Текст книги "Следователь по особо важным делам"

Автор книги: Анатолий Безуглов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он засмеялся:

– Ильин, говорят, испортил нынче осенью футбольный парад маяковцам. Чуть ли не всю команду уговорил пойти в школу механизаторов. Так что крылатовцы остались в этом году без приза. Не знаю, как это пережил Емельян Захарович. Уж сколько лет в числе лидеров, а тут… Но прежде всего, как говорится, дело. – Секретарь райкома задумался. – В общем, неплохо начал Ильин. Главное, смотрит вперёд. Люди – основной резерв в хозяйстве. А футбольные награды – наживное.

Прощаясь с Червонным, я сказал:

– Отнял, наверное, у вас время. Что поделаешь, такая работа.

– У нас перед законом все равны. Так? Почему же вы считаете, что моё время должно оберегаться больше, чем время других? А то вот местные товарищи из народного суда постеснялись, видите ли, вызвать меня на разбирательство дела в качестве свидетеля. О хулиганстве возле кинотеатра. Хотя все происходило на моих глазах. Так что прошу с моим постом не считаться… Если надо – всегда найду для вас время.

…В Крылатое я возвратился затемно. Пёс, всегда, и в снег, и в дождь, спящий калачиком у входа в контору совхоза, поднялся, повилял хвостом, как своему, и с тоской поглядел на дверь. В здание его не пускали. Савелий Фомич боялся, что собака напустит блох.

Первая злость на сторожа у меня перекипела. Но всетаки выговор ему следовало сделать основательный.

Старик открыл изнутри и снова запер за мной.

– Савелий Фомич, – сказал я сурово, – есть разговор.

Он с достоинством и выдержкой графского камердинера последовал в мою комнату.

– Садитесь, – предложил я.

Не умею я ругать людей. И если приходится это делать, мне почему-то более неловко, чем тем, кого я распекаю.

– Вот что, так дело не пойдёт, – сказал я. – Вы меня здорово подвели…

Старик сделал недоуменное лицо.

– Как же я могу вас, Игорь Андреич? Все, как полагается… И авторитет ваш поднимаю, и все справно исполняю… – Он искренне обиделся.

– Зачем вы вручили повестку Зайцеву? Начнём с того, что вы не имеете права без моего разрешения трогать бланки повесток…

– Я ж для дела! И ежели по правде, так вы сами просили вызвать Павла Евдокимовича. Или запамятовали?

– Я просил сообщить мне, когда он будет здесь. А как с ним встретиться, решал бы сам. И давайте так: впредь никакой инициативы не проявляйте.

Савелии Фомич что-то пробормотал. Он все ещё не взял в толк, что подложил мне свинью.

Потом вдруг сказал:

– Ладно, Игорь Андреич, не обессудьте, если что не так. Я же хотел, как лучше. Для дела…

В конце нашего разговора сторож дал слово, что больше самоуправством заниматься не будет. Мне показалось, не —хотелось ему, чтобы я поручил носить повестки кому-нибудь другому.

И когда мы расставались, он сказал:

– Какой-то корреспондент приехал. Из Москвы. Вас спрашивал.

– А где он?

– Спать уж завалился. – Савелии Фомич показал на стенку. – Рядом в комнате. Просил разбудить, если рано приедете. Ничего, поговорите завтра. А вы отдыхайте…

Это уже была забота обо мне. Или замаливание грехов?

Ушёл от меня старик подавленный.

Я был не прочь поболтать с новым соседом. Но встречу с земляком отложил на завтра. Здорово устал после поездки в Североозерск, Моя радость от предстоящей беседы с московским корреспондентом была преждевременной.

Как это называется рубрика – «Письмо позвало в дорогу»?.. Он приехал по какому-то сигналу с завидной оперативностью, которая так приятна, когда это касается других, и совсем не радует, если задевает вас лично.

Фамилия корреспондента – Златовратский. Она довольно часто мелькает на страницах центральных газет.

Он пишет на моральные темы. Злободневно и остро. И опять же хорошо – когда о совсем незнакомых тебе людях.

Он встал позже моего и появился в кабинете главного зоотехника.

– Товарищ Чикуров, – сказал Златовратский, предъявив своё удостоверение, – я, собственно, по вашу душу.

