Текст книги "Подонки! Однозначно (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

От Ораниенбаума до свойски-безопасного Кронштадта рукой подать, если махнуть на машине через дамбу, даже тихоходный «Руссо-Балт» докатится менее чем за час… Вот только в 1917 году никакой дамбы не было и в помине. Поскольку Седова не отпустили сразу, усадили за стол с офицерами, и не столько для того, чтоб выпить, хоть не без этого, военные засыпали миллионом вопросов, поэтому засиделись до сумерек, и тащиться в Петроград по темноте не рискнул. Случилось невероятное: трёх революционных матросов гвардейцы-монархисты определили на ночь на постой, накормили-напоили, даже чаркой угостили, и только на следующее утро команда Седова двинула в обратный путь. Само собой, кадеты умотали сразу по окончании собрания, морячок-водитель с завистью проводил взглядом их лимузин. Зная, каким образом приобретён доверенный ему автомотор, прикинул: тот тоже не помешал бы.

На последнем десятке километров перед первой городской заставой стали появляться «циклисты» в облегающих костюмах, вероятно – «дачные мужья». Ещё до Мировой войны повелось, что статские служащие не самого высокого достатка, снимавшие квартиру в доходных домах, из-за дороговизны проживания в столице, начиная с первых чисел апреля, снимали дачи в питерских пригородах, всего рублей по 300 за сезон, ближе – дороже. Кто беднее, довольствовались крестьянскими домами. В деревнях владельцы сельской недвижимости сдавали хату господским семьям от 5 до 20 целковых за сезон, причём доходное летнее жильё всенепременно оборудовалось верандой – для чаепитий и наблюдений за фланирующими дачниками. Сами чиновники вставали ни свет ни заря, чтоб втиснуться в вагон поезда и поспеть к открытию присутственных мест, вечером возвращались в семейное лоно. Кому не посчастливилось найти дачу на расстоянии пешего хода от станции, садились по утрам на велосипед, именно их причисляли к «циклистам», или снимали дешёвую меблированную комнату в городе, а к детям и благоверной наведывались на выходные.

В 1917 году жизнь в деревне имела то преимущество, что в Петрограде начались перебои с мукой и хлебом, очереди выстраивались как в 1986 году за водкой, а у крестьян самым необходимым можно было разжиться всегда. Поглядывая через окошко авто на «циклистов», некоторые – с котомками, наверняка наполненными продуктами, в столице дефицитными, Седов радовался тому, что может себе позволить покупать продовольствие по любым спекулятивным ценам, бывшей супруге пошлёт сотенную (не забыть бы), а Еву сегодня сводит в ресторацию.

18 мая выпало на четверг… Четверг – рыбный день, вспомнилось советское время. Ничего, можно и рыбное. Стерлядь, осётр, белуга, икорка. Живём, господа-товарищи!

Доходный дом на Василевском, куда Седова определил Центробалт, был забит под завязку, несмотря на летнюю дачную миграцию. Деятели Петросовета и другая новорусская элита, в том числе еврейского и кавказского происхождения, нагло захватили большинство квартир, хозяин только жалобно просил не портить обстановку, с опаской поглядывая на «наганы» постояльцев. А тут друг Дыбенко, окрылённый долей Центробалта от ревельского экса и собственной наглостью, позволившей послать подальше Петросовет, передал записку, лежавшую за входной дверью: а не наведать ли нам Смольный институт благородных девиц? Пока не открыт в Кронштадте государственный дом терпимости. Парочка-другая гладких княжеских дочек вполне бы сгодилась для общего пользования.

Смольный! Да! Всенародный советский символ Октябрьской революции, не менее чем крейсер «Аврора». Он заинтересовал Седова куда больше, чем смазливые его обитательницы. Хотя, если парочка останется, когда институт съедет, почему бы и нет.

Как только станет вождём партии, жизнь в квартире будет несколько не по чину. Тем более в этом доме, как по всей линии Василевского острова, квартиры обносились ворами с удручающейся регулярностью, и если бы не матросский пост, его жилище точно не миновала бы чаша сия. Большой особняк, лучше – дворец, куда более устраивал. Смольный – вообще за счастье! Но в прошлой версии истории питомник сладких девочек съехал из Петрограда много позже… Значит, ускорим.

