Текст книги "Полынь – сухие слёзы"
Автор книги: Анастасия Туманова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
У Устиньи дрогнуло лицо, дёрнулся по-мужски желвак на скуле.
– Кажись, не даром хлеб-то ем, – сквозь зубы сказала она. – Кажись, не у окошка день-деньской сижу. Меня выдашь – на ком пахать-то весной будешь?!
– Миром вспашем! – вскинулась и Агафья. – Уж заместо кобылы тебя не запрягу, небось! Да как же с тобой, дура, говорить-то, ежели ты счастья своего не разумеешь?! К Силиным пойдёшь – кажный день досыта есть будешь! И ты, и дети твои! Мало тебе, царевишна этакая?
– Мне у них кусок в горло не влезет, – угрюмо сказала Устя, отворачиваясь. – Но коль ты Прокопу Матвеичу обещала – так тому и быть. Я из твоей воли не выйду. Отдавай, матушка родная, в ножки поклонюсь…
– Да пожди ты, болван упрямый! – с сердцем вскричала Агафья. – Что ж ты, дура, думаешь, я тебе доли не желаю?! Да бог с тобой, сиди в девках! Дохни с голоду, на здоровье! Только чем тебе Антипка Силин не гож, скажи?! Никто дурного про парня не скажет, никакого озорства за ним не водится, в поле за семерых пашет, а ты!.. Тьфу, в кого уродилась только! Царя ждёшь? Ангела с небес? Самого Михайла-архангела?! Да ты рожу свою чёрную умой сначала, аспидка!!!
Если бы в горнице не было так темно, а Агафья не была так возмущена, она заметила бы, как смертно побледнело лицо дочери, как чуть слышно ахнула она. Но через мгновение, когда Агафья закончила свою гневную тираду, Устинья уже взяла себя в руки и негромко спросила:
– Так это… за Антипа ихнего, что ли, мне идти?..
– А ты за кого подумала? – недоверчиво посмотрела на неё мать. – У Афоньки ихнего невеста в Тришкине, Серёнька ещё малой. В женихах только Антипка да этот… чтоб он сдох… да кто ж за него пойдёт? А что ж, Антип тебе разве ничего не говорил?
Устя покачала головой. Агафья только пожала плечами. Чуть погодя устало, тихо сказала:
– Я, Устька, тебе вот что скажу: дурой не будь. Что ж я, по-твоему, сама молодая не была, не разумею ничего? Красоты-то у меня больше твоего было, а упрямства – втрое. Меня тятенька-покойник за Прокопа Силина отдать обещал… Так ведь я, дурында, на дыбы встала! Умру, кричала, а не пойду, в реку кинусь! И кинулась ведь! Насилу выловили! Тятенька меня опосля вожжами выпорол так, что месяц синяя ходила… а только всё едино я по-своему наладила! И за тятьку твоего вышла, будь он, проклятый, трижды… – Агафья осеклась, кинула быстрый виноватый взгляд на икону, шумно перевела дух. – А кабы ума у меня тогда поболе было… да не испугайся тятенька, что я всамделе грех над собой сотворю, да мать его не уговори, да барин не согласись… жила б я сейчас, как царица. И дети б мои сыты были, и бита я б не была, и нутро б с голодухи не крутило, и селезёнка не надорвана, и… – она не закончила, вдруг уронив лицо в ладони. До Устиньи донесся низкий, короткий звук, похожий на рычание.
– Ну-ну… вздумала, – растерянно сказала она, подходя к матери и садясь рядом. – Будет выть-то.
– Тебя, дуру, жалко, – не отнимая рук от лица, глухо сказала та. – Такая ж ты, как я, вся такая же. Я тебя не понуждаю, делай как знаешь… а коль матернино слово для тебя не пустяк, выходи за Антипа. Коль о себе думать не желаешь, про сестрёнок подумай. Авось с голоду не подохнут, не бросит Прокоп родню, не таков он… – и неожиданно тихо заплакала, скорчившись и уронив растрёпанную голову на колени. Устинья некоторое время молча смотрела на мать. Затем поднялась и вышла из избы.
На дворе стоял холод. Студёное, розовое от заката небо гасло на западе, покаркивали нахохленные вороны на вётлах. Устинья медленно дошла до сарая, где темнела воткнутая в сугроб лопата, вытащила было её, копнула снег… и замерла вдруг, словно подломленная, тяжело навалившись всем телом на черенок.