Сказано это было шутливо, но тон мне сразу не понравился. Несколько покровительственный.

– Пожалуйста, я готов вас выслушать.

Корреспондент обозрел моё крылатовское пристанище.

– Довольно символический призыв, – указал он на плакат, который я сумел сберечь, несмотря на посягательства секретарши Мурзина.

Бурёнка, приказывающая содержать своё рабочее м"сто в чистоте, стала привычным и неотделимым атрибутом моей жизни в совхозе.

– Игорь Андреевич, мне бы хотелось поговорить с вами как можно откровеннее… – Он потоптался возле сгула, на котором обычно сидят допрашиваемые, и мне показалось, что ему больше импонирует беседа в креслах, за журнальным столиком.

– Весь внимание, – ответил я, приглашая сесть всетаки на стул.

Златовратский расположился прочно, с подчёркнуто независимым видом.

– Трудное у вас сейчас дело? – спросил он, прокладывая первые мостки для разговора.

– Не могу сказать ничего определённого, оно ещё не закончено.

– И как скоро будет закончено? Вы понимаете, для меня это не праздный вопрос…

– Не понимаю. А насчёт сроков окончания предварительного следствия тоже пока сообщить не могу.

Он ко мне присматривался. И я пытался понять, что ему от меня надо. Интересно, по каким моментам моего поведения пролегает маршрут его задания?..

– По поводу праздности, – начал он. – В нашу редакцию поступило письмо. От лица, в известной степени заинтересованного в том, как вы ведёте расследование.

– От кого же, если не секрет? – перебил я его.

– Это не важно. И если хотите, пока – секрет.

– Я считаю, честный человек даёт и принимает бой открыто.

– Это честный, уважаемый человек, – поспешно сказал журналист. – И между прочим, прекрасно разбирающийся во всех тонкостях вашей работы и знающий досконально букву закона…

Я уже догадывался, кто написал письмо. Но в чем меня обвиняли?

– Хорошо. Редакция разделяет опасения имярек по поводу методов моей работы?

– Видите ли, нам частенько приходится быть в роли третейских судей. Конечно, с нравственной точки зрения.

Бывают и такие письма, в которых имеются огульные обвинения. И просто-напросто ложь. Вот поэтому я и здесь, чтобы вникнуть в суть вопроса…

– Вы могли меня не застать, – усмехнулся я.

– Нет, не мог. Меня отлично информировало ваше руководство, и я знал, что вы здесь, в Крылатом.

Интересно, кто же его информировал? Эдуард Алексеевич, Иван Васильевич? И как они вообще отнеслись к такому «вниманию» со стороны прессы?

– Чем могу быть полезен?

– Чтобы вынести мнение и ответить автору, мне нужно знать само дело…

– То есть?

– Очень просто. Ознакомьте меня с материалами дела Залесской.

– До окончания следствия я этого не могу сделать, – сказал я твёрдо.

– Почему? – удивился он.

– Потому что это будет противозаконно.

– Я тоже уважаю закон. Но ведь он создан, чтобы уберегать прежде всего человека от несправедливости, чтобы помогать оступившемуся, лечить его социальные болезни.

Таким образом, все, что хорошо человеку, хорошо и закону…

– Ле луа се ле луа, как говорят в Париже, – попытался я отделаться от его просьбы шуткой.

– Понимаю, понимаю: закон есть закон. Но опять же, человек – превыше всего. Действенность законоположений проверяется их гуманизмом, их моральной отдачей.

– Совершенно с вами согласен, – улыбнулся я.

Златовратский тоже расплылся в ослепительной улыбке:

– Очень рад, что мы близки к взаимопониманию. Видите ли, Игорь Андреевич, пресса – это прежде всего общественное мнение. В какой-то степени у нас с вами одна задача: выявлять виновных и защищать невиновных. Я немного упрощаю, но суть остаётся. Вы меня поняли, надеюсь?

– Понял. А теперь поймите меня. Как мне кажется, вы хотите вынести на суд общественности ещё не законченное дело?

– Ну, если это будет крайне необходимо. Да и то, в самых общих чертах. Я же понимаю, что работа ваша тонкая.