К его появлению там царил переполох, морячки уже успели посетить женское гнездовье, матроны-воспитательницы по всему зданию искали пару воспитанниц – то ли попрятались от страха, то ли уехали против воли в Кронштадт. Мерзко, но для пользы дела благоприятствовало.

Успокаивая встречных демонстрацией мандата Петросовета, Седов благополучно добрался до кабинета Голициной, начальницы института. Вера Васильевна отчаянно что-то кричала в трубку телефонического аппарата, надеясь найти хоть какую-то защиту и сочувствие у человека на том конце провода, судя по всему – тщетно. От полиции в Петрограде остались ошмётки, разрозненные отряды милиции больше предоставляли оснований для беспокойства, нежели защиты, прислать сюда военный патруль из какого-либо разагитированного и разложенного большевиками полка гарнизона равнялось повторному визиту балтфлотцев. Чекисты из ВЧСК занимались допросами царской семьи и министров, что им какие-то девушки?

Княгиня, дама глубоко за 60, встретила Седова словно путник, страждущий от жажды в пустыне, цистерну с холодной газировкой, уповая, что хоть один представитель власти откликнулся на её молитвы.

– Увы, сударыня. Обстоятельства таковы, что Петроград – самый небезопасный город России для приличных барышень. Пока не улягутся выступления черни и восстановим порядок, вам надлежит собрать девушек и отправиться как можно дальше. Лучше – в какую-то поволжскую губернию, на тысячи вёрст от революции и германского фронта, где нравы царят прежние, и никому даже в голову не придёт растлевать ваших голубок.

Старушка сникла, потухла.

– Это официальное мнение Петросовета?

– К моему большому сожалению.

– Я только что говорила с канцелярией князя Львова! Он тоже ничем не взялся помочь.

– Увы, сударыня, в нашем одичавшем мире нет отныне никаких князей. Временное правительство постановило учредить на месте Российской империи республику. Так что и вы, княгиня, и Львов, и я – ординарные граждане Российской республики. Городские обыватели, так сказать. Уезжайте!

– Но куда… И средств у меня таких нет – купить девочкам билеты, перевезти имущество.

– Я подниму вопрос в Петросовете. О какой сумме вы говорите?

– Тридцать тысяч, сударь. На первое время, – быстро сориентировалась дама.

Вообще, в денежном отношении россияне 1917 года ориентировались моментально. Те же ревельские банкиры, потеряв миллион, не мудрствуя лукаво, объявили о пропаже полутора.

– Тридцать не обещаю, – внутри себя Седов возликовал, речь шла о совершенно доступных ему суммах. Выгонять женщин и девиц штыками, пусть даже «во имя революции» ему не улыбалось. – Но обещаю помочь, даже не из казны Петросовета. Завтра, 19 мая, жду от вас решения – когда и куда отправитесь.

Смольный прекрасно сгодится для учредительного съезда, но вот беда –одному Седову до образования партии такой дворец не удержать. То есть придётся пустить сюда большевиков, партнёров-конкурентов, чей предводитель команчей считает Седова мерзавцем… Жизнь порой заставляет идти на странные шаги.

До вечера он успел повидаться с Ильичом и предложить ему гешефт по Смольному из расчёта фифти-фифти. Скинуться по 20 тысяч. Ленинские отдал бы Голициной, свои достал бы из кармана… но воздержался, огорчив княгиню, что больше двадцатки не выделено.

Ленин загорелся идеей, ибо занимаемый большевиками особняк Кшесинской – сущий шалаш по сравнению со Смольным, слишком мал для штаб-квартиры революционной партии. Но сразу согласия не дал, включив режим «бедного еврея», жалующегося на недостаток денег.

