355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Анастасия Перфильева » Лучик и звездолёт » Текст книги (страница 2)
Лучик и звездолёт
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 00:29

Текст книги "Лучик и звездолёт"


Автор книги: Анастасия Перфильева


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Ипподром в лесу был похож на большой стадион с зелёным футбольным полем. Только вместо узкой беговой дорожки его окаймляла широкая наезженная тренировочная дорога.

Всё это, разумеется, Женя узнал не в первый день. В первый день он больше хлопал глазами…


Конюшня пропахла свежим сеном, сосновыми опилками, конским навозом.

Было в ней тепло, уютно, чисто. Непрерывно и мерно – хруп-хруп! – похрустывало и шуршало в зубах лошадей ароматное сено. Изредка слышалось нетерпеливое мощное «фррр!» Или вдруг сильный удар копытом о дощатую перегородку, о дверь. Тогда дежурный конюх, сметавший в проходе опилки, строго кричал:

– Я т-тебе постучу!.. – И удары сразу прекращались.

Густым недовольным ворчанием встретил робко вошедшего Женю лохматый пёс.

– Ты о чём, Буян? – спросил конюх.

Буян ответил: вошёл чужой! Но конюх оставался спокойным, и умный Буян замолчал.

В проёме у дверей лежало сено, громадный ворох. По обе стороны прохода-коридора, разделённые перегородками, были стойла с решётками. Возле каждого – аккуратная горка опилок. Женя встал на цыпочки и заглянул в первое стойло. Там, вместо лошади, пил из корытца воду… козёл. Большой, облезлый, некрасивый. Обыкновенный шелудивый козёл!

– Ты чей будешь? Не товарища Короткова сынок? – окликнул дружелюбно конюх.

– Короткова, – быстро ответил Женя, подходя. – Здравствуйте.

– Здорово живёшь. Глядеть пришёл? Гляди. Сейчас Гордого ковать будем. Знаешь уже Гордого?

– Нет ещё…

– В секундах разбираешься?

– В каких секундах? – И, чтобы не показаться совсем невеждой, Женя ещё быстрее сказал: – А к вам вон в то, первое стойло козёл залез!..

– В денник-то? У нас так стойло называется. – Конюх усмехнулся. – Не залез – мы его нарочно поставили.

– Нарочно? Зачем? – удивился мальчик.

– Чтобы ласка либо хорёк из лесу не забежали, коней не попугали. Вредные зверьки, а духу козьего боятся. – Конюх отнёс и поставил в угол метлу, вернулся. – Ну-ка, посторонись…

Он скинул с одной двери засов, вошёл в денник и вывел оттуда за уздечку крупного тёмно-серого жеребца.

Женя отскочил в сторону так поспешно, что чуть не наступил на Буяна, мирно лежавшего на подстилке. Но тот, видно, уже посчитал его своим – даже не шевельнулся.

Гордый был так высок и могуч, что загородил собой весь проход. Другие лошади посматривали на него из-за решёток своих денников насторожённо-внимательными глазами. А одна светло-рыжая кобылка вскинула голову и радостно забила ногами, точно заплясала. Конюх прикрикнул на неё:

– Н-но, балуй!.. Фортуна, кому сказано?

Фортуна… Красивое имя!

Только сейчас Женя увидел: над денниками висят таблички с крупно написанными именами лошадей. Они были неожиданные и странные: Бузина, Зрачок, Исполин, Зоология, Салют, Спираль, Идол…

– А вон того как зовут? – спросил Женя, показав рукой на денник, над которым таблички почему-то не было.

Здесь, поворотив голову к проходу и прижавшись к решётке лбом с нависшей чёлкой, влажно поблёскивая сиренево-карим глазом, стоял сравнительно небольшой жеребец. Он был светло-серый, почти белый, сияющий, словно свежевыпавший снег. Длинная пышная грива у него отливала серебром. Женя даже не представлял себе никогда, что на свете может быть конь такой ослепительной, сказочной красоты!

