю мощь глотки. – Цвета!

От него шарахались, на него натыкались, но кузнец, разводя встречных могучими руками, пробивался вперед. Внезапно одна из пробегавших баб остановилась и кинулась к нему.

– Глоба?

– Туга? – узнал кузнец соседку.

– Цвету забрали половцы, – торопливо сообщила Туга, – вчера. Обратно не привозили. Ты Велко моего не видел?

– Там! – махнул рукой Глоба и пошел к воротам.

За тыном валялись мертвые половцы, но ни коней, ни оружия при них не оказалось: успели ободрать. Подумав, Глоба выдернул из тына кол, кинул его на плечо и отправился к Путивлю. Что бы ни случилось, жену следовало спасти. Босые ступни привычно месили дорожную пыль, кузнец ступал широко, то и дело перебрасывая кол с плеча на плечо. Не то чтоб оказался тяжелым – совсем нет, просто не терпелось пустить его в ход.

До Путивля было недалеко. Стены города показались над кустарником, когда впереди послышался топот тысяч коней. Подумав, Глоба свернул в кусты и затаился. С ордой ему не справиться. Ежели убьют, кто поможет Цвете? Решение оказалось правильным. Не успел он убраться, как из-за поворота вывалила орда. Конники, расхристанные, с выпученными глазами скакали мимо сотня за сотней, и конца этому видно не было. Освободивший Глобу дружинник не соврал: степняков напугали крепко. Они удирали без повозок, Глобу это обрадовало. Цвету и других пленников половцы наверняка бросили. Жену он найдет, а затем… Они справятся. Беда случилась великая, но главное, что живы. Они молоды и здоровы, дом, дети – все у них будет. Со временем Цвета забудет о страшном, он ей в том поможет. Не попрекнет ни словом, ни взглядом. Да за что? Сам виноват, что не защитил…

Войско степняков наконец кончилось, Глоба вышел на дорогу. И едва не столкнулся нос к носу с отставшим кочевником. Не миновать бы ему смерти, но половец попался какой-то пришибленный, вместо того чтоб броситься на пленника с мечом, попытался его объехать. Тут уж Глоба не оплошал. Сорвал с плеча кол и с размаху приложил им поганого. Тот вскрикнул и обвис в стременах. Глоба, подскочив, добавил. Голова половца треснула, как орех, забросав землю ошметками мозгов.

Отложив кол, кузнец обыскал убитого. Из оружия у поганого нашелся лишь нож. Стало понятным, почему тот не нападал. Нож Глоба забрал, сунув за пояс, позаимствованный у того же половца. А вот сапоги поганого оказались дрянными, к тому же – маленькими. Подобрав кол, кузнец взгромоздился на конька – ехать лучше, чем идти. Конь смену хозяина перенес кротко – даже не всхрапнул. Стремена оказались коротки, но кузнец не стал тратить на них время. Дал коню пятками под брюхо и поскакал к Путивлю.

Стан кочевников встретил его многолюдьем. Дружинники и жители Путивля бродили меж шатров, добивали раненых половцев, тащили добычу. На кузнеца не обратили внимания. Глоба стал звать жену, но скоро бросил – шум вокруг стоял страшный. Кричали, вопили и разговаривали одновременно сотни глоток. Глоба умолк и стал просто искать.

…Цвету он углядел на краю стана. Жена, совсем голая, лежала под кустами, раскинув окровавленные ноги. Глоба сполз с седла, подошел и опустился на колени. Протянул руку. Лоб у жены заледенел – тело успело остыть. Кузнец некоторое время бессмысленно смотрел на застывшее лицо, затем встал и потащил с себя рубаху. Разорвав по швам, прикрыл полотном лицо и тело любимой, после чего снова забрался в седло. Кол заботливо прихватил с собой. Там, куда он направлялся, мог пригодиться.