– Господи-и-и, вразуми… – хрипло, со стоном вырвалось у неё. Устя зажмурилась. Две слезинки выбежали из-под плотно сжатых век – и замёрзли, не долетев до земли, упав в сугроб крохотными льдинками.
На другой день уже всё Болотеево знало о том, что Устька Шадрина отхватила такого жениха, какого и не снилось самым достойным невестам в округе. На двор к Шадриным набилась толпа баб, требующих подробностей сговора, но Агафья решительно прогнала всех прочь, а до дочери допустила только Таньку. Та повисла на шее подруги с таким счастливым визгом, что заплаканная Устя, разбирающая на лавке скомканную серую кудель, скупо улыбнулась:
– Порося ты недорезанное, рыжее… Давай садись, помогай, покуда светло. Надо хоть на рульку холста напрясть успеть.
Тем же вечером Антип Силин валил в лесу сухие берёзы на дрова. Солнце, красное, дымное, уже падало за макушки заснеженных елей, вытягивая между стволами меркнущие языки света. Торопясь, Антип уже втаскивал на розвальни длинные лесины (ещё несколько с необрубленными сучьями лежали рядом на снегу), когда услышал приближающееся скрипение снега. Антип отпустил промёрзший берёзовый ствол, обернулся.
– А, Ефимка! – обрадовался он, увидев младшего брата с топором за поясом. – Вот это дело, что пришёл, я уж не поспеваю! Давай, сучья-то вон у тех берёзин руби, а я покуда погружу…
Ефим молчал. Сверху над его головой скакнула с ветки на ветку белка, осыпав парня снегом. Ефим выругался сквозь зубы, тряхнул головой. В упор, зло посмотрел на брата.
– Ты чего? – удивился Антип. – Стряслось что? Тятя тебя послал?
Ефим, не сводя с него взгляда, подошёл ближе и, к крайнему изумлению брата, вытащил из-за перепоясывавшей его верёвки топор.
– Рехнулся?.. – озадаченно спросил Антип. – Аль пьян?
– Ты на что Устьку себе выпросил? – сквозь зубы спросил Ефим, и в глазах его Антип увидел знакомый по кулачным боям страшный, сухой блеск. – Ты на что, сукин сын, промеж нас с ней встрял?!
– Чего?!. – опешил Антип. В тот же миг в волоске от его головы пролетел и воткнулся в ствол старой берёзы топор. Парень ошалело проводил его глазами – и пропустил первый удар кулаком. Охнув от боли, он упал в сугроб. Ефим, рыча, метнулся следом, но Антип уже пришёл в себя, путаясь в зипуне, вскочил на ноги, и через мгновение братья Силины, сцепившись, кубарем покатились по снегу.
В какой-то миг Антипу показалось, что ему пришёл конец. Ефим не был сильнее, но бил кулаками с таким остервенением, словно не шутя намеревался убить. Каким-то чудом Антипу удалось отшвырнуть его от себя в глубокий сугроб под елью и, пока Ефим барахтался в снегу, поднимаясь на ноги, – тряхнуть эту ель со всей мочи. С колючих ветвей пластами обрушился слежавшийся снег, засыпавший Ефима с ног до головы. Через мгновение Антип подоспел с кнутом и несколько раз с силой вытянул младшего брата по спине:
– Одурел?! Вожжами вязать мне тебя?! Убил бы ведь, иродово племя!.. Я те дам на живого человека топор подымать, анчихрист!!!
– Ну, сучье вымя, дай встать… – рычал Ефим, с перекошенным лицом вылезая из сугроба… но в это время из потемневшего леса, в котором давно погасли последние искры солнца, послышался долгий, пронзительный, тоскливый вой.
Антип замер с кнутом на замахе. Затем, с силой дёрнув брата за воротник, крикнул:
– Слыхал, дурень?! Волки! Живо поспешай, успеем, может, ещё!
Ефим молча вытер кровь с лица и кинулся к кобыле, которая мелко дрожала и косилась на тёмные ели. Обхватив её голову, он что-то зашептал в трепещущее лошадиное ухо, огладил холку, спину, похлопал по крупу. Антип тем временем торопливо закидывал в розвальни оба топора, верёвку и обрубленные тяжёлые сучья.
– Брось! – крикнул ему Ефим. – Налегке выедем!