А тот, словно почувствовав восхищение мальчика, легонько постучал копытом, тряхнул густой чёлкой и тихо, приветливо заржал. Гордый, которого конюх держал за уздечку, тотчас отозвался низким, густым ржанием.

– Того у нас Ураганом звать. – В голосе конюха было довольство. – Такого рысака поискать!.. Ты ему сахарку как-нибудь принеси, он тебя признает.

– А почему у него таблички нет? Отчего Ураганом прозвали? Он очень быстрый? – пугаясь собственной смелости, жадно спросил Женя.

– Ураганом прозвали потому, что коню имя так даётся: первую букву от матери берут, и чтобы от отца обязательно буква была, – ответил конюх. – Мать его Улыбкой звали… Красавица была, лебедь белая… За границу её, в Индию, продали. А табличку просто навесить не успели – в конюшню его недавно поставили.

– А потом куда? А раньше где был? – Женя уже не отрывался от денника, где стояло это серебряное чудо.

Но конюх не ответил.

Ворота конюшни отворились. Буян заворчал, вскочил с подстилки, но тут же лёг, вытянув лапы. Вошёл человек в клеёнчатом фартуке. Он держал в одной руке ящик с гвоздями и молотком, в другой – такую же полукруглую железину, о которую Женя вчера хотел чистить ноги – подкову.

– Всё в порядке? – спросил вошедший.

Конюх кивнул и стал поворачивать Гордого, заводить его задом наперёд. В проходе появился козёл. А из-за крайнего денника вдруг вышел, мягко перебирая лапками опилки, щуплый рыжий котёнок. Подошёл, дугой выгибая спину, к ноге Гордого, прижался, задрал хвост и, громко мурлыча, стал тереться о копыто, как любят, ласкаясь, тереться кошки о человека или о мебель.

– Ну и дурашка ты, Филя! – ласково обругал котёнка конюх. – Двинет тебя Гордый – один пшик останется.

Но конь, вероятно, угадывал у своей ноги маленькое живое существо. Замер неподвижно, не шелохнувшись, только осторожно косил вниз блестящим глазом.


5

Дня три спустя Женя сел писать Иринке письмо.

«Здравствуй, Ира!» – вывел он старательно печатными буквами. И отложил карандаш. Отец сидел за столом напротив, поглядывая в прислонённое к стакану зеркальце, брился.

– Папа, – сказал Женя, – у тебя есть ещё бумага? Большая. Дай, пожалуйста.

– Что, письмо кому-нибудь задумал писать? Маме бы неплохо!

– Я маме тоже напишу. Сперва мне порисовать надо.

– Надо? Любопытно. И что же именно ты собираешься рисовать?

– Ирке обещал. Про всё, что здесь. В заводе…

– Занятно. – Отец надул щёку, подпер языком и задвигал бритвой. – М-м-м… Вон, возьми там, в портфеле. Да, кстати: твоя Ирка сейчас, наверно, уже фью!..

– Как – фью? – удивился Женя.

– Они с Иваном, должно быть, где-то за границей, на конгрессе метеорологов. – Отец тщательно скоблил подбородок. – Молодец Иван, не боится таскать с собой девчонку! Ничего, пусть приучается видеть большой мир…

Женя внимательно дослушал отца. Достал и принёс из портфеля новый лист бумаги. Отец добрился и, крикнув с порога:

– Там в печке тебе суп и картошка печёная!.. – ушёл.

А Женя, сидя с коленками на стуле, рисовал и рисовал. Поймёт ли его Иринка? Он будет очень стараться, поймёт!