Многое вы не имеете права разглашать.

– Как же общественность вынесет своё мнение, если она не знает конечного результата расследования?

– Я же вам говорю: общие черты, направление, в конце концов, моральная подоплёка случившегося. Потом, не обязательно материал всплывает на страницах печати. Мы посмотрим, может быть, автор письма не прав.

– Значит, вы хотите уже дать определённую оценку работе следователя?

– В какой-то мере.

– И как же мне после этого заниматься расследованием дальше?

– Ради бога, никто в ваши секреты не лезет.

– Я говорю не только о себе. Вообще. Как сохранить следователю объективность, если его берутся направлять, когда он ещё сам не дошёл до истины, и направлять люди некомпетентные?

– Позвольте, – запротестовал Златовратский. – Конечно, я не следователь. Но, если вы следите за центральными газетами, могли читать мои корреспонденции о судебных делах.

– Я читал.

– Ну и что скажете?

– После суда – пожалуйста. Когда вынесен вердикт:

виновен или не виновен подсудимый. Тогда опубликование материалов, их нравственная, социальная и общественная оценка в печати правомерна. До этого, на мой взгляд, – противозаконна. Вы законы знаете?

– Разумеется.

– Значит, вы должны были усвоить: виновность определяет только суд. На основании предварительного и судебного следствия. Разобраться во всех сложностях дела очень трудно.

Златовратский не хотел сдаваться:

– Но ведь никто не застрахован от ошибок,

– Верно.

– Если общественное мнение поможет избежать ошибки, что тогда?

– А если ещё больше запутает?

Корреспондент пожал плечами:

– Истина рождается при столкновении мнений. Вам не кажется, что мы немного абстрагировались от предмета разговора?

– Нисколько.

– Как же нам разобраться, прав автор письма, из-за которого я здесь, или нет? Я ведь тоже на работе. Войдите в моё положение. – Он с мольбой посмотрел на меня. – Ведь это и в ваших интересах.

– Без знакомства с материалами дела разве можно разобраться во всем?

– К сожалению, нельзя. Если вы уверены в своей правоте, то должны пойти мне навстречу, – настаивал корреспондент.

– Не могу. Поймите: это было бы против закона… Не говоря уже о тайне следствия. Нам вверяют судьбы людей…

– Так ведь и мы, журналисты, – перебил он, – тоже имеем дело не с деревяшками.

– Простите, ничем не могу в данном случае помочь…

Разговор наш закончился сухо и официально. Но Златовратский дал мне понять, что все равно своего добьётся.

Видимо, он «добивался», потому что в тот же день я получил телеграмму за подписью замначальника следственного управления Эдуарда Алексеевича с категорическим вызовом в Москву «для объяснения».

Я прилетел домой ночью. И все равно Наде позвонил.

Потому что чувствовал: её появление в Крылатом и визит Златовратского чем-то связаны.

На всем протяжении пути я обдумывал, как начну этот телефонный разговор. Сдержанный, чуточку холодный, может быть, даже суровый.

Но когда после долгих гудков услышал её голос, у меня непроизвольно вырвалось:

– Надюша, милая, как ты?

И она – несколько взволнованней, чем обычно:

– Я сразу поняла, что это ты. Откуда, Игорь?

– Из Домодедова. Что ж ты, голубок, махнула на Алтай, не согласовав?

– Дурочка, – честно призналась она. И карающий меч вывалился из моих рук. – Хотела сюрпризом… Представляешь, обратно ехала поездом. Все равно отпуск без содержания пропадал.

– Ну и как?

– Еле выдержала. На третьи сутки чуть не пересела на самолёт…

– Ну спи. До завтра.

– До завтра.

После этого я готов был давать объяснения кому угодно и по какому угодно поводу.

И все же, направляясь на следующий день на работу – а я вышел из метро на станции «Тургеневская», чтобы, подольше пройтись и собраться с мыслями,

– я ощущал, как по мере приближения к прокуратуре у меня все сильнее скребли на душе кошки.

Шёл мокрый, тяжёлый снег. Тротуар был покрыт чавкающим месивом, которое не успевали убирать дворники.