– Надо будет – по дороге выкину! Зазря, что ль, полдня валил? – Антип подтолкнул розвальни сзади, озабоченно вслушиваясь в волчий вой. – Погоняй, вражья сила, скорей! Да небось – у меня, ежели чего, огонь есть, еловых веток наломаем, запалим!
– Пёс боится! – Ефим изо всей силы тянул за узду, выводя дрожащую кобылу на наезженную просеку. – Живо, живо, ластушка, пошла, не бойся… Я тебя, милушку, тут не брошу, только и ты мне пособи, идём-идём…
Уговаривать не пришлось: оказавшись на твёрдом насте, на знакомой дороге, испуганная кобыла припустила во всю мочь. Антипу и Ефиму пришлось бежать за санями, то и дело оглядываясь назад. Розвальни вынеслись в поле, когда волчий вой уже слышался со всех сторон, а несколько зелёных огоньков мелькали в кустах. Но на открытом месте волки отстали, и Антип, вспотевший и взъерошенный, забежал вперёд и дёрнул кобылу за узду, вынуждая перейти на шаг.
– Тпр-р, понесла, бабка, с перепугу, всё, всё… Полверсты до деревни-то, вон – шадринские окна уж горят… – осёкшись, он покосился на брата. Ефим молча шагал за розвальнями, придерживая сползающие лесины. Даже в темноте были видны набухающие синяки на его лице. Несколько минут братья шли по дороге молча.
– Головы у тебя нет, – наконец, поглядывая вперёд, на седые столбы дымков над крышами села, сказал Антип. – С чего ты взял, что я промеж вами влез? Кабы ты, остолоп, мне хоть слово сказал про вас с Устькой, – нешто б я сунулся? Что я, нехристь какой, брату дорогу переходить?!
Ефим молчал, не поднимая встрёпанной головы, бешено грыз берёзовую щепку.
– И коль у вас с ней сговор, – отчего тятя тебе её не сватал?
– Нету никакого сговора, – хрипло бросил Ефим. – Устька, она же… Она ж с посиделок бежит, когда я туда вхожу! Нипочём она за меня не пойдёт, и сватать нечего! Я ей и не говорил ни слова! И слушать бы не стала! Подступишься к игоше этой, как же…
Антип помолчал. Через минуту озадаченно спросил:
– Так за что ж ты мне тогда, анафема, рыло чистил?
Ефим не ответил. Впереди уже показалась деревенская околица; в темноте над крышами всплыла в небо белая, ущербная луна. Антип снова придержал кобылу, потянул узду, сворачивая к дому.
– Эка припозднились, чичас ещё тятя взгреет… Ты про волков-то ему молчи, смотри! – предупредил он, оглядываясь назад. Не дождавшись ответа, вполголоса сказал:
– Ты бы, братка, не дурил боле. С топором на людей кидаться – большого ума не надобно… только и прока никакого. Лучше найди час, подойди к Устинье. Ежели она с тобой согласится венчаться – я мешать не стану.
– Подойти?.. К Устьке-то? Мне? – со странным смешком переспросил Ефим, поворачиваясь к брату. Лунный свет бился в его сощуренных глазах. – Она ж думает, что я её тятьку уходил!
– А это… разве не ты его? – помедлив, спросил Антип. Ефим покачал головой. Невесело усмехнувшись, перекрестился:
– Вот тебе крест… Не я.
– А где ж ты был тогда? Ночью-то той? Мы с робятами без тебя гуляли!
– У бабы одной в Рассохине. У ней мужик в отхожих промыслах, с Покрова не показывался. Я обещался её не называть никому, чтоб люди мужу не болтнули.
Антип молча, растерянно поскрёб затылок. Ефим прошёл мимо, загремел воротами, отдирая примёрзшую створку. Антип, подойдя, взялся за перекладину, дёрнул – и створка со скрежетом подалась.
– Хочешь, я Устьке про то скажу? – спросил он, не глядя на брата. – Мне она, может, и поверит.
Ефим мотнул головой, отошёл, проваливаясь в снег, к розвальням, потянул кобылу за повод. Вместе с братом они разгрузили сани, побросав мёрзлые лесины у стены сарая, распрягли лошадь, и Ефим, взяв ветошь, начал осторожно обтирать ей потные бока. Антип принёс ведро воды, бухнул его перед лошадиной мордой и уже тронулся к дверям, когда его нагнали несколько тихих слов. Антип остановился, усмехнулся в темноте. Негромко сказал, не оборачиваясь:
– Бог простит, – и не спеша пошёл к дому.