Вот эти квадратики будут левады. Длинные прямоугольники с крошечными окнами – конюшни, восемь штук. Кружок малый – манеж. Круг большой, продолговатый – ипподром. А размалёванные найденным в собственном кармане огрызком зелёного карандаша зигзаги и загогулины вокруг – лес, лес и лес. В лесу есть пруд. Женя успел уже сбегать к нему. Пруд будет вроде зелёной кляксы. Надо ещё нарисовать речку, куда водят лошадей на водопой, пастбище, где они гуляют, соседнюю деревню Матвейки. Речку можно тоже загогулиной, только чёрной; поле – точками, колхоз – крестиками… Получилось чудесно! Разве непонятно? Ясно и точно, как на карте.

У Жени затекли ноги.

Он с трудом слез со стула, попрыгал, пальцы закололо тысячью иголок. Когда перестало колоть, сел опять за стол.

Теперь самое главное. Для этого главного Женя оставил обратную сторону листа. Он перевернул его, разгладил…

Здесь он изобразит свою любимую конюшню. Ту, где стоят снежный красавец Ураган и великолепный конь Гордый. Имя-то какое – Гордый! Ту, где живут Буян, котёнок Филька – Филимон и даже шелудивый козёл Борька. Конечно, другие конюшни тоже интересные, в них замечательные рысаки.

Но таких, как Ураган и Гордый, нет больше ни в одной, ни в одной!..


ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Иринка действительно не успела получить Жениного письма.

В то самое время, когда он так старательно рисовал его, Иринка, уткнувшись носом в оконное стекло, лежала на верхней полке в купе скорого поезда, и он мчал её всё дальше и дальше от Жени.

Поезд летел вперёд, конечно, медленнее ракеты, но очень быстро. Уже подъезжали к пограничной станции.

Иван Васильевич сидел за столиком у окна и опять читал журнал, делая в нём пометки.

Иринка сказала сверху:

– Папа, ой, папочка! Смотри, гор больше нету. И я вижу дома… Наверно, уже скоро граница? А это что? Велосипеды под крышей. Как виноград!

И правда. Показалось здание станции, возле него что-то вроде навеса. А под крышей столбы с крючьями, на которых висели велосипеды.

– Железнодорожники, пограничники на работу приезжают и оставляют, – объяснил Иван Васильевич.

Поезд пошёл тише, тише… В купе постучали. Вошли два таких чудесных, бравых советских пограничника, что у Иринки дух захватило. Они были в новеньких гимнастёрках, затянутых ремнями, в ярко-зелёных фуражках, в начищенных сапогах…

– Попросим документы, – козырнули оба.

Поезд ждал у станции долго. Иван Васильевич успел побывать в таможне. Иринка, стоя на подножке, помахала уходившим пограничникам рукой – они помахали в ответ. Было очень тепло. Дул ветерок, близко в поле стрекотали кузнечики.

Мимо вагона прошли женщина и девочка. На девочке была шапочка с красным перышком, на ногах белые чулки с кисточками. Иринка помахала и девочке.

Поезд тронулся и тихо поехал вдоль узкого свежераспаханного поля.

– Папа, – спросила Иринка, – зачем с той и этой стороны столбы полосатые?

– Ничейная земля. С той стороны – наша, советская, с этой уже не наша.

– А зачем землю нарыли? Чтобы, если шпионы придут, следы увидеть?

– Ну, из этой страны к нам шпионы не придут!.. – засмеялся отец. – Здесь живут наши Друзья.

И снова вошли пограничники. Такие же молодые, нарядные, только в незнакомой форме.

– По-прошу до-кументы, – сказал один очень чётко.

Потом все пассажиры вышли из поезда. Отец нёс чемодан, Иринка – большую жёлтую сумку, в которую Александра Петровна напихала-таки пирожков, точно в их поезде не было вагона-ресторана!

Пришлось пересесть на другой поезд, местный. Он был странный: купе с полукруглым потолком, тесное-претесное, полки в три ряда. Иринка залезла, конечно, на верхнюю, легла свободно. А напротив лёг незнакомый военный, согнув ноги, – иначе не помещался. Тут поезд страшно закачало и замотало. Казалось, вот-вот вагон оторвётся. Громыхая и подскакивая, он летел вперёд, и всё летело навстречу: дома с красными крышами, мост через реку, жёлтый грузовичок, виноградники, церкви…

Наконец приехали. Совсем.