Я никого не замечал вокруг. Вдруг меня окликнули по имени-отчеству. И передо мной возник зампрокурора Иван Васильевич. Уж если и тяготила меня предстоящая встреча с начальством, так это прежде всего с ним. С Эдуардом Алексеевичем, думалось, будет проще. Друзья. Однокашники…

То, что я повстречал Ивана Васильевича, меня не удивило. Он жил где-то поблизости, у Главпочтамта.

Несколько озадачил его вид: авоська, в ней – пара бутылок кефира, кулёчки, батон белого хлеба.

Он улыбнулся. Весело поздоровался. Для зампрокурора, всегда сдержанного, необычно.

Неужели я потерял уверенность в себе под напором корреспондента из газеты и обыкновенную деловую телеграмму принял за угрожающую?

Что означает приветливая улыбка Ивана Васильевича?

Грозного «Ива-Ва»?

– Ну, как трудимся?

– Трудимся, – сказал я, косясь на авоську. – Вчера прилетел из Барнаула… Ответ держать…

Что я ему объясняю? Ему лучше знать, зачем меня вызвали.

– Закончил дело? – Он подхватил меня под руку. Задержал перед автомобилем, сворачивающим в проулок.

– Вот, хочу доложить…

– Доложить… Зайдём ко мне, если есть время.

– Конечно. – Я был сбит с толку и покорно двинулся за ним, свернувшим вслед за машиной.

А квартира у него действительно в двух шагах. Мы поднялись на третий этаж одного из старинных домов, что приютились в небольших двориках, выходящих на улицу Кирова. Он порылся в карманах. Незло выругался:

– Вот непутёвая башка… – И позвонил.

Открыла нам аккуратная старушка в стёганом халате, однако претендующем на шик: атласные отвороты, обшлага…

– Мамуля, прости, пожалуйста. Опять забыл ключ.

Вот, познакомься, Игорь Андреевич.Мы с ним проработали пять лет, нет, шесть лет…

Старушка протянула мне сухую тёплую ручку:

– Екатерина Павловна. Милости прошу, входите.

Приняв от Ивана Васильевича авоську, она пошла на кухню, стуча модными домашними туфлями без задников, на небольших каблучках.

Мы разделись в коридоре и прошли в просторную комнату, увешанную картинами. Недалеко от окна стоял мольберт. На нем – незаконченный холст. Иван Васильевич подозвал меня к нему, приподнял тряпицу, закрывавшую работу, и приложил палец к губам:

– Над ней она сейчас работает. Только – тс-с-с.

– Кто? – спросил я.

– Мама.

Из коридора раздался голос Екатерины Павловны:

– Ванюша, а простокваши не было?

– Нет, мамуля, только кефир. – Он испуганно прикрыл картину и шёпотом предложил пройти в другую комнату.

Она тоже оказалась просторной. Письменный стол.

Сплошные стеллажи с книгами. И мягкий кожаный диван.

– Ну рассказывай, – предложил Иван Васильевич, когда мы присели на диване.

Я подробно изложил все факты и сведения, что добыл за время пребывания в Североозерском районе и Вышегодске.

Иван Васильевич слушал меня внимательно. Изредка поправлял на голове и без того тщательно уложенные волосы, разлиновавшие лоснящуюся плешь.

Впервые я видел его в домашней обстановке. Насколько внушительно он выглядел в служебном кабинете, настолько простым и обыденным представлялся тут, на старинном, просиженном диване. Он так же больше молчал, говорил негромко, но я не мог отделаться от того образа своего начальника, с которым привык общаться в прокуратуре. Пока дойдёшь до него по большому кабинету, сядешь возле стола, уставленного телефонами, возникает сознание, сколь большой властью облечён этот человек и как ничтожен ты caм со, своими делами и полномочиями.

И ещё меня всегда подавляла манера Ивана Васильевича говорить по телефону.

Находясь в круговерти дел, частенько знаешь, с какой просьбой, по какому делу ему звонят. Ведь иногда одно слово, полфразы могут пролить свет на суть разговора.

Иван Васильевич никогда не произносил «нет». Но по дальнейшему ходу событий я мог изредка узнавать, что он никогда не делал того, что хоть ничтожно противоречило закону или не касалось служебных дел…

Выслушав меня, Иван Васильевич сказал своим ровным, тихим голосом:

– Скушное дело, не правда ли?