Через две недели состоялся официальный свадебный сговор между двумя семьями: Устинья Шадрина была просватана за Антипа Силина. До конца зимы Прокоп не сказал пасынку ни слова. А когда снег сошёл и до пахоты остались считаные дни, он, подновляя вместе с Ефимом в конюшне борону, решительно объявил:
– Осенью, ежели с урожаем будем, и тебя, жеребца, женю. Хватит вам вольничать, наворочали уж делов… Антипка-то, как старший, первым окрутиться должон, а за ним и ты. Какую тебе надобно? Мне и Танька Фролова, и Наташка Очипкина – обои сгодятся, работницы добрые. За тобой они, как осы за мёдом, носятся, какую сватать?
– Хоть обеих враз, мне без вниманья, – мрачно отозвался Ефим. Его зелёные недобрые глаза смотрели через плечо отца в голубеющую ранним светом дверь конюшни.
– Ты мне не шути! – взорвался Прокоп. – Дошутился уж до смертного греха, отродье бесово! Последний раз спрошаю, собачий сын, – котору девку за тебя брать?!
– Какую сам знаешь. – Ефим не обернулся. – Тебе без разницы, а мне тем боле.
– Ну… – Прокоп яростно затёр бороду, скрывая растерянность. – Тады, на мой глаз, Татьяна лучше. Работать могёт, худого о ней люди не говорят, и язык не такой пакостный, как у Наташки-то… раздору в доме меньше будет. А что дура – тебе ж легше. От бабского ума гадости одни. Ну? Чего молчишь? Аль дитёв рыжих заводить не желаешь?
– Тебе моего слова надобно? – Ефим наконец перевёл тяжёлый взгляд на отца. – Сам выбирай, на какой тебе пахать сподручней будет.
– Тьфу, сатана, прости, господи… – сплюнул Прокоп, встал и вышел из конюшни, хлопнув дверью.
* * *
– Nicolas, не отвлекайтесь! Чем вы так заняты? Вы совсем меня не слышите!
Худенький темноглазый мальчик лет двенадцати, увлечённо следивший за запутавшейся в занавеске бабочкой, виновато обернулся:
– Простите, мадемуазель. Я… я нечаянно…
– Друг мой, вы совершенно одичали за лето! – строго сказала Вера. – Через неделю вам ехать в корпус, и…
– Но я ведь уже сдал экзамен! – обиженно возразил мальчик.
– Сданный экзамен – вовсе не повод немедленно выкинуть всё выученное из головы! В корпусе вам придётся сразу же приняться за учёбу, и учёбу нешуточную! Я знаю, что говорю, два моих брата окончили это заведение! Так что сделайте милость, вернитесь к диктанту! Итак: «Владимир, оставшись один, написал просьбу об отпуске, закурил трубку и погрузился в глубокие размышления. Раз-мыш-ле-ни-я…» Написали?
Коля Тоневицкий, подперев рукой щёку, прилежно скрипел пером. В ожидании, пока её ученик допишет фразу из «Дубровского», Вера остановилась у раскрытого настежь окна, из которого открывался прекрасный вид на гладкое, как зеркало, озеро. Прямо под окном росла огромная старая липа, заглядывающая ветвями почти в самую комнату. Листья липы уже тронуты были ранней желтизной, особенно ярко выделявшейся на фоне прозрачно-синего неба, в котором бесшумно носились стрижи. Со стороны деревни послышался сиплый крик петуха, по озеру прошла лёгкая рябь, и Вера, глубоко вдохнув свежий, чуть прохладный воздух, в который раз подумала – как же здесь хорошо… Стояли последние летние дни, всё ещё тёплые и ясные, но уже короткие, с холодными росами, с густыми, низкими туманами, которые словно снятым молоком обволакивали по вечерам большую усадьбу. В окрестных полях кипела страда, вовсю шла уборка ржи, крестьяне даже не возвращались в деревни на ночлег, а ночью работа стихала лишь на четыре-пять часов, чтобы ещё затемно возобновиться вновь. Князь Тоневицкий, которому принадлежали в уезде обширные угодья пахотной земли, несколько лесов, восемь деревень, три больших села и шесть тысяч душ, назначал своим крепостным барщину два-три дня в неделю, и крестьяне благословляли судьбу за «доброго барина».