Вокзал был огромный, серый, мрачный. Люди в плащах, с зонтиками быстро и молча шли куда-то. Подхватили Иринку с отцом в общий поток и вынесли на площадь, где стеной стояли машины. У себя в городе Иринка и Женя давно научились различать «Волги», «Победы». Здесь Иринка не могла угадать ни одной. Громко вскрикнула, увидев пробиравшийся по площади малиновый «Москвич».

– Ты что? – испугался Иван Васильевич.

– Папа, наш! Смотри, наш!

К ним подошёл мужчина в шляпе, поклонился и сказал:

– Приветствую вас, товарищ Лузгин.

Сели в машину, большую и чёрную, как рояль, и поехали в гостиницу. Города Иринка разглядеть не успевала: всё время их загораживали другие машины. Только один раз мелькнул высокий дом с острой крышей и перед ним памятник: каменный человек на каменной лошади…

В гостинице, пока отец оформлял документы, Иринка ждала, провалившись в глубоком, как нора, кресле. Вместе с ключом от номера отец принёс пачку цветных наклеек – вот откуда у него было их столько на чемодане, наверно, всюду дарили на память!

Лифт распахнул важный лифтёр. В пустом длинном коридоре с трудом разыскали свой номер. Свой! Уф!.. Иринка от удовольствия повалилась на кровать.

– Устала? – сказал Иван Васильевич. – Ничего. Мы с тобой, Ириша, в ресторан, пожалуй, не пойдём. Закусим кулинарией Александры Петровны здесь. Согласна?

Иринка закивала.

– После этого я на часок уеду, а ты отдыхай. На улицу одна ни-ни. В общем, отдыхай и готовься: вечером будем показывать плёнки, диапозитивы, ну, да ты знаешь что…

Иринка кивнула раз десять. Она так ждала этих слов!..

Иван Васильевич переоделся и ушёл. На столике лежали покрытые салфеткой пирожки, из пластмассового мешочка торчала куриная нога. В дверь постучали.

– Входите, не заперто! – крикнула Иринка, как это всегда делал отец.

– Наздар! Теши ме же вас познавам![1]1
  Здравствуй! Приятно познакомиться.


[Закрыть]
– сказала вошедшая женщина в белой кофточке, с высокой чудной причёской.

– Здравствуйте. Только я ничего не поняла, – вежливо ответила Иринка.

– Наздар! – повторила женщина. – Русски? Советски Союз?

– Советский! Советский Союз! – радостно закричала Иринка.

– Отшень рада.

Женщина быстро вышла и тут же вернулась с графином воды. А из-за приотворенной двери Иринка увидела в коридоре девочку в пёстром вязаном платье. Девочка заглядывала в номер, вытягивая шейку, но не входила. Как только женщина, поставив графин, вышла, Иринка сразу высунулась в коридор.

– Ты что? – спросила она девочку. – Ты чья? Входи, не бойся!

Девочка робко, потом смелее вошла. Уставилась на Иринку, крутя поясок платья. И вдруг, сделав ручкой, присела, точно её легонько ударили под коленку.

– Жда-астуй, – сказала тонко и певуче.

– Здравствуй!

Обе смотрели друг на дружку изучающе, с любопытством.

– Твоя мама? – спросила Иринка, высоко задрав над головой руку, а второй будто неся графин.

– Мама, мама! – закивала девочка.

– Ты тоже здесь живёшь, в гостинице?

Девочка часто заморгала – не поняла.

– Я – Ира. Меня зовут Ира! – Иринка сильно шлёпнула себя в грудь.

– О-о, Ирра! – блеснула синими глазами девочка. – Да, да! Божена, – чётко произнесла она, показывая на себя.