Он попал почти в точку. Но я не хотел сдаваться:

– Пока сказать трудно. Я не собрал ещё достаточно фактов.

Зампрокурора медленно встал с дивана, подошёл к стеллажу. Достал пожелтевшую от времени книжицу, перелистал её:

– Вот послушай. «Ты – следователь. Государство доверило тебе ответственный участок судебно-прокурорской работы. Ты призван для борьбы с преступностью. Ты первый сталкиваешься с преступлением. Ты первый должен атаковать преступника. От тебя, от твоего умения, энергии, быстроты, настойчиьости, инициативы зависит многое… Ты-следователь. Завтра в твоё производство может поступить дело, которое доставит тебе много хлопот.

Ты будешь проверять одну версию за другой, и ты наконец можешь устать. Дело тебе надоест. Тебе покажется, что раскрыть его нельзя, что ты уже исчерпал все свои силы, все догадки, все возможности. Тебе захочется в бессилии опустить руки и сдать это дело в архив. Преодолей усталость, не опускай рук, не складывай оружия. Ты не имеешь на это права, потому что ты – следователь, ты поставлен на передний край, откуда не отступают…»

Он захлопнул брошюрку. Поставил на место. И снова сел рядом со мной.

– Неплохо сказано. Несколько по-военному. Это за счёт того времени, когда написаны эти строки. Тогда была война. Лев Шейнин…

Иван Васильевич замолчал. Признаться, на меня цитата произвела сильное впечатление. Особенно в контрасте е негромким голосом зампрокурора.

Мне показалось, что Иван Васильевич хочет настроить меня по-боевому. С одной стороны, понятно – новый ход крылатовскому делу дал он. А может, он действительно видит в нем какие-то другие пласты и повороты, чем первый следователь?

В любом случае его настойчивость и настрой подействовали на меня.

– Что ты намерен предпринять дальше? – спросил Иван Васильевич.

– Хочу встретиться с Залесским. Он должен приехать в Крылатое. – Я посмотрел на Ивана Васильевича, но он никак не отреагировал. – И ещё, я не очень удовлетворён экспертизой, проведённой медиками.

– Говорил с судмедэкспертом?

– Говорил.

Иван Васильевич сложил руки на животе. Я впервые отметил, что животик у него заметно выдаётся. Ловко сшитая генеральская форма обычно скрадывала это.

– Ну и что?

– Объяснить трудно. Надо провести эксгумацию трупа.

А там посмотрим. Если повторное заключение судмедэкспертизы совпадёт с первым… – Я развёл руками. – Трудно сказать тогда, какую версию отрабатывать.

– Да, слепо доверять экспертам не следует. – Он задумался. – На наше воображение часто действует бумага.

А если ещё с печатью… – Иван Васильевич усмехнулся. – Бумаги ведь пишутся людьми. Но я одному человеку очень доверяю. Запиши. – Я достал авторучку, записную книжку. – Яшин, Вячеслав Сергеевич. ВНИИ судебной экспертизы.

Я не стал его расспрашивать, в каких отношениях находится он с судмедэкспертом Яшиным. Если Иван Васильевич советует – дело верное. И попросил:

– Может быть, вы сами поговорите с руководством института, чтобы назначили именно его?

– Он не должен отказаться, – только и сказал зампрокурора.

Никогда мы ещё не беседовали так просто и спокойно.

Я даже забыл про время.

Ни о каком «объяснении» речь не заходила. Я решил поперёд батьки в пекло не лезть.

Обычно самые «приятные» сюрпризы Иван Васильевич оставлял напоследок.

Но он все тянул, тянул. И я, чтобы попытать судьбу, спросил:

– Ну, Иван Васильевич, мне можно идти?

– Может, позавтракаем?

– Спасибо. Я дома выпил кофе.

– А я кофе не употребляю. Врачи не советуют. – Он показал на левую часть груди. – Вот уж полгода его не пью, И чувствую – лучше. – Он поднялся вместе со мной. – Да, уважь. Скажи Екатерине Павловне что-нибудь о картинах… Тебе это ничего не стоит, а ей приятно.