Это место нашлось для Веры три года назад, совсем неожиданно для неё, когда дети графов Соловиных с блеском поступили в учебные заведения, и их гувернантке стало нечего делать в Подольске. С восторженным рекомендательным письмом от графини Вера вернулась в Москву, в дом матери, с твёрдым намерением сразу же искать нового места с хорошим жалованьем: рекомендации Соловиной могли весьма этому способствовать.
У матери гостила дальняя родственница: небогатая помещица из Смоленской губернии, Протвина Раиса Алексеевна. Эта дама с уже увядшим, но ещё хранящим следы прежней красоты лицом уже много лет не снимала траур по погибшему жениху. Тот был убит во время подавления варшавского бунта в 1831 году, и сражённая горем девятнадцатилетняя девушка поклялась навеки хранить о нём память. Замуж Протвина действительно так и не вышла и жила одна в своём крошечном имении в Гжатском уезде. С Иверзневой, своей троюродной кузиной, они были очень дружны, переписывались и ежегодно ездили друг к дружке в гости.
– Верочка, Верочка, да какая же ты стала взрослая! И красивая! – обрадовалась Раиса Алексеевна, увидев дочь кузины. – Господи, зачем же ты не выходишь замуж?! Ещё год-два – и поздно будет, тебе ведь уже двадцать лет! Девичий-то век короткий, портимся мы быстро! Посмотри вот на меня, сущий гриб сушёный, а ведь покрасивей тебя гляделась!
– Ну уж и покрасивей, мать моя! – ревниво заспорила Марья Андреевна. – Хоть и хороша ты была, а не лучше Верочки! Нос твой утиный завсегда тебе парад портил!
Вера, которой подобные разговоры надоели хуже горькой редьки, только улыбнулась, пожала плечами и села за стол завтракать. К счастью, от неё не требовалось поддерживать разговор: Протвина сама тараторила без устали, пересказывая кузине уездные сплетни, перемывая кости общим знакомым и взахлёб пересказывая подробности жизни соседей.
– … и вообрази, дорогая, от этих Тоневицких сбежала без оглядки уже третья гувернантка! Просто страсть, до чего они у них не задерживаются!
Услышав слово «гувернантка», Вера повернулась к столу. Протвина, не заметив этого, увлечённо продолжала:
– И, казалось бы, такие почтенные люди, князь Станислав Георгиевич – прекрасный человек, весь уезд его обожает, он ведь предводителем у нас, и имение Бобовины огромное, и он – всё сам, управителям не доверяет… и правильно, душа моя, делает, ведь воры же все до одного! И так его жаль, бедняжку… Жена безнадёжно больна, уже много лет всё ездит по водам да заграницам, в Бобовинах почти не показывается… А ведь какая красавица была, ты её должна помнить, урождённая Гранчинская!
Обе дамы с воодушевлением принялись спорить, та ли это Гранчинская, которая была представлена Марье Андреевне на балу в Дворянском собрании перед самой войной с турками, или та, которая сбежала с женихом из отчего дома против воли родителей и венчалась в польской церкви. Вера с досадой слушала их перебранку, ожидая, когда же разговор вновь повернётся к незадачливым гувернанткам у Тоневицких.
– Ну так вот, милая, поскольку жена всё время в Италии да в Виши, то и дети на отце, а когда же несчастному Станиславу Георгиевичу ими заниматься? Князь берёт им гувернанток, и ни одна дольше месяца не выдерживает! С мальчишками просто сладу нет никакого, воистину – без матери растут… Старшему давно пора в корпус, а у него одна забава – гонять голубей! И характер каторжный – невесть в кого! Занимается мальчиками какой-то старик из дворовых, а чему же он может их научить, коли сам неграмотен? Девочка очень хороша собой, но и до неё никому нет дела. Князь просто в отчаянии, – ведь надо же, в самом деле, что-то делать! Вот перед самым отъездом в Москву я с ним виделась… так никого по сей день и не нашёл! Уж обещает сто рублей в месяц жалованья, ведь какие деньги огромные! – и то никто нейдёт из знакомых, уж наслышаны…
– Сто рублей? – не выдержала Вера, против всех правил хорошего тона вмешавшись в разговор старших. – Но это в самом деле много!