Никто не окликнул его, никто не устремился следом. Горожане увлеченно занимались грабежом, преследовать сбежавшее войско никто не собирался. Глоба отправился в одиночку. Он не знал, как поступит, столкнувшись с ворогом, он вообще о таком не думал. У него осталось желание – единственное, но очень сильное, и кузнец следовал ему.

К лугу, где смоки напали на половцев, он выбрался скоро. Подгоняемый ударами пяток, конек нес резво. Взгляду кузнеца открылась картина побоища. Сотни тел валялись на траве: затоптанные, зарубленные, проткнутые копьями… Часть половцев сумела уцелеть. Их кони ускакали, пешком степняки передвигаться не умели, да и не знали, куда. Они ошеломленно бродили по лугу, не понимая, что делать.

Глоба подъехал и сполз на землю. Верхом воевать он не умел. Первый попавшийся ему половец попытался убежать, но безуспешно. Удар по темени расколол ему череп. Глоба для верности стукнул еще раз и двинулся дальше. Следующий половец выхватил саблю. Напрасно. Кол длиннее, да и проворнее – в руках Глобы, конечно. Обычный человек его едва бы поднял. Клинок половца переломился, а следом – и шея поганого. Бить вдругорядь Глоба не стал – нет нужды. Потеха началась и продолжилась. Словно ангел смерти, метался кузнец по лугу, бил, перепрыгивал через мертвые тела и устремлялся к новой жертве. Не переживи кочевники нападение змеев, так легко бы не вышло. Руса взяли бы на копья или истыкали стрелами. Но ни первых, ни вторых у половцев не оказалось. Копья остались под Путивлем, а луки, притороченные к седлам, унесли взбесившиеся кони. Пешими половцы сражались плохо. Но даже сейчас у них имелся шанс: их было много. Следовало напасть одновременно и ударить со всех сторон; тут страшному русу и пришел бы конец. Найдись среди половцев смелый и решительный военачальник, так бы и случилось. Только не нашлось.

Ужас, вызванный нападением смоков, все еще владел половцами; из существовавших путей спасения они выбрали наихудший – бегство. Однако скрыться от разъяренного гиганта оказалось пустой затеей. К тому же, вместо того чтоб броситься в лес, кочевники метались по лугу. А Глоба настигал и бил… Брызги крови и ошметки мозгов летели на лицо и на тело Глобы, скоро кузнец с головы до ног, как коростой, покрылся красным. И без того страшный врагу, теперь он и вовсе походил на чудовище. При одном взгляде на мстителя у кочевников слабели ноги. А Глоба поднимал и опускал кол… Опомнился, когда бить стало некого.

Оглядевшись, он бросил скользкий от крови кол и побрел к оставленному коню. Жажда мести, заставлявшая его убивать, была утолена – и с избытком. Глоба ощутил, как ноют натруженные руки и плечи, саднят щиколотки, у него возникло нестерпимое желание упасть посреди этого луга и умереть. Он так бы и сделал, но у Путивля осталось тело жены. Он не сумел ее спасти, так хоть соберет в последний путь. Что до него самого…

Громкое хлопанье прервало думы кузнеца. Глоба глянул в сторону. На возвышение у края луга садился огромный змей. Его грудь и брюхо укрывал доспех из металлических пластин, на спине чудовища сидел человек в броне и золоченом шлеме. Как ни был Глоба опустошен схваткой, но от такого зрелища онемел.

Змей тем временем благополучно приземлился, всадник соскочил на траву и дал знак подойти. Жест его был настолько властным, что кузнец не посмел ослушаться.

– Ты кто? – спросил всадник, когда кузнец приблизился.

– Глоба, – ответил кузнец. – А ты?

– Иван, князь Галицкий.

«Это его смоки гнали половцев! – понял кузнец. – Дружинник не обманул: бежали шибко». Он с уважением глянул на князя. Тот был высок, но не настолько, как Глоба, и поуже в плечах. С загорелого лица смотрели на Глобу ярко-синие глаза.