Мы двинулись в комнату старушки. Екатерина Павловна, сложив вместе свои маленькие ладошки, приветливо поднялась от мольберта:

– Я вас специально не беспокоила. Пожалуйста, откушаем…

– От всей души спасибо, – поблагодарил я. И с глубоким вниманием остановился возле стены, на которой были развешаны картины в багетных рамках. Небольшие. В основном – пейзажи.

В живописи я не был силён. И лихорадочно подыскивал в уме подходящие слова.

– Прекрасный колорит, – вылетела из меня глубокомысленная фраза. – Гогеновская палитра… – Я замолк, силясь вспомнить что-нибудь ещё.

Екатерина Павловна улыбнулась. Очень подозрительно.

– Скорее уж Ван-Гог, – поправила мягко старушка. – Но с большой натяжкой… – Я понял, что мои комплименты выдали всю глубину моего незнания живописи.

У Ивана Васильевича на устах играла загадочная улыбка. И я не мог понять, смущается он за меня или намекает: вот так, брат, надо в жизни знать многое, чтобы не попасть впросак…

В коридоре зазвонил телефон.

– Я подойду, мама, – сказал Иван Васильевич и вышел.

Екатерина Павловна вдруг спросила:

– Игорь Андреевич, а где вы празднуете октябрьские праздники?

Вопрос этот застал меня врасплох.

Я решительно не мог сказать, где буду отмечать седьмое ноября. Надо посоветоваться с Надей.

– Не знаю, – честно признался я.

– Если вы останетесь без компании, милости просим к нам, на дачу. Насколько я знаю, вы закоренелый холостяк…

Выходит, Иван Васильевич говорил с ней обо мне. Факт любопытный.

– Может быть, вам не очень импонирует наше престарелое общество, но мы с Ванюшей любим гостей. – Она засмеялась. – Хоть и говорят, что зять с тёщей не могут ужиться, но мы живём душа в душу. И вкусы у нас одинаковые.

Это вообще интересная новость. Я знал, что Иван Васильевич живёт с матерью. Выходит, Екатерина Павловна – тёща.

Я поблагодарил за приглашение.

Иван Васильевич, прощаясь, попросил:

– Если Яшин найдёт что-нибудь интересное, сообщи.

По старой дружбе.

– Конечно, – пообещал я.

В прокуратуру я шёл уже с лёгким настроением. Разговор с зампрокурора прошёл как будто ничего. Даже отлично.

Кабинет Эдуарда Алексеевича оказался запертым. Я сходил в канцелярию, поставил отметку о прибытии в командировочном удостоверении. Вернулся в свою комнату и, ещё раз набрав номер Эдуарда Алексеевича и убедившись, что его нет, стал перебирать бумаги на столе, окончательно успокоившись. И тут раздался звонок.

– Чикуров, прошу вас, зайдите. – Тон, каким говорил Эдуард Алексеевич, ничего хорошего не предвещал.

– Я заходил, – ответил я, удивлённый. – И только что звонил…

– Я в кабинете Ивана Васильевича, – сухо сказал мой начальник и положил трубку.

Я спустился в приёмную зампрокурора. Эдуард Алексеевич сидел на месте Ивана Васильевича. Поздоровался он со мной сдержанно, И опять на «вы».

– Что, опять для телевидения будут снимать? – спросил я. Мне было непонятно, почему Эдуард Алексеевич не в своём кабинете.

– Нет, – сказал он. – Временно исполняю обязанности Ивана Васильевича.

– А он? – вырвалось у меня.

– Ты что, с луны свалился?

– А что?

– Он же ушёл на пенсию…

Передо мной возникла авоська с бутылками кефира, картины Екатерины Павловны, моё обстоятельное сообщение…

– Не может быть!

– Ушёл на заслуженный отдых. Что тут невероятного?

– Ничего, конечно, – пробормотал я и рассмеялся. – А я только что отбарабанил ему целый доклад.

– Где?

– Дома.

Эдуард Алексеевич хмыкнул. Пожал плечами:

– Не знал, значит?

– Нет.

– Ну ладно, бывает. Для меня его уход тоже был неожиданным. Хотя на пенсию он давно имел право. Ранение на войне…

И мне опять пришлось почти слово в слово повторить Эдуарду Алексеевичу то, что я докладывал бывшему начальнику.

