Текст книги "Сага о князе Гривальде (СИ)"

Автор книги: Анастасия Эльберг

– Какая тебе разница? – В голосе Изабель появились раздраженные нотки. – Шел бы ты спать! Твоя любовь тебя совсем измучила – уснешь за ступкой у твоего аптекаря, и он выставит тебя на улицу.

Себастьян вспыхнул.

– Смотри, как бы твоя любовь не усыпила тебя навсегда !

– Ревнуешь?

Он задул свечу и поставил ее на стол.

– Какая же ты дурочка, Изабель, Великая Тьма тебя разбери.

– Что-что? – удивилась та.

– Да ничего. Спокойной ночи.

Часть десятая

– Здравствуй, девочка. Чем я могу тебе помочь?

Изабель вздрогнула, отвлекаясь от мыслей, и только сейчас поняла, что каким-то непостижимым образом оказалась в лавке трав и пряностей. Как же глубоко она задумалась, что даже не осознавала, куда идет?.. И, похоже, даже забыла, что ей нужно… зачем она сюда пришла? Разве Грете нужны были травы или специи? Кажется, она ничего такого ей не говорила…

Хозяйка магазина, сидевшая на небольшом стульчике за прилавком, тем временем внимательно изучала посетительницу и перебирала в пальцах висевший на шее кулон. Эту женщину в городе знал каждый. Ее звали Лора, она всегда была очень мила с покупателями (пусть и несколько фамильярна). А еще она была настоящей красавицей! Изабель еще никогда не видела таких красивых женщин. Длинные, до пояса, и густые темно-каштановые волосы, большие ярко-зеленые глаза с пышными ресницами, чистая, гладкая и нежная кожа – почему-то внимание привлекали, прежде всего, ее белые руки с длинными тонкими пальцами.

Лора была невысокой – одного с Изабель роста – и миниатюрной, и носила, как выражалась Грета, подтверждавшие ее нехорошую славу вещи. Сегодня хозяйка магазина нарядилась в платье из нежно-розовой легкой (и почти прозрачной…) материи, перехваченное под грудью тонким поясом и закрепленное на плечах крохотными пряжками. Ее сущность можно было выразить одним словом: обещание . Подумав об этом, Изабель смутилась. Интересно, что сказала бы Грета, узнай она, что приснилось ей сегодня? Теперь поцелуй князя казался невинным пожатием руки…

Лоре надоело ждать момента, когда потенциальная покупательница ответит или подойдет – и она подошла сама. Обуви на ней не было – сандалии остались стоять в углу. Теперь они находились очень близко, и Изабель зачем-то осторожно потянула носом воздух: от Лоры едва ощутимо пахло чем-то сладковатым и терпким. Хозяйка магазина тепло улыбалась ей – так, будто они были хорошими подругами.

– Знаю, что тревожит тебя. – Теперь она говорила другим тоном – тихо и вкрадчиво. – И знаю, что у твоей беды есть имя . Назовешь его? Это останется между нами.

Лора нежно взяла ее за подбородок. Из ярко-зеленых глаза ее удивительным образом превратились в темные, какие-то… болотные . Ох как жаль было Изабель того, кто лишь только поймает ее взгляд. Он навсегда увязнет в этой трясине. И никто не поможет ему выбраться.

– Кем бы он ни был, это особенный мужчина, – продолжила Лора. – Твой выбор мог пасть только на кого-то особенного.

Изабель почувствовала, что у нее пересохли губы – так, будто она долго о чем-то рассказывала, почти не переводя дыхания. Ей хотелось отвести глаза… или не хотелось? Кем бы ни была эта женщина – это существо – но она могла ей помочь. Она хотела ей помочь. Правда, причина этого оставалась для Изабель загадкой.

– Князь Гривальд .

Лора сказала эти два слова уверенным тоном и сопроводила их коротким кивком. У Изабель перехватило дыхание.

– Ты можешь думать о чем и о ком угодно, – пояснила себя хозяйка. – Хоть о десятерых мужчинах сразу. Яслышу твое сердце . Этого хватает. Идем-ка.

Лора взяла Изабель за руку и повела куда-то вглубь лавки. Помещение казалось маленьким, но внутри обнаружилась комната с низким потолком. Большой серебряный канделябр, притулившийся в углу, разгонял мрак. Тут пахло сандаловым деревом, эвкалиптом и еще какими-то незнакомыми Изабель травами и маслами, а мебель состояла из большого, в человеческий рост, зеркала, невысокого стола и двух кресел. По стенам разместились длинные ряды полок – тут, в темноте, Лора хранила свои товары.

– Раздевайся, – скомандовала она.

Изабель в нерешительности обернулась, ища глазами собеседницу, но Лора была занята. Она держала в руках бутылочку из прозрачного стекла – судя по запаху, там была какая-то крепкая травяная настойка – и выливала ее содержимое в стоявший на столе стакан с вином. Выливала осторожно, считая каждую каплю. Изабель следила за ее действиями как завороженная. В чуть розоватой жидкости плавали ветки с крохотными голубыми и белыми цветами. Колдовство – да и только…

– Не бойся.

Изабель помедлила еще пару секунд, а потом сняла платье, аккуратно сложила его на стуле и оглядела свое отражение в зеркале. Лора подошла к ней, держа в руках вино.

– Выпей, – сказала она и отдала стакан девушке.

– Что это? – спросила та с опаской.

– То, что все так стараются спрятать под одеждой, масками и манерами. Твоя истинная сущность. Женщина. Это дар Великого Бога . Воспользуйся им. Дай ей свободу.

– Великого… какого бога?..

Лора сделала пригласительный жест.

– Смелее, – подбодрила она. – Пей.

Незнакомых вкусовых ноток в вине Изабель не почувствовала, но стоило ей вернуть стакан Лоре – и голова у нее закружилась, а сердце забилось чаще. Она прижала руку к груди, пытаясь успокоить дыхание, снова посмотрела в глаза своему отражению… и поняла, что видит перед собой совсем не наивную девушку, а кого-то другого. Совсем взрослую женщину. И комплимент «красивая» в ее адрес был бы самым банальным на свете. «Богиня»? Это нравилось ей больше.

– Как вы это сделали? – недоумевающе – и до сих пор недоверчиво – протянула Изабель, ощупывая себя и боясь проснуться. – Вы что, колдунья?

– Нет, дурочка. Я –вакханка . А колдунья смотрит на тебя из зеркала.

– Ах. – Изабель потрепала волосы. – Но ведь… это не я!

Лора развернула ее к себе и оценивающе оглядела.

– И давно ты видела в зеркале чужих людей?

– Я совсем не такая…

– Почти все так думают. Люди боятся сойти с ума. Боятся – и хотят . – Изабель вздрогнула, почувствовав, как рука Лоры легла ей на грудь – и ее сердце, уже успокоившееся, снова забилось чаще под горячей ладонью. – Ты слышишь его, Изабель? Знаешь, сколько смертных и бессмертных живут и делают вид, что оно мертво и холодно? Они боятся, потому что чувствуют: стоит кому-то однажды разбудить его – и уже ничто не заставит его снова замолчать.

Откуда вы знаете мое имя, хотела спросить Изабель – но у нее не получилось издать ни звука.

– Великий Бог дал особо чуткие уши тем, кто слышит голос твоего сердца. И, как бы ты ни старалась, рано или поздно судьба сведет вас вместе. Уже свела. Не отворачивайся от него только потому, что он не похож на тебя. Он слышит твое сердце, хотя вас разделяет пропасть. А что слышишь ты ?

– Ах, – повторила Изабель, не зная, что тут еще можно сказать.

Лора поставила пустой стакан на стол и подала девушке платье.

– Иди, детка, – сказала она, погладив Изабель по щеке. – Я буду молиться о тебе. Твое счастье совсем рядом. Но я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.

– Что?

– Больше не держи глаза закрытыми. Как бы страшно тебе ни было. Никогда .

Часть одиннадцатая

Я оставил замок в предвечерних сумерках – в такой час Виргиния еще не просыпалась и не вышла бы, а, значит, не пошла бы следом. Нофар, удивленный моим ранним появлением, предложил подождать – он хотел запрячь коня – но я решил прогуляться пешком и в человеческом темпе. До ворот города я шел быстрым шагом, а потом сменил его на неспешный прогулочный. Конечно, можно было обойти кругом, но встречаться со стаей живших неподалеку оборотней мне не хотелось – уж очень много они шумели. Кроме того, долгий путь располагал к размышлениям. А мне было над чем подумать.