Божена… Красивое имя, только странное. Александра Петровна, когда сердится, говорит: «Боже, боже, не выводите меня из терпения…»

– Я Ирра, ты Божена. Мы дьевочки, будем друзья… – неизвестно почему вообразив, что чем больше она будет коверкать слова, тем скорее поймёт её девочка, громко сказала Иринка.

Но та, растерявшись, молчала.

И тут Иринку осенило. Бегом бросилась она к своей жёлтой сумке. Порылась в ней и вытащила коробку из-под вафель «Снежинка». В коробке что-то гремело и звякало. Это были значки. Накануне отъезда отец дал Иринке три рубля, велел купить в киоске на углу самых красивых значков для подарков; Иринка взяла Ленина на красном знамени, космонавтов, спутника с усиками-щупальцами, алые флажки со звёздами, Московский Кремль.

Она выбрала четыре самых нарядных значка, принесла и торжественно приколола к платью Божены. Та смотрела себе на грудь, скосив глаза и посапывая от важности.

– Спасибо. Балшое спасибо, – сказала, просияв, и позвонила значками.

– Пожалуйста, – ответила Иринка.

– Пионир? – помолчав, спросила девочка и тронула Иринку.

– Нет ещё! – заторопилась та. – Понимаешь, у нас принимают только с третьего класса…

Потом они взялись с Боженой за руки и побежали в коридор. Божена всё тянула, подталкивала куда-то.

Добежали до открытой двери. Там была небольшая комната – в ней, раскладывая стопками простыни, полотенца, работала Боженина мама. Увидев Иринку со своей дочкой, она весело заговорила что-то на своём певучем непонятном языке. А Божена быстро выдвинула ящик комода, достала и протянула Иринке маленькую куклу – смешного деревянного человечка, мальчишку с хохолком.

– Бери, пожалюста, бери! – повторила просительно.

Иринка взяла человечка. Он был такой забавный! Но в это время строгий голос отца сказал:

– Ириша! Наконец тебя доискался. Ехать же нам пора!..

Мама Божены всплеснула руками и, сконфузившись, стала объяснять что-то отцу. Он тоже сконфузился, сказал:

– Ничего, прошу вас, не беспокойтесь, – и увёл Иринку.

На прощание она успела крикнуть:

– Приходи завтра опять, ладно, Боженочка? А его я с собой возьму, спасибо! – и потрясла человечком.


2

К зданию, где должен был делать свой доклад Иван Васильевич, они доехали на трамвае. У них в городе, дома, даже трамвайные пути давным-давно поснимали, ходили одни автобусы и троллейбусы. А здесь красные звонкие трамвайчики так и шныряли по улицам.

Жёлтая сумка у Иринки на этот раз была набита не пирожками Александры Петровны, а круглыми жестянками с плёнками, ящичками с диапозитивами – разноцветными снимками на стёклах. И портфель у Ивана Васильевича раздулся от чертежей и рисунков, а в руке он нёс складной штатив с экраном и киноаппарат.

Зал был полон. Больше сидело мужчин – строгих, парадных, в черных костюмах, но и несколько разряженных женщин, покровительственно улыбнувшихся Иринке.

Конечно, Иван Васильевич мог попросить себе в помощники кого-нибудь из взрослых. Но он так любил, когда ему помогала Иринка!

Пока отец читал свой доклад, а переводчик переводил, она сидела в первом ряду и могла делать что угодно: смотреть в окно или на тех, кто сидит в зале…

Сегодня Иринка глаз не спускала с отца. Она восхищалась, она гордилась им! Иван Васильевич был в своём лучшем костюме, только галстук чуть сбился набок; он говорил, или показывал палочкой на развешанные чертежи, или вдруг, снимая очки, отпускал шутку. И весь зал слушал его, и все смеялись вместе с ним. Отец был самым лучшим, самым умным, замечательным и красивым на свете!..