– Летел поглядеть, где князья с дружиной, – продолжил князь, – гляжу: ты тут машешь. Многих убил?

Глоба пожал плечами: не считал. Иван внимательно вгляделся в его лицо и согнал улыбку с губ.

– Кого у тебя? – спросил тихо. – Родителей, детей, жену?

– Всех! – ответил Глоба.

Князь нахмурился и ковырнул сапогом луговину.

– Ладно, – сказал после короткого молчания. – Ты вот что… Собери оружие поганых, какое получше, да и кошели срежь. Спеши! Скоро путивльские набегут. Стан они ограбили, теперь сюда кинутся.

«А как же Цвета?» – хотел спросить Глоба, но препираться не стал. Не потому, что Иван – князь. У Глобы и свой имелся. Иван прогнал половцев, дав Глобе возможность утолить бушевавшую в сердце месть. Князю нужна добыча? Глоба соберет, руки не отвалятся!

Кузнец вернулся на луг и двинулся вдоль неподвижных тел. Далеко не у всех поганых имелись мечи, да и те, что попадались, оказались большей частью дрянными. Чтоб определить это, хватало взгляда. Глобе приходилось выделывать клинки – заказчиков хватало, так что в оружии толк он знал. Редко, но хорошие мечи попадались. Глоба подбирал и совал их за пояс. Набралось с пяток. Кошели оказались большей частью тощие, но попадались и полные. Кузнец не заглядывал в них. Срезал с поясов и бросал в подобранную здесь же сумку. Она быстро потяжелела и стала резать плечо. Глоба решил, что пока хватит. Он отнесет добычу князю, если будет мало, то продолжит.

Подойдя к змею, Глоба потащил с плеча сумку. Князь остановил.

– Тебе! – сказал не допускающим возражения тоном. – За храбрость! Мечи продашь, ну, а серебро… Купишь дом, выстроишь кузню, женишься… Ты еще молодой!

Кузнец потрясенно смотрел на князя.

– Живи, Глоба! Назло им! – князь кивнул в сторону убитых половцев. – Они этого не хотели.

Иван повернулся и пошел к змею.

– Княже! – окликнул Глоба.

Иван обернулся.

– Я…

Глоба не знал, как выразить, что лежало на сердце. Иван произнес слова, которые легли в его опустошенную душу, как зерно в распаханную землю. В той, прежней, жизни Глоба не любил подчиняться. Родителей, знамо дело, почитал, боярину и тиуну кланялся, но без охоты. Он был вольным людином, в любой момент мог собраться и уйти. И вот сейчас, впервые в жизни, он не желал воли.

– Возьми меня к себе!

Глоба выпалил это, поражаясь собственной дерзости. Кто он такой? Или у князя нет кузнеца? Уйти с Иваном, однако, хотелось. Глоба готов был отдать добычу, лишь бы князь согласился. Глобе не хотелось возвращаться в весь. Там все напомнит об утрате. Глоба подумал, что спаси он Цвету, у них вряд ли бы сладилось. Он не забыл бы, что видел, а она – того, что он на это смотрел. Так бы и жили, мучаясь.

– Не боишься лететь? – спросил Иван.

Глоба замотал головой. На самом деле страх был, но кузнец постарался его задавить. Князь указал на седло позади себя. Глоба послушно забрался и под присмотром Ивана привязался ремнями.

– Тут еще… – сказал робко. – У Путивля жена осталась непохороненная.

– Опоздал! – сказал Иван. – Когда вылетал, видел, как могилу копали. Большую. Там и другие лежат, – князь вздохнул. – Наверное, забросали уже. Не печалься! Поп там имеется, отпели. Прилетим в Киев, панихиду закажешь! А у меня дела. Держись!

Глоба кивнул. Смок поднялся на лапы, разбежался и взмыл в небо. «Ух ты!» – подумал кузнец. Страшно ему не было…