Меж тем, как узнал Седов, их партия неплохо зарабатывала на контрабанде водки в Финляндию. Княжество, пока ещё не отделённое от России, имело на границе таможню и полицейскую стражу, у всех въезжавших проверяли документы и груз. Спиртное облагалось поборами. Но граница отнюдь не представляла из себя Берлинскую стену, подводы, груженные ящиками с водкой, благополучно объезжали посты. Вообще, Финляндия к началу лета 1917 года была почти заграницей, сюда стекались опасавшиеся ареста в России, местная полиция не торопилась преследовать беглецов. Преступности и беспорядков меньше, оттого в Гельсингфорс тянулись зажиточные любители спокойной жизни и богема. В нескольких десятках вёрст от российской столицы начиналась совсем другая, европеизированная жизнь. На чём большевики и строили бизнес. Конечно, «ради блага мировой революции».

Седов, о мировой революции не помышлявший, зато мечтающий «Великую Октябрьскую Социалистическую» спустить в унитаз, прикатил на Путиловский к окончанию рабочего дня для офисного планктона и пригласил Евдокию Фёдоровну в ресторацию «Англетера». Та смутилась отчаянно: не одета для подобного случая. И вообще не имела в гардеробе пристойных вещей, чем стала похожа на сотни женщин, встреченных в прошлой жизни: «мне нечего надеть!», что в переводе с женского на общечеловеческий означает: «мужчина, срочно купи мне что-нибудь дорогое-новенькое».

– Ничего, товарищ Евдокия. Ты же – социалист-революционер в стране победившей революции. Покажем буржуям, что ровно так же имеем право вкусно кушать и веселиться!

Сам он тоже не обзавёлся приличествующим подобным местам смокингом или фраком, рассекал во френче, галифе и в сапогах. Плевать!

Швейцар на входе открыл рот для отповеди, подусники затряслись от возмущения… Но что он мог сказать против пары вооружённых революционных матросов? Не ровен час, снимет «бонбу» с ремня и швырнёт в зал! Третий моряк остался сторожить авто под честное слово, что его сменят.

Нашлись свободные столики, матросы заняли отдельный. Официант с полотенчиком, перекинутым через руку, что-то мямлил, потом подошёл прилизанный хлыщ полуначальственного вида и тоже начал юлить с вопросительной интонацией. Седов, понимая их опасения, показал пачку ассигнаций, отделил двадцатку и дал вперёд, заверив, что рассчитается сполна за оба столика. Ресторанские оттаяли, человек принял заказ – четвергово-рыбный для господ с белым сухим вином. Для братишек мясо-картоху-водку.

– Благодарствуем! – крикнул один из них. – Эх, ещё бы ваша дама парочку подружек пригласила…

Раскатали губу!

Хоть в приличных местах полагается не спешить, Седова со спутницей и моряков обслужили до неприличия быстро. Ева аккуратно кушала, не готовая к изобилию приборов. Конечно, она умела управляться ножом и вилкой, но не тремя ножами и полудюжиной вилок! Стеснялась, пока не выпила.

Седову ресторанная обстановка напомнила фильмы про НЭП. Возможно, в эпоху хруста французской булки здесь изволили вкушать дорогие яства всякие князья, великие и не очень великие, графья и прочие действительные статские советники. Ныне бывшая элита бывшей империи благоразумно считала излишним демонстрировать деньги, позволявшие кинуть десятку на чай официанту. Кутили купцы, разжиревшие на поставках в военное время, кому война, а кому и мать родная. Конечно, и сами, и их дамы выглядели роскошнее Седова со спутницей. Но умения пользоваться столовыми приборами с дюжиной ножей-ложек-вилок тоже не показали. Россия медленно катилась в культурную пропасть.

Заиграл оркестр, сначала что-то бравурное, потом вальс, Седов пригласил Еву, обнаружив, что тело помнит нехитрые движения. По окончании танца к оркестрантам подошёл матрос, что-то спросил, дирижёр отрицательно мотнул головой. Тогда балтиец потянул «маузер» из огромной деревянной кобуры. Помогло. Грянуло «Яблочко», оба сопровождавших Седова матроса пустились в пляс. Что занимательно, никто из купечества и купчих не протестовал, все хлопали и смеялись, принимая танец парочки за развлечение. Вдоволь напрыгавшись, флотские вернулись к столу, один сразу вышел, видимо, сменить товарища в машине.

Он же через минуту примчался обратно:

– Васька убит!

Кинув ассигнации на стол, Седов метнулся к выходу, Ева устремилась за ним. Авто у парадного отсутствовало, стерегущий машину матрос лежал на мостовой с перерезанным горлом.

Один из товарищей покойника ухватил швейцара за фалды:

– Говори, гнида, кто нашего порешил?

– Не могу знать, – прохрипел тот, матрос встряхнул его, и голова швейцара мотнулась на шее как у тряпичной куклы. – Подъехали на чёрном автомобиле. Набросились, выкинули вашего из машины, завели и уехали. Подхожу: не дышит, видать. Преставился. Трое их было. Два в кожанках, один в косоворотке…

Даже слепой разглядел бы: не договаривает. Но Седову было плевать, главное – матрос мёртв, машину умыкнули… Засада со всех сторон!

– Лёня… Поехали к тебе, – прошептала Евдокия. – Не могу больше здесь находиться.

Её напугал «чёрный автомобиль», не столько само убийство. «Чёрный автомобиль» с марта месяца стал городской легендой, пугалом для петроградских обывателей, писали в газетах и передавали из уст в уста, что некие типы колесят на нём по ночным улицам и стреляют в прохожих из револьверов, а то и из пулемёта. Как раз темнело, самое время!

Седов, чертыхнувшись, оставил матроса, что заказывал «Яблочко», разобраться с телом. Тот едва не рыдал: пока ел, пил и плясал в ресторации, друг истёк кровью. Ходьбы домой всего-то полчаса, но какое там! Бандитский Петербург 1990-х годов не шёл ни в какое сравнение с петроградскими улицами 1917 года, настоящими джунглями. Для поездки на Васильевский взяли извозчика, оставшегося бодигарда повезли с собой, в лихое время единственный «браунинг» вряд ли бы дал защиту. Обошлось.

Дома Ева успокоилась, была столь же нежна и страстна, как в прежние визиты. Между делом уточнила: откуда столько денег.

– Провернул удачную экспроприацию экспроприаторов, скоро придётся повторить. Съезд вытянет немало. И с машиной… Купил бы новую, да кто продаст.

– Заводские все конфискованы «именем революции», – подтвердила она. – Осталось несколько старых грузовичков. Петроград изрядно опасен, Лёня. Даже эта квартира…

– С неё в ближайшие дни я съеду.

– Куда?

Женщина лежала ухом у него на груди, словно выслушивая пульс, рука её теребила в интимных местах, чтоб не пропустить момент, когда любовник созреет до продолжения утех. Из-за её шаловливых пальцев трудно было говорить на серьёзные темы.

– В Смольный. Там же проведу учредительный съезд СПР. Так ты не со мной?

– С тобой…

Сговорились, что завтра же она заявит об увольнении с Путиловского. Поскольку работы много, ничего иного не остаётся, как тоже перевести её в Смольный. Седов прекрасно понимал, что Ева имела в виду, сказав «зависима от тебя», он тоже попадал в зависимость. Теперь эта женщина будет рядом не две ночи в неделю, а постоянно. Покуда ничего неприятного в этом нет, её изобретательность и ненасытность не наскучили. Но прошлый опыт говорил: рано или поздно их связь приестся. Вождь главной социалистической партии страны – харизматичный и сексуальный в силу занимаемой должности, пусть тело Троцкого – вряд ли предел мечтаний для прекрасного пола, непременно попадёт в центр женского внимания. А Ева не та, кто согласится делиться. Моральные устои у неё вполне современные, траур по убиенному супругу блюла каких-то два месяца, если даже не согрешила раньше, на «открытый брак» или «шведскую семью» не пойдёт. Не из постельных – из собственнических соображений. Значит, рано или поздно ей предстоит объявить об отставке, что сложно: вдовица слишком во многое будет посвящена. Ладно, в данный момент мало относительно доверенных людей, нельзя их отталкивать из-за ожидания проблем в будущем.

К понедельнику 22 мая переезд стал неизбежен. Голицина согласилась на эвакуацию в Саратовскую губернию, взяв неделю на сборы и ленинские 20 тысяч из рук Седова. Его желание покинуть Василевский выросло в воскресенье, когда некая банда начала тотальный налёт на доходный дом, послышалась стрельба. Оба морячка, дежуривших у парадного, запросились внутрь, а когда дверь квартиры пытались ломать снаружи после отказа отпереть её «добром», один из балтийцев трижды пальнул из винтовки прямо через дверь, сам шмыгнул в сторону и вовремя: грянули выстрелы с той стороны, полетели щепки, многострадальные доски покрылись узором дырок. Слышались крики, ругань, проклятия, угрозы. Винтовочная пуля кого-то зацепила, когда налётчики, наконец, убрались, на лестнице блестела кровь.

Седов предпочёл, не дожидаясь мести, на время перебраться в Таврический вместе с кошельком весом центнеров пять, матросы Дыбенко находились при сейфе теперь круглосуточно, в окружении большевиков и эсеров, считавших эксы нормальным делом, даже у «своих», иначе было нельзя. К тому же слухи о значительных тратах обладателя сейфа росли и множились, не беспочвенно.

Седов оборудовал собственную типографию, рассчитывая на тираж «Социалиста России» в сотню тысяч, причём распространяться газета будет бесплатно, даже с оплатой услуг распространителям. Здесь же будут печататься брошюры, разъясняющие ситуацию момента.

Что характерно, в абсолютно неупорядоченной жизни тогдашней России с разгулом демократии, скатившейся в анархию, Временное правительство очень мало что контролировало, регистрация новой партии и новой газеты оказалась излишней. Собирай съезд, объявляй о новом движении, да хоть бы партии любителей креветок под пиво, и можешь баллотироваться от этой партии. Хочешь газету – печатай газету. Правда, и разгон не обставлялся формальными процедурами. В редакцию газеты, в типографию или в штаб-квартиру партии могли ворваться милиционеры, чекисты Временного правительства, казаки, матросы, да просто любые вооружённые люди и разгромить всё к чертям собачьим. Революция, господа-товарищи!

Глядя на суету Седова, Ульянов благосклонно относился к тому, что энергичный еврей привлекает большевиков в газету и даже в свою будущую партию, с сохранением членства в РСДРП(б). Он вполне уверовал, что держит Троцкого-Седова за жабры, в любой миг сковырнёт его и присоединит все активы к большевистским. Машину с водителем также предоставил, несмотря на жуткую нехватку транспорта.

Заполучив Смольный, пусть всего лишь в паритетной доле с ленинцами, Седов объявил дату учредительного съезда СПР на 1 июня, четверг, по уши нырнув в организационные проблемы. Набирал людей, главой секретариата будущей партии поставил Евдокию Фёдоровну. Что забавно, когда на него вышла законная супруга Троцкого Александра Соколовская, не стал отталкивать и тоже приобщил к работе, а также обеих дочек 15-ти т 16-ти лет, обученных машинописи. И Седову не забыл, подбрасывал ей и сыновьям на пропитание, такой весь из себя положительный отец большого мормонского семейства.

В Смольном Евдокии чрезвычайно приглянулось полотно Венецианова, оставленное при отъезде благородных девиц. Называлось «Предстательство Богоматери за воспитанниц Смольного института». Революционерка, но крещёная в православие и где-то верующая, она зависала у картины и как-то спросила у Седова:

– Лёня! Как ты думаешь, Богоматерь будет нашей заступницей? В наших богоугодных делах?

Её любовник, обдумывавший вторую экспроприацию экспроприаторов, вряд ли вписывающуюся в библейское «не укради», только неопределённо пожал плечами.

Глава 6

Многие революционеры были такими – с приятными манерами и привлекательной внешностью, но с очень жестокими эпизодами в послужном списке. Михаил Фрунзе, ныне носящий фамилию Михайлов, приехал в Петроград по делам большевистским, и Седов его практически украл ради получасовой беседы и рассказа о радужном будущем объединённого социализма.

– Складно глаголите, товарищ! – ответствовал Фрунзе, покручивая пышный молдавский ус. – Только большевики – партия проверенная. Вы же ещё даже не оформились.

– Но до съезда я и мои единомышленники успели больше, чем вся большевистская партия в Петрограде! – Седов выдал заготовленный рекламный спич о том, как он перетянул на свою сторону Путиловский завод и многие другие предприятия, Центробалт и отряды пролетарской красной гвардии, выдернув их из-под влияния меньшевиков и эсеров.

– Но такоже из-под большевиков?

– Это совершенно неверно, Михаил Васильевич! Мы с большевиками – как близнецы-братья. Каждое телодвижение согласовано. Преимущество СПР лишь в том, что мы привлекаем куда более широкие слои для выполнения задач, которые Ильич начертал в «Апрельских тезисах». Он совершенно не против, что большинство редколлегии моей газеты – большевики, там же несколько бывших эсеров.

– Позволите полюбопытствовать? – Фрунзе протянул руку к свежеотпечатанному экземпляру.

Кабинет княгини Голициной, занятый Седовым, был куда менее помпезен, чем ленинские хоромы, тот распорядился оборудовать под себя целый учебный класс. Но здесь было уютнее и всё под рукой.

– Возьмите брошюрку моего авторства «О задачах пролетариата и крестьянства в 1917 году». Убедитесь, товарищ, никаких противоречий с большевиками у меня нет.

– Что же вы мне предлагаете? – предметно спросил Фрунзе, на тот момент – главный минский милиционер, формально подчинённый вертикали Временного правительства.

– То же самое. Крепить в белорусских губерниях единство социалистов с перспективой установления диктатуры пролетариата. Кто колеблется и считает большевиков излишне радикальными, пусть отправляют на Съезд Советов умеренных – под мои знамёна. Но голосовать им придётся с большевиками заодно.

– Мудро… Если бы я оставался верующим, сказал бы: сам бог послал вас к нам.

– Кто-то же послал… – Седов не считал уместным развивать тему попаданства из 2022 года. – Кроме того, дорогой товарищ, мне нужны депутаты от белорусских губерний на учредительный съезд СПР. Представительство уже широкое, но всю Россию не охватывает. И люди неохотно едут в прифронтовую полосу. А солдатские Советы слишком верят эсерам. Солдаты – сплошь из крестьян, те как заслышат «земля и воля»…

– Даже не рассказывайте мне, Леонид Дмитриевич. Перетащить солдатские массы к нам от эсеров – моя самая сложная забота.

– Вот! Теперь у вас новый инструмент – сотрудничество с СПР. Как у вас с финансированием революционных дел?

– Как всегда – на голодном пайке.

И Седов отслюнявил ему 5 тысяч из партийного фонда – на пролетарскую революцию. Чем изрядно улучшил к себе отношение. Конечно, Фрунзе не из тех, кто с удовольствием загребёт эти деньги себе, в своё удовольствие пропьёт и прогуляет. Но деньги решают некоторые вопросы, камнем висящие на шее. Не помешают никогда.

С явными корыстолюбцами выходило проще. Они кланялись, обещали поддержку и усиление влияния СПР в их губерниях, полные надежды ещё и ещё получать пачки ассигнаций. Но расходы на них постепенно опустошали сейф, вынудив Седова к очередному эксу. Людей он отбирал сам, не обращаясь к Дыбенко, и поскольку балтфлотцы, несшие при нём охранную службу, получали жалование, а не только воодушевляющие обещания, слушались нового вождя куда более прилежно, нежели указания Центробалта.

Во главе «оперативно-тактической группы» на этот раз поставил унтера с эсминца «Автроил» Жору Галкина, преодолев неприязнь к фамилии, потому что другой Галкин, комик из Российской Федерации, глупо высмеивал Седова в прошлой жизни, подонок. Считая, что в прошлый раз задействовал слишком много народу, он ограничился дюжиной основного состава и двумя переодетыми разведчиками, выехавшими загодя. 29 мая те отбили телеграмму из Пскова: «Бабушка готова прiнять плѣмяннiка завтра». Понимая, что безумно рискует, съезжая из Петрограда прямо накануне исторического съезда, Седов всё же решился. Слишком малое доверие вызывали у него матросы, пропитанные анархией даже не как политическим учением, а, скорее, вытекающим из неё отношением к жизни: все похрен, все дозволено. Пёстрая матросская компания на взятом у Центробалта грузовике выкатилась в Псков на дело поздно вечером.

Их целью был выбран банк Городского общества взаимного кредита на перекрёстке улиц Великолуцкой и Плоской. Считая, что прежнее прикрытие фальшивой бумагой от имени правительства не поможет, к бумажному обеспечению операции Седов отнёсся с прохладцей и поручил Евдокии на бланке, подмытом в Кронштадте, напечатать текст о принудительной конфискации полумиллиона на нужды Балтийского флота. Та вскинула глаза, округлившиеся от удивления, отнекивалась, выкручивалась, но потом всё же вставила морской бланк в «ундервуд» и отстучала: «Прѣдсѣдатѣлю Псковскаго Городскаго общества взаимнаго крѣдита. Трѣбуемъ вручить податѣлю саго товарiщу Новгородскому 500 000 (пятьсотъ тысячъ) рублѣй на нуждъ Россiйскаго флота. Замѣститѣль прѣдсѣдатѣля Кронштадтскаго Совѣта матросскихъ и солдатскихъ дѣпутатовъ Бѣлогрiвовъ». Разумеется, Белогривов – фигура столь же вымышленная, что и Новгородский.

– Лёня… Ты уверен? Как это вообще возможно? – она протянула ему отпечатанный текст и едва разжала пальцы, не желая отдавать, бланк едва не порвался.

– Ты же из партии социалистов-революционеров, знаешь про революционное насилие. Думаешь, пролетарии хранят там «лишние» деньги? Только подонки – купцы и чиновничество Временного правительства, буржуазная мразь. Экспроприация их капиталов – справедлива! Всё равно, рубли скоро обесценятся, экономика начнёт разваливаться, а Псков захватят германцы. Так пусть деньги, пока они ещё что-то стоят, послужат правому делу!

– Лёня… Береги себя!

В светлых глазах под коротко стриженой пшеничной чёлкой блеснули слёзы. Правда беспокоится о своём мужчине или всего-навсего боится потерять любовника-работодателя в одном лице? Он не знал. Зато осведомлён о другом, тревожном – государственные банки усилили охрану после Ревельского экса. Вдохновлённые слухами о многомиллионном ограблении, а молва раздула размер добычи раза в четыре, питерские банды пытались повторить успех – с разной степенью удачливости. На рассвете 30 мая, когда группа Седова-Галкина прикатила к городу, разведчики доложили: охрана городского банка тоже усилена. Кроме сторожа с револьвером там непременно присутствуют два милиционера с винтовками. Всё равно – против 14 моряков несерьёзно.

Остановили грузовик у входа. Угловое здание банка пестрело вывесками: «Писчебумажный магазинъ А. Ш. Ильяшева» и ей подобными. Следующая вывеска содержала изображение чёрного рояля, очевидно – магазин музыкальных инструментов. Собственно банк занял второй этаж и подсобки во дворе.

Двое остались у машины – водитель, не глушивший мотор, и матрос, переодетый в цивильное, на стрёме. Двенадцать человек за Седовым двинули наверх.

Милиционеры мужественно сорвали «мосинки» с плеч, но даже не передёрнули затворы, увидев чёрные зрачки револьверов. Сторож, вот умора, вообще был вооружён охотничьей двустволкой, незаряженной. Пока трясущимися пальцами пихал патроны в стволы, Галкин подскочил к нему, тюкнул по голове рукояткой «маузера» и отобрал ружье.

Седов в гриме, испытанном в Ревеле, набросился тем временем на управляющего, председателя общества на месте не оказалось. Посетителей в верхнем зале оказалось лишь двое, и совсем не тех, кому можно сказать: пожертвуйте колечко на дело революции. Управляющий долго искал ключи, потом долго возился с замками, на грани того, чтоб получить по лбу как сторож, открыл, наконец, главный сейф, когда с улицы донеслись хлопки револьверных выстрелов. Вбежал матрос, оставленный на шухере.

– Там милиция! Севку застрелили!

Галкин подскочил к окну.

– Сколько их?

– Приехали на одной машине. Стало быть, человек двадцать…

Чуть вдали за перекрёстком Седов через плечо унтера рассмотрел второй грузовик. Мужички с винтовками рассыпались вокруг здания, двоих-троих несложно снять прицельными выстрелами.

– Патовое положение, Георгий. Их мало, чтоб взять банк штурмом, нам прорываться под их пулями – людей положим.

Галкин обернулся, нехорошо улыбаясь.

– Балтийские моряки пулям не кланяются. Порвём сухопутных крыс к ейной матери!

– Наши люди нужны для боёв с буржуазией, а не этими неумехами. Игнат говорил – во дворе подсобки есть. Берём деньги и выходим.

Даже если милиция и решилась занять здание, в банк не пройти – единственную дверь забаррикадировали мебелью, на крайний шкаф повесили бомбу: тронете – рванёт. Затем устремились на задний двор.

Здесь отменно воняло. В отличие от питерских доходных домов и Смольного, здание общества взаимного кредита не имело туалетов, служащие банка и магазинов справляли нужду в ретирадниках – дощатых кабинках. От общего беспорядка и разрухи выгребные ямы под толчками чистились золотарями нерегулярно, отчего аромат стоял… да довольно обычный для кварталов без центральной канализации.

– Забираем их грузовик – и дёру, – скомандовал Седов.

Но Галкин не послушался. Около машины унтер, здоровый как буйвол, вытащил из-за руля тщедушного паренька, забрал «наган» и выписал ему поджопник, отчего милиционер припустил по Великолуцкой подальше от места событий.

– Извиняй, товарищ Леонид Дмитриевич. За Севку рассчитаться надо. И грузовик вернуть, казённое флотское имущество, знаешь ли.

Он оставил пару моряков около Седова и денег, сам повёл остальных к фасаду банка, где милиционеры приняли позу охотников на номерах в ожидании дичи с винтовками наперевес и сами стали дичью – матросы перестреляли их всех до единого в спину и в затылок. Забросили тело убитого товарища в кузов, умевшие управляться с техникой заняли места в кабинах, после чего тронулись в Петроград. Если к милиционерам и спешила помощь, то не успела.

В Смольный Седов вернулся глубокой ночью. Так как из открытого сейфа гребли всё подряд, не высчитывая ровно полмиллиона, взяли куда больше. После расчёта с Дыбенко и исполнителями экса у Седова осталось сотни четыре тысяч, милицейский грузовик «Берлие» он тоже взял себе, пусть тот крайне неудобен для пассажирских перевозок – кабина открытая и одноместная, пассажиру придётся довольствоваться местом в кузове под тентом. К тому же машина редкая. Устроенная моряками бойня наверняка вызовет куда больший резонанс, чем обычное бескровное ограбление. Выставлять напоказ эту улику Седов не хотел и велел спрятать трофей в дровяном сарае за Смольным до лучших времён.

Евдокия не спала, хоть близился рассвет, ждала Леонида одетая. Подскочила, обняла.

– Ты весь дрожишь? Цел? Проголодался, небось…

– Сразу столько вопросов. Цел. Денег добыл. На еду смотреть не смогу, потому что матросня безо всякой нужды перестреляла охрану банка, больше десятка душ. Какая бы ни была беззубая полиция, не говоря о милиции, нас будут искать!

– А я печатала тебе мандат от Центробалта… – женщина прикрыла рот ладошкой от ужаса.

– Я его даже не достал. Акция с самого начала пошла как ограбление. Ничего… Возьмём власть, всё изменится.

– Тебе не придётся грабить?