– Ирина, что же ты, не слышишь? Расставляй экран! – громко произнёс его голос.

Иринка вскочила. Настала и её торжественная минута.

Она тоже нарядилась в лучшее платье, и новые банты повязала на хвостики. Смело поднялась на сцену, вынесла сложенный экран со штативом, щёлкнув, раскрыла его – все в зале слышали это звонкое «щёлк!» Вместе с отцом растянули, установили экран. Потом спустились в зал и в проходе между разряженными зрителями поставили аппарат, а рядом на стуле Иринка разложила по порядку – она сама перед отъездом проверяла! – катушки с плёнками. Номер один, номер два, номер три. Сейчас она будет подавать их отцу по очереди, как только он тихо скажет: «Следующая…»

И тут случилось ужасное, непоправимое.

Как обычно, Иринка подала плёнку номер один, она сама сматывала её после прошлого показа. Первая была скучная: столбики цифр, схемы. А вот со второй начиналось Иринкино любимое: гостиница, где они были недавно с Женькой, здание с куполом, помощники отца в белых халатах, его начальник – вообще всё.

Иринка подала плёнку, отец вставил её в аппарат, тот привычно зажужжал. А зал вдруг грянул дружным весёлым хохотом.

Что случилось? Ой, что случилось!..

На экране всё, решительно всё ехало вверх ногами: большое здание с куполом плыло, опрокинувшись в голубое небо, под ним плыли пухлые облака; автобус, в котором ехали они с Женькой, деловито перебирал колёсами там, где должна быть крыша; по дороге к нему, не падая, быстро шёл вверх ногами папин начальник.

Иринка ахнула громко, отчаянно, окаменела. Хохот в зале нарастал, отец смеялся тоже.

– Что же ты, Ириша? Товарищи, просим прощения…

Ещё минута – Иринка заревела бы. Но чей-то голос из зала на чистом русском языке крикнул:

– Не робей, дочка! Молодец, помогай отцу, а плёнку перемотать пустяк…

Иринка проглотила слёзы. Мигом взяла из рук отца катушку с злополучной плёнкой. Ловко, умело перемотала её, подала. И всё пошло своим чередом.


3

Поздно вечером Иринка с Иваном Васильевичем вернулась в гостиницу.

Утомлённые трудным днём, спать легли сразу. В середине номера стояли рядом две широченные кровати.

Перед тем как лечь, открыли окно. Сразу зашумел, загудел вокруг невидимый чужой город. Но шумел он так же, как их собственный. И огни в соседних окнах были похожие: в одном горел жёлтый, в другом оранжевый, в третьем голубой. Окна понемногу гасли. А на небе зажигались звёзды. Иринка смотрела и думала: звёзды всюду одинаковые? Она спросила:

– Папочка, вот ты говорил свой доклад. Про то, как летают в космос. Правильно?

– Ну, не совсем, – сонно ответил Иван Васильевич. – Тема моего доклада была значительно уже…

– Папочка, а зачем вообще летают в космос?

– Для того, например, – Иван Васильевич сладко зевнул, – чтобы узнать, какие лучи испускают солнце и звёзды. Когда полетят космические корабли с людьми, надо охранять их от этих лучей.

– А ещё зачем?

– Чтобы изучать метеориты, определять по ним, из чего сделаны другие планеты…

– А зачем открывать другие планеты? Вдруг там какая-нибудь очень интересная жизнь, да?

– Честно тебе сказать, девочка, – улыбнулся Иван Васильевич, – жизни интересней, чем на нашей планете, то есть на Земле, по-моему, нет нигде. Даже в космосе.

– А Земля большая?

– Очень.

– И на ней много-много разных стран?

– Конечно.

– А космос ещё больше?

– Ну… Наша Земля в нём как… как маковое зёрнышко!

Иринка съёжилась под одеялом.