Жители города суетились, торопясь вернуться домой и закрыть окна и двери, спасаясь от приносившей опасности темноты. В такой обстановке никто не обратил бы на меня внимания даже в том случае, если бы мое лицо не было спрятано ото всех под широким капюшоном плаща. Я никогда не покидал замка без него, даже если уезжал глубокой ночью. В предзакатные часы, я прятался от непрямых солнечных лучей – до сих пор, хотя знал, что они могут причинить мне только душевный дискомфорт, пробудить смутный, дремавший где-то глубоко внутри страх любого вампира. А в темноте я не поднимал капюшон потому, что не любил, когда меня разглядывают. Темные существа учуяли бы все, что нужно, несмотря на маскарад, а взгляды людей мне были неприятны. Я никогда не любил внимание, а уж человеческое внимание… что сказать? Люди для меня являются едой – такова моя природа. Какие эмоции они испытывают, глядя в глаза курице, которую собираются убить и зажарить, а потом съесть?..

Хотя, если подумать, во всем этом была определенная доля лжи. В каждом вампире, даже самом древнем в двух мирах, спит – пусть и крепко – человек. Иногда он открывает глаза, поднимает голову – и мы чувствуем присутствие чего-то чужого и одновременно близкого и родного: внутреннее прикосновение существа, которое умерло (должно было умереть?..) в момент нашего обращения. Что мы ощущаем? Сострадание. Если бы оно было свойственно вампирам, они бы умерли от голода, потому что не прикасались бы к людям. Дружескую привязанность. Все вампиры – потенциальные противники, потому что в любой момент могут вступить в схватку за еду. Дружить с другими темными существами? Это невозможно. Мы живем в одном мире, но настолько разные, что нас разделяет не просто пропасть – целая Вселенная. У меня не может быть ничего общего ни с оборотнями, ни с эльфами, ни с феями, ни с вакханками, ни с кем бы то ни было еще. Только связи, основанные на взаимной выгоде. Что еще может испытывать вампир, когда в нем просыпается человек? Любовь!

Во имя всех темных богов, любовь! Вот оно, чувство, присущее исключительно человеку. Обращенное темное существо любит своего создателя (если знает его, конечно же). Любит абсолютной, похожей на помешательство, любовью, вопреки всему – любит даже тогда, когда создатель плохо обходится с ним или отпускает его. Ни один смертный не способен постичь это чувство. Мы можем любить нам подобных – объединяемся с разными целями, и нами движет, скорее, долг и чувство ответственности. Полюбить может только человек – но никак не темное существо. И объектом его любви – такой любви – может стать только ему подобный.

У меня никто не спрашивал, хочу ли я получить темную жизнь. Отец сделал выбор за меня – и не мне рассуждать о том, правильно ли он поступил, вмешавшись в мою судьбу. Что бы выбрал я, если бы мне предоставили такую возможность? Остался бы я человеком? Кто знает… но часть меня им осталась. А если нет, то почему я тянусь к людям? Почему не могу заставить эти чувства уйти в глубину и усыпить их? Будь на моем месте кто-нибудь другой, он бы безропотно подчинился воле отца и отдал бы свое сердце женщине из другого клана – это предписывал единственному сыну главного вампира его долг. Но холод, один лишь холод я видел в красавице Лотте, хотя любой из моих братьев почел бы за честь разделить с ней вечную жизнь.

А потом я увидел Виргинию. Я помню тот день – она возвращалась верхом с поздней прогулки, и мы случайно встретились на дороге, ведущей к городу. О чем я думал? О чем думала она? Что я почувствовал в тот момент? То, что никогда бы не почувствовал к Лотте, проведи мы рядом хоть пять тысяч лет. И что же я сделал? Испугался того, что Виргиния будет болеть и стареть, что она умрет. И сделал ей предложение, от которого не отказался бы ни один смертный: могущество и бессмертие в обмен на невозможность существовать под лучами солнца и отказ от привычной людям пищи. Я своими руками превратил ее в существо, которым являлся сам – и которое ненавидел за невозможность испытывать чувства. Стоит ли удивляться, что все повернулось именно так?

Тихий голос внутри предательски шептал мне: подожди, ты не знаешь, что ожидает вас впереди. Все изменится, она многое поймет, не отталкивай ее – ведь ты сам не потрудился научить ее тому, чему следовало научить. Ей недавно исполнился век – она еще ребенок, ты сам был ребенком, ты знаешь, каково это. Но я не умею ждать . Или умел – но это было давно, в той жизни, которой меня триста лет назад лишил кинжал одного из разбойников, а мой отец завершил начатое. Как долго обращенные в сознательном возрасте существа помнят отрезок человеческой жизни? Я уже почти забыл его.

Не помнил вкуса хлеба – теперь у него был другой вкус, если мне приходилось угощаться – не помнил вкуса вина. Наверное, когда-то я любил ощущение тепла солнечных лучей на коже, но сейчас мысль об этом вызывала во мне животный ужас. Я забыл все лица, которые когда-то были мне дороги – думаю, забыл бы и мать с отцом, если бы не смотрел на их портреты каждый день. И Великая Тьма видит – порой мне хотелось вырвать из себя и этот крошечный островок души, в котором глубоко подо льдом до сих пор жил человек. Может, Морана тогда была права, и все дело в том, что я еще молод?.. Но сколько нужно прожить для того, чтобы твое сердце превратилась в камень? Пятьсот лет? Тысячу лет?

– Мой князь.

Мне понадобилось несколько секунд для того, чтобы вернуться к реальности и осознать, что я стою посреди улицы, не решаясь двинуться. Из всех здешних домов меня – какая ирония! – угораздило остановиться перед домом священника. И отсюда я меньше всего ожидал услышать этот голос – знакомый голос, который я предпочел бы забыть.

– Мой князь сегодня молчалив. Но, наверное, бунтарка и изгнанница не сможет постичь всю глубину его печали, так что он не посвятит ее в подробности.

Морана стояла на крыльце дома, прислонившись к косяку и сложив руки на груди. Первое, что бросилось мне в глаза – она коротко подстригла волосы. Я привык видеть ее с длинными, тяжелыми темно-каштановыми локонами, которые она редко заплетала в какое-то подобие прически, хотя тщательно за ними ухаживала. Что до мужского костюма – это меня не удивило. Наоборот, теперь ее образ казался мне целостным. Платья, от простых до самых изысканных, неизменно шли ей, но я не мог отделаться от мысли, что в них она чувствует себя неуютно.

– Я… я… – Что я мог сказать, черт возьми? Сказать, что рад ее видеть? Это было бы самой гнусной ложью в двух мирах. – Какой сюрприз. Я не знал, что ты живешь здесь. И как давно?

– Что значит время в контексте вечности, мой князь? Времени нет… есть только она. Память. О тех, кто причинил нам боль, например. Их мы помним дольше всего. Это держит нас на плаву. Прости, я так и не нашла времени для того, чтобы заглянуть к тебе. И опасалась, что буду неугодна княгине Виргинии, и она, чего доброго, выставит твою старую подругу вон…

– Я не знаю, что тебе сказать.

Она выпрямилась и посмотрела на меня – привычная манера Мораны разглядывать собеседника в упор. Для нее будто не существовало понятий о разнице в статусах – даже с отцом она всегда разговаривала как с равным – но ее взгляд изменился. Что в нем появилось? Боль? Нет, в нем не было боли. Только какая-то совсем взрослая тяжесть и осознание . А еще что-то чужое и слишком холодное даже для бессмертного. Когда-то в ее глазах загорался огонь, когда она смотрела на меня. Он горел даже в тот момент, когда она уходила… но к тому времени мой огоньпогас .

– А я, в свою очередь, не хочу отвлекать тебя, мой князь. Уверена, тебя привели важные дела. Ну, а я не в духе и голодна .

– Я могу привести тебе еду.

Морана подняла бровь. По выражению ее лица невозможно было понять, оскорблена она или удивлена – а, может, и то, и другое вместе.

– Еду , мой князь? – переспросила она. – Я что-то пропустила, и статус княгини вернулся ко мне? И теперь меня можно унижать ?

– Не вижу в этом ничего унизительного. Чего нельзя сказать о том, чтобы терпеть голод.

– Мне не нужна приведенная кем бы то ни было еда. Особенно если этот кто-то – ты . И я раздобуду ее сама , как только смогу выбраться из этого чертового дома.

Сказав это, она впервые за время нашего разговора опустила глаза. Наверное, следовало спросить, почему она не может выйти, но вопрос этот я и не задал. Она действительно ни разу не приняла от меня приведенную жертву – с точки зрения обращенного существа, недвусмысленный намек на что-то большее, чем просто симпатия, именно так начинались любые ухаживания. Не принимала даже после того, как для нас настал период «чего-то большего». Предпочитала охотиться сама. С другой стороны, в крови она уже давно не нуждалась, только в случае необходимости. Как сейчас, например.

– Наверное, ты скучаешь по глупой девочке Моране, мой князь. – Взгляд исподлобья – короткий и колкий – и тоже до боли знакомый. – Я тоже по ней скучаю. Жаль, что ее не вернуть, правда?

Были ли пятьдесят лет, проведенные рядом с ней, счастливыми для меня? Сказать по правде, они напоминали болезнь . Сегодня тебе так плохо, что кажется, вот-вот умрешь. Завтра лучше. Через пару дней снова плохо. С каждым ухудшением ты опускаешься все глубже и глубже, тебя будто приковывают невидимые, но очень прочные цепи. И в какой-то момент перестаешь отличать бред от реальности. А потом понимаешь, что они слились воедино, и уже никто в двух мирах их не разделит. В таком состоянии я мог позволить себе мысль о том, что она принадлежит мне, и свято верил в это, хотя где-то внутри, очень глубоко, понимал, что это неправда. Она мне не принадлежала, хотя каждую ночь возвращалась в мою постель и часто проводила в моем обществе светлую часть дня. Такие существа не принадлежат никому. Точно так же можно вообразить, что вы когда-нибудь приручите ураган или шторм.

– Мне пора идти, моя госпожа.

Морана улыбнулась и кивнула, а потом потянулась, расправляя плечи. Я никогда не замечал в ней ни изящества, ни грации. У нее были порода и стать: как у скакуна голубых кровей, слишком свободолюбивого для наездника.

– Удачи, мой князь. И пусть твоя память будет милостива к тебе, если уж моя обходится со мной так жестоко.

Интерлюдия третья

Морана

 
Уходя, уходи. Обернешься, посмотришь, дотронешься – и пропал.
Был ласкающий легкий бриз – станет грозный свирепый шквал.
Была золотая комната, полная солнца – теперь есть сырой подвал.
Вот, мой король – это жизнь в моем королевстве кривых зеркал.
Она раскололась надвое – и по ночам я частенько лежу без сна.
Слушаю – лукова тетива, самое чуткое ухо, натянутая струна.
Как там твоя казна, мой король, не опустела ли, все полна?
Кому отдаешь ты в долг, забывая? Кому наливаешь еще вина?
Помню – ты предлагал мне вечность: крошечный мир в руках.
Ты обещал мне корону и платье из роз, ты забирал мой страх.
Ты утирал мои слезы еще до того, как замечал их в моих глазах.
Ты улыбался, и я улыбалась, только мой мир обратился в прах.
В моем городе наступает ночь, а луна цепляется за карниз.
Твоя девочка, мой король. Этот небрежный чудной эскиз.
Мила, смотрит лишь снизу вверх, только не сверху вниз?
А ты в ней души не чаешь и исполняешь любой каприз?
Как ее взгляд отзывается для тебя? Так, как и мой? Теплом?
Как ее голос звучит для тебя? Ласковой музыкой-серебром?
Она не боится холода, дремлет, устроившись под крылом?
Верит, что море твоей души останется пламенем, а не льдом?
Я закрываю глаза, но боюсь уснуть и сказать твое имя вслух.
Любила ли? Или мне спутал мысли какой-то порочный дух?
Если кто-то из нас и светил для кого-то – свет тот уже потух.
 

Часть двенадцатая

Когда я добрался до беседки княгини, сумерки уже сгустились, наступила ночь, и полная луна освещала лежавшую внизу долину. По противоположной стороне холма спускалась извилистая тропа: она вела к кладбищу, в такой час, разумеется, пустовавшему. Вокруг не было ни души… даже оборотни, еще совсем недавно завывавшие где-то вдалеке (люди предпочитали думать, что это волки – и хорошо, почти все смертные обладали замечательным умением скрывать от самих себя страшную правду), замолчали. И тягостная тишина воцарилась над долиной. Она незримо витала в воздухе, стелилась по дорожкам кладбища тонкими языками белесого тумана, огибала могилы, невесомыми облачками цеплялась за ветки деревьев. И только холодом пахло здесь, холодом и смертью.

Даже самого безрассудного человека в такую ночь никто не заставил бы сюда прийти. А приди он – никто не гарантировал бы ему, что он вернется домой целым и невредимым. Отсутствие живых запахов еще не означало, что здесь на самом деле никого нет . Огромный мир, недоступный пониманию смертных и невидимый их глазу. Он существовал и днем, но ночью полновластно вступал в свои права. Совсем скоро баньши в лесу начнут собирать травы, молодые вампиры выберутся из лесных нор и отправятся искать жертв, запоют свои печальные песни ундины в реке, зазывая ночных путников. И еще много – бесчисленное количество – доказательств тому, что ночь принадлежит не смертным.

В беседке Изабель я не нашел. Она еще не добралась? С ней что-то случилось по дороге? Или же она решила не приходить? Она могла передумать – будь я на ее месте, поступил бы точно так же. Нофар привез мне положительный ответ, но… идти неизвестно куда, посреди ночи! О чем я думал, когда просил ее об этом? Неужели действительно верил, что она согласится? Зачем я вообще писал ей это письмо? Что на меня нашло? Или я окончательно сошел с ума? Чего я ждал? Что она упадет в мои объятия, как глупая малолетняя вампирша? Что признается мне в любви? Что последует за мной, куда бы я ни шел? Что позволит себя обратить, может быть, так, как это сделала Виргиния?.. Она позволила – и вот что из этого получилось!

Я боялся даже думать о том, в каком бешенстве она пребывает в эти минуты, и какие проклятия обрушивает на мою голову. Хорошо еще, что она не выходила из замка без сопровождения. Хотя… кто знает. Она могла отправить Нофара меня искать, пусть я и не уверен в том, что он послушался бы… мне уже больше трех сотен лет, а я веду себя как помешавшийся на красотке юнец! Какой черт принес меня в эту беседку?! Подожду еще немного – пусть и уверен, что Изабель не придет – и отправлюсь домой. У меня хотя бы будет шанс успокоить Виргинию до того, как она окончательно впадет в истерику.

– Ах, вот вы где! Тут так темно…

Изабель подошла ко мне, придерживая полы длинного плаща. Подъем в гору дался ей нелегко: она тяжело дышала, прическа растрепалась, щеки раскраснелись. Она была еще красивее, чем во время нашей последней встречи, хотя и без того казалась мне ангелом.

– Вы пришли.

Она посмотрела на меня исподлобья и улыбнулась. Голубые глаза блестели, и я мог поклясться, что то был блеск предвкушения .

– Да. Неужели вы сомневались?

– Вы очень смелы, моя госпожа.

– Благодарю вас, князь.

Странное чувство охватило меня. Она стала другой. Не краснела, не отводила глаз, не подыскивала нужные слова, вела себя иначе. На ней было чересчур откровенное для молодой девушки платье – слишком глубокий вырез, слишком облегающий фасон. И… она по-другому пахла . Но я бы солгал, если бы сказал, что этот запах мне нравится меньше предыдущего.

Пауза затягивалась, моя собеседница дожидалась моей реплики, а я чувствовал себя так, будто мне предстоит признаться в любви самой красивой женщине в двух мирах. Проще говоря, не мог выдавить из себя ни слова. Румянец сошел со щек Изабель, и лунный свет подчеркивал белизну ее кожи. Казалось, она была сделана из теплого матового серебра – хочется прикоснуться, хоть и знаешь, что это причинит тебе боль. Как она молода… сколько ей, шестнадцать, семнадцать? Когда-то Виргиния была такой же беззаботной девочкой. Пока не решилась сделать шаг и погрузиться во тьму. Сделала бы она такой выбор, не будь меня рядом? Сожалеет ли об этом? Имел ли я право так воспользоваться своей властью над человеческой природой только потому, что мне хотелось удовлетворить мой – природный же – эгоизм, присущий каждому обращенному существу, и прислушаться к зову инстинкта?

– Я думал о вас, – нарушил тишину я. Эти слова прозвучали так, будто их сказал кто-то другой – чужой голос со стороны.

– И я думала о вас. Я каждую минуту думаю о вас! С того момента, как мы впервые встретились тогда… на площади.

Изабель прижала ладони к груди и вздохнула, глядя мне в глаза. Ах, девочка. Уж лучше бы я просто зачаровал тебя и отпустил прочь. Я бы не забыл тебя – но твоя память осталась бы чиста, а жизнью твоей распоряжались бы светлые боги, но не темные. И уж точно не существо, которое мнит себя богом, потому что может создавать себе подобных…

– Почему вы молчите? – В голосе Изабель слышалась мольба. – Разве… вы позвали меня просто так?

Ее взгляд. Вот что никак не вязалось с человеческой сущностью. В нем не было страха – эмоции, свойственной людям, запаха, по которому вампир выбирает жертву. Она не вызывала во мне жалости, как Виргиния в тот момент, когда я встретил ее. Не вызывала во мне голода… по крайней мере, привычного. Но вызывала другой голод. И я не мог сказать, что пища такого рода насыщает хуже крови.

Мы привыкли думать, что смертные не умеют чувствовать эмоциональные запахи, а поэтому не различают наших настроений. Но Изабель безошибочно уловила промелькнувшую между нами искру. Она преодолела разделявшие нас несколько шагов, обняла меня за шею – разница в нашем росте была слишком большой, и ей пришлось подняться на носки – и поцеловала. С чем я мог сравнить это ощущение? Я много лет не видел солнца, боялся его – и вот кто-то заставил меня выйти под лучи, которые убивают мне подобных. Я чувствовал, как они согревают тело, пробираются под кожу, освещают каждый уголок моей души, наполняют теплом… но я не сгораю . Так прикасаются к запретному: страх, а потом – эйфория, полет, блаженное забытье, в котором теряется все, начиная от здравого смысла и заканчивая размышлениями о последствиях.

Свет, самый страшный яд для меня, внутри – а я продолжаю жить. До этого момента я свято верил в то, что женщина, живущая со мной, заключает в себе этот свет. Когда-то – теперь мне казалось, что это было в прошлой жизни – мы с Мораной могли целую ночь до рассвета комкать простыни, сходить с ума, задыхаться от страсти, и я думал, что это и есть любовь. О, глупец!.. И после этого мы говорим, что люди склонны заблуждаться, но мы-то знаем, чего хотим, ведь у нас есть вечность , и поводов лгать себе уже не осталось!

Изабель отстранилась и уперлась руками мне в грудь – так, будто хотела удержать меня на расстоянии. Ее щеки снова залились румянцем, а сердце билось так часто, что я все же не совладал с собой. Мой взгляд и без того был прикован к тонкой голубой жилке, едва заметно бившейся на ее шее, а теперь я наклонился и вдохнул запах кожи. Изабель пахла так, как и должно пахнуть невинное существо: самый непреодолимый в двух мирах соблазн.

– Я не причиню тебе вреда, – сказал я, заметив страх в ее глазах. – Я не сделаю ничего против твоего желания.

– Так… это правда .

Она отошла от меня на шаг и прижала ладони к щекам. От нежного румянца не осталось и следа, теперь они пылали – и ничем не отличались от моих щек. Мне казалось, что я превратился в объятого пламенем феникса – в любую секунду могу обратиться в пепел. Великая Тьма знает, каких усилий мне стоило вежливо поклониться и сказать:

– Я могу уйти, моя госпожа. Достаточно одного вашего слова.

– Нет! – Изабель порывисто схватила меня за руки. На долю секунды ее глаза потемнели, в них отразилась боль, но она тут же сменилась холодным огнем решимости. – Мне все равно! Вы мне нравитесь… – Она опустила ресницы. – Иначе я бы ни за что не согласилась прийти!

– Присядем, – предложил я, кивнув на беседку.

– Нет, – повторила она и кивнула в сторону леса. – Идемте .

Расценив мое замешательство как нерешительность, она нетерпеливо потянула меня за руку.

– Идемте, прошу вас! Не мучайте меня! Я знаю, вы тоже этого хотите… я чувствую!

Ожидай меня дома целая толпа женщин, которых я любил бы до беспамятства, я не нашел бы в себе сил сказать «нет»…

– Тут так тихо и спокойно.

Голос Изабель звучал так, будто она находилась под водой. Я сидел, прислонившись спиной к дереву, она устроилась рядом, положив голову мне на грудь и блаженно замерев. Ей стало холодно, и она завернулась в свой плащ. Не знаю, о чем она думала в тот момент, а мою голову заполнял сладкий разноцветный туман, я до сих пор чувствовал вкус ее крови на языке, а где-то в глубине сознания блуждала мысль: стоит зализать ранки, вряд ли она захочет появиться дома с таким «украшением». Но двигаться не хотелось. У меня было единственное желание: стать служителем культа Равновесия и сделать так, чтобы солнце задержалось за горизонтом на несколько бесконечно долгих часов. Я мог просидеть целый век с закрытыми глазами, прижимая ее к себе и вспоминая осторожные нерешительные прикосновения – ласки, которые женщина дарит первому в ее жизни мужчине.

– Мой князь?

Эти два слова отрезвили меня лучше хлесткой пощечины.

– Пожалуйста, не зови меня так.

– Почему? Ты ведь князь. – Изабель подняла голову и погладила меня по щеке. – Или тебе не нравится слово «мой»?..

– Я больше всего на свете хочу, чтобы ты стала женщиной, которая могла бы меня так называть. Но еще больше боюсь, что это действительно случится .

Изабель обреченно вздохнула.

– Не понимаю, – сказала она.

– Если бы ты понимала, мне было бы в разы тяжелее.

Она взяла меня за руку и принялась гладить пальцы.

– Скоро рассвет… ты уйдешь. Да?

Я посмотрел на небо и только сейчас заметил, что начинает светать. Как опрометчиво с моей стороны… я всегда чувствовал время и знал, когда следует возвращаться. Еще немного – и пришлось бы мне, чего доброго, ночевать прямо на кладбище и в земле.

– Да. Я не люблю солнце.

– Я знаю. Но я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу остаться с тобой… каково это – быть таким ?

Я покачал головой, запоздало понимая, что в предрассветных сумерках Изабель этого не заметит – было еще слишком темно.

– Прошу тебя, не спрашивай об этом. Ты делаешь мне больно… еще больнее . Лучше я проживу оставшиеся мне века в одиночестве – но ты не узнаешь ответ на этот вопрос.

– Вот что тебе было нужно? – Она отодвинулась от меня и распахнула плащ. – Мое тело? И все?.. Тебя даже не волнует, что я об этом думаю, что я чувствую? Почему ты так жесток?..

Я взял ее за плечи и снова привлек к себе.

– Да, это правда. Я жесток. И не только я. Мы все . Мы живем во тьме, убеждая себя в том, что не скучаем по солнцу, а во сне видим безоблачное небо и яркие лучи. Мы не боимся смерти и боли, но зато боимся голода – боимся так сильно, как не снилось ни одному смертному, и готовы на все, чтобы получить пищу. Когда мы обнимаем мужчину или женщину, мы видим в них еду , потому что питаемся не только кровью, но и желанием. Все мы когда-то были людьми, завидуем им – все, особенно те, кто это отрицает – завидуем и ненавидим их за это. А заодно ненавидим и самих себя. Людям непонятно наше мироустройство. Они не понимают, почему мы вынуждены существовать группами и подчиняться существам, авторитет которых признаем помимо своей воли. Людям непонятны наши ценности, им не близки наши развлечения, наши понятия о чести. А если ты встречаешь кого-то, кто отличается от остальных – то настанет день, когда и он станет таким же. Потому что это наша сущность , Изабель. Мы не можем прятать ее, как бы мы ни старались.