– Эк загорелась Верочка-то! – улыбнулась Протвина. – Может, захочешь взяться? Так я отпишу князю…
– Позволь, но это же далеко! – заволновалась Марья Андреевна. – Вера, не смей и думать! Я тебя насилу отпустила в Подольск к своим добрым знакомым, а тут – в такую даль, в Смоленскую губернию, невесть к кому!.. Бог знает, что там за дом, если гувернантки не держатся!
Но тут Раиса Алексеевна обиделась:
– Позволю заметить тебе, душенька моя, очень известный и почтенный дом! Всё же Тоневицкий – предводитель дворянства, а не какой-нибудь затрапезный корнет в отставке! У него лучшее имение в губернии! И он мой очень-очень хороший и давний знакомый, прекрасный, светский человек!
– Но… ты ведь говоришь, жены всегда нет дома? – волновалась Иверзнева. – Как же я отпущу Верочку в дом к одинокому мужчине, это ведь неприлично, что будет с её репутацией?
– Маша, там с ним живут его сёстры-девицы! И эскадрон приживалок у каждой! – По лицу Протвиной видно было, что её внезапная идея ей чрезвычайно нравится. – По-моему, ты зря раскудахталась, душа моя… Если уж у тебя Вера так самостоятельна, что сама зарабатывает на жизнь, то у Тоневицкого в самом деле ей будет хорошее место.
– Чего ж хорошего, коли никто не усиживается? – упорствовала Марья Андреевна.
– Дуры неграмотные, оттого и не усиживаются! – убеждённо сказала Протвина. – Два слова по-французски в институте выучат да думают, что уж записные гувернантки! А наша Верочка разве такова? Три языка, да грамматика, да истории с географией сама обучилась по книгам, да музыка на фортепьяно… И рекомендации такие чудесные! Этаких гувернанток сейчас с руками рвут! И кроме того, моё Смородинное всего в двух верстах от Тоневицкого! Верочка всегда сможет послать ко мне человека или зайти сама и рассказать, как ей служится! В крайнем случае, просто соберёт вещи, и я на своих лошадях отправлю её к тебе в Москву! По-моему, Маша, стоит попытаться.
– По-моему, тоже, – решительно сказала Вера.
Так и вышло, что полмесяца спустя Вера Иверзнева стояла в просторном, светлом, заваленном книгами и бумагами кабинете князя Тоневицкого перед хозяином – высоким человеком лет сорока с холодно глядящими на неё из-под пшеничных бровей синими глазами. Предложив Вере сесть и любезно сообщив, что его соседка, госпожа Протвина, дала мадемуазель Иверзневой самую лестную характеристику, князь взял её рекомендательные письма и, сев за массивный, крытый зелёным сукном стол, начал внимательно читать их. Вера молча ждала, рассматривая тёмное от полевого загара, с резкими чертами и квадратным подбородком лицо Тоневицкого, силясь вспомнить, кого оно ей напоминает. Тоневицкий дочитывал последнее письмо, когда Вера, наконец, сообразила, что такая же суровая, жёстко очерченная физиономия, хоть и обросшая внушительной бородой, была у их институтского швейцара Порфирия, и чудом сдержала смешок. Но губы её всё же дрогнули в улыбке, и князь, подняв глаза от письма, пристально посмотрел на неё.
– Что ж, мадемуазель Иверзнева, рекомендации ваши просто блестящи. С графом и графиней Соловиными я имею честь быть знакомым, и коли графиня так аттестует вас, – значит, вы действительно того стоите. Но… признаться, я не предполагал, что вы так молоды. Вы уверены в своих силах?
– Безусловно, ваше сиятельство, – со всей возможной твёрдостью сказала Вера, хотя лёгкий холодок всё же скользнул по спине. Её замешательство усилилось ещё и тем, что, говоря, Тоневицкий не спускал с неё глаз.
– Сколько вам лет, Вера Николаевна? – неожиданно спросил он. – Двадцать два?
– Двадцать, ваше сиятельство.
– Ещё того лучше… Зачем же вы пошли в гувернантки? – Тоневицкий по-прежнему не улыбался. – Вы могли бы просто выйти замуж… Не думаю, что для вас в этом было бы затруднение.
Вера пристально посмотрела на него, но ни тени игривой скабрезности не было ни в спокойном тоне князя, ни в его холодном взгляде, и это её успокоило. Как можно твёрже девушка сказала:
– Моя семья весьма бедна, ваше сиятельство, и покойный отец не оставил нам большого состояния. Я бесконечно благодарна матушке за то, что она позволила мне выучиться и самой обеспечивать себя. Мой труд мне нисколько не в тягость. Напротив, я рада, что не сижу на шее у матушки или братьев и могу приносить пользу.
– Как вы странно рассуждаете, дитя моё, – помолчав, заметил князь, и Вера, испугавшись, что ей могут отказать от места, добавила:
– Но ведь таких, как я, много, не так ли?
– Пожалуй, – согласился Тоневицкий. – Но не все довольны таким своим положением. Впрочем, это неважно, вернёмся к вашим обязанностям. С Аннет, я думаю, забот у вас не будет, она послушная девочка. Может быть, излишне живая, немного капризная, но сердце у неё доброе. Теперь вот пошла мода учить зачем-то и девочек… Я в этом большой нужды не вижу, приданым моя Аннет, слава богу, не обижена, так что всего понемногу, французский, рисование, музыка – и довольно будет с неё. Думаю, и Коля вам мигрени не сделает. Он непоседлив, правда, невнимателен, но это для девятилетнего мальчика не грех: справитесь, думаю. А вот с Сергеем придётся помучиться. Видимо, тут я сам виноват: слишком много было дел, и с хозяйством, и с общественными обязанностями… Я не занимался его образованием. Должен, к стыду своему, признаться, что мальчишек у меня Митрич воспитывает… Это мой крепостной, я его как приставил к Сергею десять лет назад, так всё до сих пор и остаётся. И Коля тоже всё время с ними. Так что, думаю, будет лучше, если мальчики будут заниматься вместе.
– Но у ваших сыновей, кажется, три года разницы в возрасте? – удивилась Вера.
– Вы сами убедитесь, что это не имеет значения: оба болваны. – Князь встал из-за стола, и Вера вынуждена была подняться тоже. – Сейчас ступайте с Прасковьей, она покажет вам вашу с Аннет комнату, располагайтесь, через час будем обедать, после сходите прогуляйтесь… А с завтрашнего дня и приступайте с богом.
Комната, в которой Вера должна была жить вместе со своей подопечной, оказалась достаточно просторной, с большими окнами и вмещала в себя фортепьяно, круглый стол, комод и две кровати без всякого впечатления тесноты. Восьмилетняя Аннет, действительно очень живая и болтливая синеглазая девчушка с немного большим ртом и непослушными, выбивающимися из лент кудряшками, понравилась Вере, и она почувствовала, что особенных хлопот с этой малышкой не будет. Мальчики не пришли обедать, и Вере не удалось их увидеть. После обеда они с Аннет отправились гулять: юная княжна непременно хотела показать новой мадемуазель свои Бобовины.
Вера, до сих пор никогда не жившая подолгу в деревне, была поражена открывшейся ей красотой имения Тоневицких. Вокруг усадьбы раскинулись зелёные пологие холмы, между которыми, словно в чаше, лежало сверкающее под солнцем озеро. За холмами шумели сквозные, полные света и узорных теней берёзовые рощи, в густой траве которых целыми семействами торчали грибы. Обширный приусадебный парк с дубовыми и липовыми прохладными аллеями, цветники и клумбы, где с утра до ночи возились крепостные садовники, радовал глаз. Аннет, без устали стрекоча и поминутно восхищаясь то красотой Веры, то её словами, то тем, как она смеётся или поправляет шляпу, тащила свою гувернантку всё в новые и новые места. Был ей с гордостью продемонстрирован и знаменитый Митрич: высокий, с мощными плечами и растрёпанной седой бородой старик ладил на скотном дворе новую тележную ось. Аннет весело подозвала его, косясь при этом на ворох сена в глубине сарая, где явно кто-то прятался. Подозревая, что это и есть Митричевы воспитанники, молодые князья Тоневицкие, Вера всё же сделала вид, что ничего не заметила, и протянула руку неспешно подошедшему старику:
– Здравствуйте.
Старик недоуменно осмотрелся, словно ища ещё кого-то рядом с собой; затем вытер испачканную дёгтем руку о штаны и, осторожно сжимая Верины пальцы, усмехнулся:
– Здравствуй, барышня. Я ведь вроде один… Кому ж это «вы» говорено?
– Прости, я так привыкла, – слегка смутилась Вера. – Ну, коли мы на «ты», то так и лучше.
– Поутру приехала? – вежливо поинтересовался старик. – Тяжкая дорога была? Хорошо ль здесь у нас?
– Добралась отлично, с вашей соседкой Раисой Алексеевной. И здесь мне очень нравится. – Вера улыбнулась старику, чуть скосив глаза в сторону сарая. Митрич проследил за её взглядом, и в его бороде мелькнула хмурая улыбка.
– Я вижу, ты работаешь, Митрич, не буду тебя занимать надолго. Мы ведь ещё увидимся.
– Беспременно увидимся, барышня, – заверил Митрич. – Ежели в горнице что починить надобно, аль печь дымит, аль ещё какое неподобие – сейчас за мной посылайте, налажу.
– Спасибо, я так и сделаю. Идёмте, Аннет.
Домой учительница и ученица вернулись уже в сумерках, весьма довольные друг дружкой и так уставшие, что едва сумели выпить чаю, из последних сил помолились на сон грядущий и рухнули в постели.
Вера была уверена, что после целого дня, проведённого на свежем воздухе, она сразу же уснёт без задних ног. Но сон не шёл и не шёл; в окно, загадочно глядя сквозь кисею занавески, светила луна, в кустах сирени посвистывал соловей. Слушая его, Вера думала о Никите, о том, что за три года их разлуки он так и не написал ей ни одного письма, хотя и обещал… Вера, впрочем, знала, что этот неразговорчивый, нелюдимый юноша, светлые глаза которого всегда были устремлены на неё, никогда не напишет ей – точно так же, как он никогда не заговаривал с ней, если она сама не спрашивала его о чём-то, не улыбался, если не смеялась она, и даже не приглашал её танцевать, если она сама в шутку не брала его за руку и не тащила на паркет. Миша, который слал сестре письма каждую неделю, писал о том, что Закатов служит в кавалерийском полку под Малоярославцем, на хорошем счету у начальства, сумел расположить к себе полковника – страстного лошадника и, кажется, вполне доволен службой, но скучает.
«Написала бы ты ему сама, Верка, право! – ехидничал Миша в письме. – Я уверен, что он дохнет с тоски по тебе, а написать не смеет, потому что вот таким уродился иноком смиренным, всё думает, что ноги твоей недостоин. Я его, дикаря, как говорит наша Егоровна, «наскрозь зрю», недаром пять лет провели бок о бок в корпусе! Он меня в каждом письме с невероятной осторожностью спрашивает, не вышла ли Вера Николаевна замуж! Как будто кто-то рискнёт на тебе, синейшем чулке, жениться, кроме него! Успокой ты его, разнесчастного, сделай милосердное дело хоть раз в жизни, жестокая!»
В ответном письме Вера выругала брата за то, что он вмешивается в её судьбу, не имея на это никакого права, но в глубине души знала, что её чуткий, внимательный к чужому сердцу братец кругом прав. «Вот приехать бы к Никите в Малоярославец как снег на голову, – что бы он сделал?!.» – вдруг подумалось Вере, и, представив себе такой кунштюк, она чуть не рассмеялась вслух. Потом вздохнула, подумала о том, что теперь по меньшей мере целый год у неё не будет возможности поехать и повеситься на шею Закатову, улыбнулась лунному пятну в окне и наконец уснула.
На следующее утро Вера бодро вошла в классную комнату, где её должны были ждать братья Тоневицкие. За большим, старым, с содранной местами полировкой столом сидели два насупленных, взъерошенных и очень небрежно одетых мальчика. У старшего в сильно отросших тёмно-пепельных волосах запуталась солома, рукав домашней полотняной курточки был испачкан землёй и травой, синие глаза с жёсткого «отцовского» лица смотрели на гувернантку недоверчиво и с вызовом. Младший мальчик с нежным и красивым, большеротым, как у Аннет, личиком и вовсе был заплакан; то и дело он с испугом оглядывался на угол комнаты, где в кресле с высокой «вольтеровской» спинкой восседал князь Тоневицкий в ночных туфлях и шлафроке. Веру этот утренний вид отца семейства привёл в некоторое замешательство, но князь, судя по всему, чувствовал себя весьма непринуждённо.