– Знаешь что? – попросила она. – Побаюкай меня, пожалуйста. Когда я была маленькой, ты меня баюкал, я помню. Пел: «Не ложись на бочок, придёт серенький волчок…»

– Да что ты, маленькая? Что ты, моя рыбка? – Иван Васильевич повернулся к Иринке. – О чём загрустила?

– Нет, я не загрустила… – Иринка помолчала. – Просто подумала: у всех есть мамы. У Женьки, и даже здесь, у Божены. А у меня нету…

Иван Васильевич подвинулся к ней. Стал тихонько похлопывать рукой по одеялу, нескладно и неумело напевая: «Не ложись на бочок…» – до тех пор, пока Иринка не задышала ровно, не заснула.


4

На следующий день Боженина мама была выходная, и Иван Васильевич разрешил Иринке пойти вместе с ней и Боженой смотреть город.

Оказывается, очень интересно провести полдня с человеком, объясняясь только руками, глазами, ногами, даже носом.

У витрины большого магазина девочки постояли, и Иринка показала, какое ей хотелось бы платье – вон то, пышное, колоколом! Божена, хитренько сморщившись, нарядилась вон в ту шляпку – девочки зафыркали от восторга: до чего же здорово, дунешь – улетит!

У витрины игрушечного магазина покачали на руках понравившихся кукол, сварили на плите обед, выкупали дочек, покатали на колясках – всё руками, глазами.

Улицы в городе были не асфальтовые, а выложенные крупными чистыми камнями. Иринка показала, как по ним можно прыгать в классы. У большущего фонтана на площади побрызгались водой. А на красивом изогнутом мосту стали учить друг дружку считать фонари. Иринка протяжно говорила:

– Один, два, три…

Божена повторяла по-своему:

– Еден, два, трши…

Прохожих тоже было занятно встречать так: палец ко рту, молчок, замереть – значит, идёт строгий, важный, надо вести себя тихо, как мышки. Сделать вот такие глаза, надуть от смеха щёки, чуть что не лопнув, – ну и тётенька, гражданка, дама! Вся в каких-то свистящих оборках, и каблучки вроде карандашей. Всплеснуть руками, похлопать в ладоши – ай да собачонка, длинная, мохнатая, вроде гусеницы, глаз не видать!

Словом, бродить по городу молча получилось очень весело!

Потом зашли в музей. Это был уже настоящий сказочный дворец. Белую мраморную лестницу стерегли мрачные рыцари в латах, с мечами. Иринка даже испугалась, схватила Божену за руку.

– Кто они?

Божена весело заговорила что-то. Иринка не понимала. Она смотрела на закованного в железо великана снизу вверх почти с ужасом. Неужели раньше, давно, так одевались? Нет, это, наверно, стражник в броне, как танк, стерёг когда-то дворец. А вдруг он оживёт и поднимет тяжёлый меч? Выше на лестнице стоял второй такой же стражник… Боженина мама, улыбаясь, ждала, пока Иринка с опаской поднималась по ступенькам.

Залы музея распахивались перед девочками, как страницы книги. Свет из узорных окон рассыпался по паркету, дрожал в люстрах. В одном зале висели картины, в другом стояли высокие, ростом с человека, вазы или шкафы с расписной посудой…

Когда девочки устали, Боженина мама вывела их мимо тех же рыцарей в сад. Там росли розы, диковинные остролистые кусты и кусты маленькие, завитые, как пудельки. А изо рта мраморной рыбы на лужайке била струя воды.

У ворот музея в стеклянной будочке продавали цветы. Боженина мама посмотрела на свои часики, на Иринку и купила три букета. Один, из красных тюльпанов, она дала Иринке; второй, с оранжевыми, как огоньки, бутонами, – Божене. Третий, маленький, похожий на лесные фиалки, взяла себе.

Иринка моргнула Божене: «Теперь домой?» Но её мама повела девочек к остановке автобуса, они сели и поехали. Куда, ещё в новое место? Да, автобус остановился у строгих белых ворот. Иринка удивилась: за ними начиналось кладбище. У себя в городе они с Александрой Петровной один раз тоже ходили на кладбище.