Он сделал несколько замечаний. Смущало меня то, что Эдуард Алексеевич обращался ко мне то на «вы», то на «ты». Чему это приписать – его назначению или тому, что у него, как это делал Иван Васильевич, припасён для меня «сюрприз»?

Эдуард Алексеевич достал из сейфа папку:

– Вам надо вернуться к саратовскому делу. Коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР рассмотрела его по кассационной жалобе и вернула на доследованиеПравда, прокурор отдела дал своё заключение, просил оставить приговор в силе. Подготовьте с ним заключение, если надо, проект протеста в порядке надзора.

Это было дело о взяточничестве.

Подсудимая, мамаша одного из абитуриентов, сделала «подарок» преподавателю, принимавшему вступительные экзамены. «Подарок» в виде дорогого японского магнитофона. Областной суд приговорил взяточника (выяснилось несколько случаев подношений) и взяткодателя к срокам.

Но на суде сын незадачливой родительницы пытался взять всю вину на себя. Он проходил по делу как свидетель. Мать показывала, что её чадо непричастно, хотя транзисторный магнитофон отнесло в дом преподавателя это самое чадо.

Скажу откровенно, с самого начала я чувствовал: парень догадывался, что это за подарок. Мне было жаль юнца. Кто знает, как повлияла бы судимость на его дальнейшую жизнь. Вот и получалось: мать, как волчица, оберегающая своё дитя, дралась на суде за судьбу сына.

А сын выгораживал мать…

Покончив с этим вопросом, Эдуард Алексеевич сделал длительную паузу и достал из сейфа бумагу. Протянул мне:

– Прошу ознакомиться.

Я взял листок, чувствуя, что это и есть тот самый «сюрприз», который он в подражание Ивану Васильевичу приготовил «на закуску». Из-за чего такой тон и приём.

«Уважаемая редакция! К вам обращается персональный пенсионер, человек, проработавший в юстиции более сорока лет и, естественно, знающий законы. Дело, о котором я пишу, подлежит теперь скорее юрисдикции общественности, а не органов правосудия. Поэтому я вынужден апеллировать к вам, ибо ваша газета поднимает на своих страницах важные вопросы советской морали и совести.

Взяться за перд меня заставило горе сына, моё личное горе. Мой сын, Валерий Залесский, потерял любимого человека, самого любимого, каким может быть только жена. Что её толкнуло на роковой шаг – тайна, которую она унесла с собой. Но я пишу не об этом. В данном случае меня удивляет позиция органов, которые по своему положению занимаются ведением следствия. Ещё раз хочу заверить: не зная законов, я не стал бы обращаться ни к вам, ни куда бы то ни было ещё. Имея на руках неопровержимые факты, раскрывающие обстоятельства гибели моей невестки, следователь Чикуров и инспектор Ищенко до сих пор травмируют мужа покойной вызовами в прокуратуру, его самого, родных, знакомых дачей показаний и тому подобными действиями. Вы можете себе представить состояние человека в том положении, в котором оказался он. Как ни велики его страдания, у него на руках остался пятилетний ребёнок. Мой сын должен найти себя, во имя ребёнка, во имя его и своего будущего. В результате постоянного напоминания о трагедии, которую перенёс мой сын, он вот уже который месяц находится в душевном упадке, не может спокойно жить, не может работать. Не знаю, чем руководствуются следственные органы, продолжая муссировать ясное дело, но прежде всего, мне кажется, надо думать о живых людях. Я далёк от мысли поставить под сомнение компетентность следователя, ведущего расследование самоубийства моей невестки, но как человек и юрист удивлён некоторыми аспектами его поведения. Будучи лицом, которое обязано крайне щепетильно вести себя в период следствия и тем более в служебной командировке, он вызывает к себе свою сожительницу…»

У меня свело скулы и непроизвольно сжались зубы.

Я бросил взгляд на Эдуарда Алексеевича. Он, казалось, был целиком погружён в чтение бумаг.

Строки запрыгали перед глазами. Я с трудом улавливал мысль. Отец Залесского прозрачно намекал, что Ильин проявил внимание к Наде неспроста и что после этого я не могу объективно вести расследование.

Заканчивалось это пространное письмо подписью: «Персональный пенсионер, бывший член президиума областной коллегии адвокатов Г. С. Залесский».

Уже тогда, в Крылатом, когда Златовратский, корреспондент газеты, сказал, что автор прекрасно знает законы, я догадался, что это отец Валерия. И попытался представить, по каким путям шли сведения.

Сообщил в Одессу о приезде в Крылатое Нади и этой злополучной поездке в осеннюю непогоду, когда снесло мост, скорее всего Коломойцев. На допросе он сказал, что переписывается с Валерием.

Но зачем Залесскому-отцу понадобилось строчить жалобу на меня? Ведь он меня не знает, никогда и в глаза не видел.

Я вспомнил фразу Серафимы Карловны о том, как старики Залесские оберегали сына от «неравного» брака. Неужели адвокат-пенсионер хочет добиться прекращения дела подобным образом – очернить следователя? Не умно. Во всяком случае – не этично. Впрочем, судя по всему, родители Залесского мало думают о средствах, когда дело касается их единственного наследника…

Эдуард Алексеевич откинулся на спинку стула. И вопросительно посмотрел на меня. Я положил письмо перед ним на стол.

– Что вы скажете? – спросил он.

– На всех не угодишь, – стараясь быть спокойным, ответил я.

– Ну, насчёт того, следует или не следует вести расследование, мы как-нибудь обойдёмся без советчиков, – солидно сказал Эдуард Алексеевич, сделав упор на слове «мы». – А вот история с вашей знакомой… Действительно имела место?

– Во-первых, никакой истории не было. – Я выпалил это тоном выше, чем надо. Он недовольно поднял брови. – Она находилась в командировке на Алтае и заехала в Крылатое, кстати даже не зная, что меня там нет.

– Кто она?

– Жена, – сорвалась у меня невольная ложь, А с другой стороны, почему не жена? Близкий, любимый человек, по-настоящему любящий и болеющий за меня.

Эдуард Алексеевич пожал плечами:

– Жена… Жена. Это, конечно, меняет дело. – Он повертел в руках письмо Залесского, что-то соображая. – Выходит, женился? Надо было сразу так и сказать… Давно?

– Собственно, мы ещё не расписались… – Я почувствовал, что почва ускользает из-под моих ног. – Ей надо ещё развестись с мужем, с которым она фактически не живёт уже несколько лет. Ребёнок, сложности…

– Чикуров, Чикуров, – произнёс он со вздохом. – Мы же не дети. И если нас будут проверять, то ведь первонаперво обратятся к документам. И уж кому-кому, а нам следует свою жизнь и отношения оформлять, как полагается.

– Мы действительно не дети, – мрачно сказал я. – У взрослых встречаются обстоятельства, которые не разрубишь сразу, одним махом. А волшебные палочки существуют только в детских сказках…

– Я тебя понимаю, – кивнул Эдуард Алексеевич. Слава богу. Честное слово, поведи он себя дальше как бесчувственный чинуша, я не сдержался бы.

– И ещё. Что ты там не поделил с Кукуевым? Звоню в Барнаул, он, понимаешь, намекает, что ты, мол, воду в ступе толчёшь. Опять же твоя… – он сделал паузу, подбирая выражение, – Ну, словом, жена, в прокуратуру к ним заходила, интересовалась, где тебя найти… Видишь, как люди судят.

– Ну и черт с ними. На всех оглядываться…

– Ладно, будет. Не ерепенься. – Эдуард Алексеевич решительно поднялся, прошёлся от своего кресла до окна и обратно. Сел. – Сделаем так. Пока будет произведена эксгумация трупа и придёт заключение судмедэкспертизы, занимайтесь саратовским делом. В редакцию пошлём ответ. А объяснение напиши. По поводу твоей знакомой. Так надо.

Поднявшись к себе в кабинет, я целый час провозился с проклятой объяснительной запиской.

Как назвать Надю? Любовница, сожительница… Какие идиотские слова.

Невеста?.. Ничего себе, женишок под сорок лет и невестушка с сыном, которому через пять-шесть лет можно жениться. Почему нельзя просто написать-любимый, единственный человек на земле, с которым хочется все время быть вместе?