Но Боженина мама привела сюда девочек, видно, не для того, чтобы смотреть могилы. Она всё шла главной аллеей, торжественно неся свой скромный букет в вытянутой руке. Потом, оглянувшись, поманила девочек. И теперь Иринка догадалась.

Хорошо видный издали среди густой зелени на высоком белом постаменте стоял советский воин.

Его можно было узнать сразу: он был в каске, в сапогах, с автоматом, в плащ-палатке. Сильной рукой солдат держал на плече маленькую, чем-то похожую на Божену девочку. Волосы у девочки развевались, развевался и край плащ-палатки…

Перед солдатом горел факел. Едва заметный сначала, но живой, упрямый, негасимый. Всё подножие факела было завалено цветами. Они лежали в громадных поникших букетах, в венках, просто так, стояли в банках с водой.

Иринка поняла: это памятник русскому солдату, помогавшему в войну освободить от врага землю Божены и её мамы!

А та строго и спокойно подвела девочек к факелу, и все трое тихо положили к ногам солдата свои букеты – алый из тюльпанов, зелёный с огоньками-бутонами и нежно-голубой, похожий на лесные фиалки…


5

А ещё через день Иринка получила-таки Женино письмо. Отца не было, он уехал на последнее заседание своего конгресса. Божена приоткрыла дверь. Пряча за спину руку, еле сдерживая смех, проговорила:

– Ирра, скочи!..

– Какие скочи? – удивилась Иринка.

– Тансуй…

Божена не вытерпела, замахала над головой голубым конвертом с марками и штемпелями. До чего же славная была девочка – узнала где-то о русском обычае плясать за письмо!

Иринка лихо отхватила что-то вроде казачка и в награду, подпрыгнув, получила конверт.

Письмо было от Александры Петровны. Коротков, в две строчки: «Посылаю полученное на Ирочкино имя. Дома всё в порядке».

А внутрь этой короткой записки был вложен второй, такой же голубой конверт. И в нём Женин рисунок…

Морща нос и лоб, расстелила Иринка на столе этот измызганный, в зелёных пятнах, замысловатый рисунок, на котором ясны были лишь два написанных печатными буквами слова: «Здравствуй, Ира!»

Что рисунок прислал Женька, сомнений не было. Но что значили таинственные, изображённые на рисунке квадратики и кружки? Божена молча стояла за спиной Иринки.

– Растяпа! – Голос у Иринки был сердитый, а глаза ликовали. – Хоть бы догадался буквы приделать!.. Ну, что это? Что это? А это?

Она возмущённо тыкала пальцем в кружок, в кляксу. Перевернула рисунок и вскрикнула:

– А-а, погоди, постой! Здесь что-то уже можно разобрать. Смотри, лошадь! Похожа на белую собаку, правда?.. Гау-гау! – Иринка полаяла для ясности. – Как ты считаешь?

Божена с любопытством нагнулась.

Да, нарисованное на листке страшилище, если бы не грива, напоминавшая бахрому от скатерти, могло сойти за собаку! К прямой ноге этой собаколошади прижался пучеглазый кот – его-то можно было узнать. Спина дугой, Хвост трубой. Рядом стояло второе страшилище, рогатое.

Иринка сказала взволнованно:

– Понимаешь, Боженочка, у меня дома есть друг, один мальчишка. – Она показала на себя, на Божену и зачем-то на пол. – Этого мальчишку зовут, как девочку, – Женя. Тебя – Божена, его – Женя!.. Мы с ним договорились, он нарисует мне письмо, пишет ещё плохо. Но я ничего здесь не понимаю! Ну, почему к лошади прилип этот несчастный кот? Почему?

И синие внимательные глаза Божены ответили:

«Я тоже ничего не понимаю. Ну, почему?..»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю