Текст книги "Дворец из песка"
Автор книги: Анастасия Дробина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Случались, однако, и редкие моменты, когда Жиган был по-настоящему нежен со своей «негритой». Я до сих пор помню одну из августовских, густых и теплых ночей, когда все окна в ресторане были распахнуты настежь, в темном небе дрожали грозди огромных средиземноморских звезд, пахло соленой водой и вином, а наша программа подходила к концу. На эстраде оставались Ишван и Белаш с гитарами, и уставшая Чела пела для последних зрителей модный тогда «El talisman». Мы, те, кто выступал, уже переоделись и сидели в зале, дожидаясь окончания. В это время хлопнула дверь, и вошел Жиган. По его походке и сильно блестевшим глазам я поняла, что он слегка пьян. Лу с улыбкой поднялась ему навстречу, он обнял мулатку за талию, грубовато притянул к себе и вместе с ней двинулся к эстраде. Чела как раз закончила петь и, убрав с лица улыбку, спускалась по ступенькам. Жиган, к нашему общему изумлению, залез вместо нее, придвинул было к себе микрофон, потом оттолкнул его, осмотрел полупустой зал и негромко запел по-португальски.
Шкипера не было, и останавливать Жигана было некому, но через несколько секунд я поняла, что это и ни к чему. Голос у Жигана был хриплый, неровный, но, к моему удивлению, очень верный. Что он пел, я не знала, это было что-то среднее между ямайским регги и портовой баиянской самбой, из которой я поняла лишь: «Бросила меня моя негритянка…» и дальше – непечатное. Жиган стоял на самом краю эстрады, покачиваясь в такт своей песне, в перепачканных песком и машинным маслом джинсах, в растянутой майке и черной бандане на голове, его узкие глаза были полуприкрыты, на груди поблескивал подаренный Лу амулет – физиономия бога Шанго. Все мы молча, неподвижно слушали, и не слушать было нельзя, потому что от Жигана волной шла странная, засасывающая энергетика, заставляющая завороженно внимать похабной, плохо исполняемой песне.
Лу тоже влезла на эстраду и, встав за спиной Жигана, ласково обняла его. Он, не оборачиваясь и не переставая петь, наугад нашел и стиснул ее попу, по залу пробежал негромкий смех. Лулу положила подбородок на плечо Жигана, он улыбнулся, не открывая глаз, допел последние слова и, не замечая поднявшихся аплодисментов, повернулся к Лу. Глядя друг на друга, они опустились на пол, Жиган запрокинул курчавую голову мулатки и принялся ее целовать. Лу отвечала, прильнув к нему всем телом, что-то хрипло бормоча, и им было явно наплевать на то, что они не одни.
Я затруднялась определить, сколько в этих действиях Жигана было рисовки, а сколько – искренности, но Милка рядом со мной даже хлюпнула носом: «Может же, если хочет, засранец…» – «Оставь… Пьяный он, не видишь?» – чтобы хоть что-то сказать, проговорила я.
Жиган в тот год в самом деле много и часто пил, но Шкипер не считал нужным останавливать его, и я поэтому тоже молчала. Но однажды осенью произошла история, которую я до сих пор не могу вспоминать без дрожи.
Это случилось в октябре. Сезон уже подошел к концу, гостей в ресторане становилось все меньше, и среди них преобладали местные жители, с которыми мы все уже были знакомы. Море стало холодным, пляжи – пустынными, и только обитатели нашего дома продолжали героически купаться в двадцатиградусной воде – к ужасу аборигенов, специально приходивших посмотреть на эти заплывы как на некий экстремальный вид спорта. Наши цыгане, воспользовавшись концом сезона и прекрасным заработком, улетели в Москву на чью-то свадьбу, забрав детей, и из женщин в доме остались лишь Сонька, я и Лу.
В один из вечеров в опустевший дом неожиданно нагрянули Шкипер и ребята, которых я не видела больше месяца. Явилась вся шкиперовская гвардия, особо приближенные лица, работавшие с ним в Москве еще в доитальянские времена: Боцман, Ибрагим, Грек, Жиган и Яшка Жамкин.
С первых же минут я заметила, что все они в прекрасном настроении, – кроме Жигана, который один был явно не в духе. Он сквозь зубы поздоровался со мной (не будь Шкипера, он бы и этого не сделал), на Сонькино радостное «Здравствуй, ангел, как дела?» даже не ответил, кинувшуюся ему на шею Лулу очень грубо оттолкнул и, сказав Шкиперу несколько слов, вышел из дома.
– Что с ним? – тихо спросила я.
– Его проблемы, – коротко ответил Шкипер. – Детка, еда есть? Нас тут пятеро, и все не жрамши.
– Так хоть бы позвонили, паразиты… – простонала я, уносясь на кухню, где Сонька уже лихорадочно гремела кастрюлями. Вдвоем мы наспех сварили огромный чан макарон, в которые покидали все, что нашлось в холодильнике: остатки копченого мяса, сосиски, баночную ветчину, холодную курицу из Бьянкиного супа, маслины, помидоры, брокколи, – и залили это все томатной пастой с оливковым маслом.
– Кошмар… Кошмар… Дэвлалэ, позор какой… – причитала Сонька, собирая на стол. – Да разве так мужчин кормят? Да разве мужчины такое едят?! Да я бы знала, я бы мяса нажарила, я бы паприкаш завела бы, солянку, я бы…
– Уймись, обойдутся. Вот увидишь, все схомячат, только вина им дай.
Я не ошиблась: ребята мгновенно уплели всю приготовленную кастрюлю еды, даже не поинтересовавшись, что это, собственно, было, выпили две бутылки кьянти и ушли в большой зал играть в покер. Жиган поднялся в комнату Лу. Шкипер выходил последним и с порога обернулся:
– Детка, ты с нами?
– Нет, играйте. Я потом приду посмотреть.
Я, игравшая в покер с четырех лет и очень его любившая, конечно, могла бы принять участие в игре, и Шкипер неизменно мне это предлагал. Но я, во-первых, не хотела втираться в мужскую компанию. Во-вторых, мне гораздо больше нравилось, сидя в стороне, наблюдать за происходящим. В этом был отголосок моей юности, воспоминания о тех покерных пятницах, когда за круглым столом в нашей квартире, под зеленым абажуром, сидели мой Степаныч, Милкин дед Килька, Федор – отец Шкипера, а позже и сам Шкипер. Нас с Милкой тогда никто не прогонял из комнаты, единственным условием было не болтать и не мешать. Так же было и сейчас, и во время игры я подходила к столу только для того, чтобы убрать опустевшую бутылку вина и поставить новую, а иногда меня заменяла Лулу.
Мы с Сонькой сложили грязную посуду в раковину, решив не возиться с ней на ночь глядя, немного поболтали, затем Сонька ушла спать, а я – в большой зал, где уже была в разгаре игра и сигаретный дым синеватым облаком стоял вокруг лампы. Никто не обратил на меня внимания; я осторожно прошла к дивану у открытого окна, в которое заглядывала белая осенняя луна, и села так, чтобы видеть Шкипера.
Я очень любила наблюдать за ним во время покера. Это был высший пилотаж, которым не владел даже мой покойный дед: можно было сколько угодно смотреть на темное, невозмутимое Пашкино лицо с тяжеловатой челюстью, всматриваться в серые холодные глаза, ловить каждое движение бровей или губ, сжимающих вечную сигарету, – но так и не поймать момент, в который Шкипер начинал блефовать. Но я всегда надеялась застать наконец эту неуловимую смену настроения и, сжавшись в углу дивана, неотрывно смотрела на него. Я даже не знала, сколько прошло времени, и хлопок входной двери заставил меня вздрогнуть. Шкипер не спеша положил карты, повернулся. За ним обернулись и остальные.
На пороге комнаты стоял пьяный Жиган. Как обычно, его состояние угадывалось по побледневшему лицу и болезненно блестящим глазам; на ногах, впрочем, он держался твердо. Осмотрев всех, он молча прошел на свободное место и сел. Шкипер без единого слова сдал ему карты, Жиган взял, сбросил пару, что-то проворчал – и игра возобновилась. Никто ничего не сказал, но я успела поймать несколько напряженных взглядов, брошенных на Жигана и Шкипера.
Прошло около получаса, игра шла своим чередом, и я уже совершенно успокоилась, когда отворилась дверь и вошла Лу с очередной бутылкой. Улыбаясь, она пошла с ней вокруг стола, наполняя пустые стаканы, ее попа под джинсовой линялой юбочкой восхитительно качалась в такт походке; возле Жигана она задержалась, тронув его за плечо, но он не глядя сбросил ее руку и сквозь зубы сказал какую-то гадость.
Гадость была из обычного жигановского ассортимента, но впервые я заметила, что Лулу обиделась. Ее розовые губы дрогнули, и глаза на миг наполнились слезами. Но она улыбнулась через силу и подошла к следующему игроку, которым был Боцман.
Я знала Боцмана ровно столько же, сколько и Шкипера. Они с Пашкой были ровесниками, вместе начинали профессиональную деятельность, и, кажется, только Боцман мог позволить себе держаться со Шкипером на равных. Это был очень сильный, угрожающих размеров человек с массивными плечами, некрасивым плоским лицом и карими глазами, внимательно глядящими на мир из-под тяжелых век. Говорил он мало и редко, но мнение его Шкипер всегда ценил и, как мне казалось, полностью Боцману доверял. Лично мне Левка Боцман никаких опасений не внушал, а после того, как я несколько лет назад лечила ему разбитую кастетом в очередной разборке голову, я вовсе перестала его бояться. Он мне тоже явно симпатизировал и иногда сообщал: «Детка, надоешь Шкиперу – я на тебе женюсь. Пойдешь?» – «Ладно, подумаю», – шутила я в ответ. «Не дождешься, сволочь», – грозно объявлял Шкипер. Он улыбался при этом, но, думаю, никто другой из его людей не рискнул бы так шутить с ним.
Подойдя к Боцману, Лу наполнила его стакан и ненадолго задержалась за его спиной, заглядывая в карты. Для удобства она обняла Боцмана за широченные плечи. Он улыбнулся, не поворачивая головы, и погладил мулатку по тонкой руке своей огромной, как лопата, лапищей.
Я была уверена, что Лу сделала это не нарочно: она лучше всех знала, как рискованно провоцировать пьяного Жигана. Боцман тоже ничего не имел в виду, хотя наверняка, так же, как и все, хоть раз переспал с мулаткой. Лу уже отходила с улыбкой в сторону, когда Жиган вскочил из-за стола и с коротким матерным словом ударил ее в лицо. Лу, коротко вскрикнув, свалилась на пол. Бутылка выпала из ее рук, брызнули вино и осколки, и один из них чиркнул Боцмана по губам.
У меня перехватило дыхание, словно удар получила я сама. Каким-то чудом я осталась сидеть на месте, но от страха спина покрылась липкими мурашками. Лулу, отчаянно, по-птичьи запищав, вскочила и, закрывая разбитое лицо руками, бросилась вон из комнаты. Взглянув на Боцмана, который задумчиво вытирал бегущую из порезанной губы кровь, я увидела, что он ничуть не выбит из колеи. И тогда я испугалась по-настоящему и уставилась на Шкипера.
Я была уверена, что достаточно одного Пашкиного взгляда, чтобы никакой сатисфакции не воспоследовало. Но Шкипер старательно прикуривал сигарету и смотрел в дальний угол, словно никогда раньше не замечал обосновавшегося там огромного паука Филиппа, которого Сонька боялась трогать даже тряпкой. Боцман поднялся из-за стола. Сразу стало видно, что они с Жиганом в очень разных весовых категориях. Но Жиган был моложе на десять лет, гораздо подвижнее и, как я помнила, неплохо владел капоэйрой.[8]8
Бразильская борьба-танец.
[Закрыть] Для капоэйры, впрочем, он был слишком пьян и, видимо, сам сознавал это, потому что через мгновение в его руке блеснуло лезвие.
Я выросла в босяцком районе старой Таганки, и пьяные размахивания ножом не могли напугать меня. Такие спектакли случались в нашем дворе на Северной регулярно; я сама в ранней молодости болталась по вечерам с вилкой в кармане, боясь за свою честь. Вилка, как авторитетно объяснил мне тогда Яшка Жамкин, холодным оружием не являлась, и посадить за ее ношение меня не могли. Но поножовщины никогда не начиналось ни тогда, в нашей с дедом квартире, ни сейчас, в этом доме, – какие бы люди к нам ни приходили. Разумеется, в этом была заслуга не моя, а Шкипера, и сейчас я снова повернулась к нему. Все еще можно было остановить, и я не понимала, почему Пашка молчит. А он… молчал. Даже не поворачивал головы, всецело увлекшись маневрами Филиппа вокруг ночной бабочки, сидевшей на жалюзи. Боцман выждал немного (он тоже явно ждал реакции Шкипера), затем выбрался из-за стола и не спеша шагнул к Жигану.
Все-таки до старой гвардии Жигану было далеко. Я даже не смогла понять, как все произошло. Неповоротливый, похожий на оживший шкаф Боцман молниеносным движением сорвал со спинки стула чью-то кожаную куртку и швырнул ее в лицо Жигану. Тот тут же отбросил ее, но было уже поздно. Через минуту нож валялся под столом, а Боцман без особых усилий и даже довольно нежно укладывал Жигана вниз лицом на диван.
– Отдохни, рыбочка моя…
«Рыбочка» материлась на трех языках, бешено выдиралась, но освободиться из боцмановских лап было невозможно. Через несколько минут до Жигана это окончательно дошло, и он перестал брыкаться. За столом послышался негромкий смех, Ибрагим сказал что-то ехидное, Грек уважительно вздохнул. На физиономии Яшки Жамкина испуг мешался с восхищением; он тщетно пытался принять непринужденный вид и никак не мог закурить.
И тогда из-за стола встал Шкипер. Он подошел к дивану, обменялся с Боцманом рукопожатием, одним рывком поднял Жигана на ноги, взял его за ухо и, как нашкодившего пацана, вышвырнул за дверь. Я слышала, как Жиган упал, но из-за двери не донеслось ни слова. Боцман неодобрительно покачал головой, но Шкипер, случайно или намеренно, не заметил этого и вернулся за стол.
– Кто сдавал?
– Я… – растерянно сказал Яшка.
– Ну, так давай, чижик, что примерз? Люди ждут…
Яшка шумно перевел дыхание и взял в руки колоду. Через стол он посмотрел на меня, и я подумала, что только у нас двоих в комнате такие перепуганные физиономии. Остальные смотрели в карты как ни в чем не бывало; Ибрагим даже дотянулся до новой бутылки, открыл ее и спокойно налил вина себе и сидящему рядом Греку. Покер пошел своим чередом. Но я уже не могла спокойно наблюдать за игрой, руки у меня дрожали, как я ни стискивала их между коленями, и, высидев для приличия еще минут пятнадцать, я ушла.
Шел уже второй час ночи, но я знала, что теперь точно не засну, и, постояв немного в пустом холле, двинулась на кухню. Там, в раковине, оставалась грязная посуда, я решила ее домыть и таким образом немного успокоиться.
На полу темной кухни отпечатались лунные полосы. Я зажгла свет, пошла было к раковине, но в это время в углу около большого стола что-то шевельнулось, и я чуть не заверещала с перепугу на весь дом. Потом пригляделась – и, глубоко вздохнув, сказала:
– Здрасьте, я ваша тетя… Допрыгался, паршивец?
Жиган молчал: до меня доносилось только его хриплое дыхание. Он сидел в полутемном углу, с опущенной головой, но я смогла рассмотреть, что ни крови, ни ссадин на его лице не было: значит, Боцман даже не стал его бить. На мою сентенцию он не огрызнулся. Я подошла к раковине, пустила воду.
– Чего сидишь? Иди наверх, проспись. Одни неприятности от тебя.
Он не ответил, но почему-то и не ушел. Я повернулась к нему спиной и молча начала мыть посуду. Видит бог, если бы я знала, что Жиган здесь, я бы шага не сделала на кухню, а теперь – не убегать же мне было… Я торопилась, мыла тарелки кое-как, но зато они быстро закончились. Выключив воду, я подняла руку с последней тарелкой к полке… и чуть не уронила ее. Потому что за спиной у меня раздался совершенно детский, мокрый, очень отчетливый всхлип.
Первым делом мне пришло в голову, что у меня галлюцинации на нервной почве. Глубоко вздохнув, я обернулась, увидела лицо Жигана и поняла, что галлюцинация продолжается и с ней надо что-то делать. Жиган, видимо, тоже это понял и молча вылетел из-за стола. Я едва успела поймать его за плечо уже на пороге кухни:
– Сдурел?! Там мужики! Лу! Сиди здесь! Жиган, да бог с тобой, дурак, стоит ли так из-за ерунды всякой… Пустяки же. Ты пьяный был, все всё понимают… А на черта было так надираться-то?! В твои годы соображать пора, не маленький уже. Да сиди ты, не дергайся, уймись, сейчас воды дам…
Но дать ему воды я не успела, потому что Жиган уронил голову на стол и даже не заплакал, а просто взвыл сквозь стиснутые зубы. Я видела, как его трясет. Было очевидно, что это обычная пьяная истерика, помноженная на пережитое унижение, но все-таки я, помедлив, села рядом. И сидела, гладя его вспотевший, горячий затылок, до тех пор, пока Жиган не успокоился.
Придя в себя, Жиган тут же отстранил меня; странно, что он при этом не выругался. Я протянула ему кухонное полотенце.
– Высморкайся. И поди умойся – там, в раковине.
Первому совету он последовал, огласив кухню трубным звуком, но к раковине не пошел. Я взяла еще одно полотенце, намочила его край из бутылки с минеральной водой, дала Жигану. Он неловко протер лицо, а остатки воды из бутылки жадно выпил.
– Ступай, ложись спать, – сказала я, похлопав его по спине. – Завтра все пройдет.
– Куда я пойду? – хрипло спросил он, не поднимая головы. – Все еще там… Слышно будет. Я не могу мимо них…
Он был прав: из зала отчетливо прослушивалось все, что происходило в холле, все двери были открыты, и пройти незамеченным ни наверх, ни к выходу из дома Жигану бы не удалось. Подумав, я подошла к окну, отодвинула до предела жалюзи и открыла большую створку.
– Давай. Только Абрека там у ворот не напугай, застрелит еще от неожиданности… Возьми вот ключи, можешь в ресторане заночевать.
Жиган взял связку ключей, коротко, исподлобья сверкнул на меня своими узкими глазами, но ничего не сказал. Вскочил на подоконник и, не оборачиваясь больше, спрыгнул вниз. Коротко прошелестели опавшие листья винограда, прошуршали шаги, и наступила тишина. Я облегченно плюхнулась на стул, притянула к себе неоткрытую бутылку минералки, выпила ее всю – и на дрожащих ногах поплелась к раковине перемывать посуду. Все равно это пришлось бы делать завтра, а нервы опять требовали расслабления.
Я слышала, как расходились ребята: ночевать, кажется, никто не оставался, у всех в Лидо были свои женщины. Шкипер и Боцман долго стояли на пороге дома и о чем-то тихо спорили; потом уехал и Боцман. Я подождала, пока Пашка поднимется наверх, и пошла за ним.
Когда я вошла в комнату, Шкипер сидел на постели и дрессировал пальцем Филиппа, который, угрожающе подняв передние лапы, старался обороняться.
– Зачем Филю снял? – рассердилась я. – Он тебя не трогал, бабочку ловил… Отнеси назад, он уже там привык.
– Развели в доме пакость всякую… – Шкипер выбросил Филиппа в приоткрытое окно. – Сам доберется. Ты чего еще не спишь?
– С вами заснешь… Зачем тебе это понадобилось?
– А тебе?
Я непонимающе посмотрела на него. Шкипер ответил прямым, холодным взглядом и, когда я уже начала догадываться, в чем дело, в упор, жестко спросил:
– Какого черта ты с ним на кухне возилась? Много чести – сопли ему вытирать. Это же сволочь…
– Все вы сволочи хорошие! – не удержалась я. – А ты – так вообще!.. Боцман сам все сделал, так зачем тебе еще надо было?! При всех! И Лу там же была! И я!
– Лу не было, я посмотрел, – мрачно сказал Шкипер. – Она к Соньке наверх реветь побежала… Может, мне его на руках надо было вынести?
– Ну тебя в одно место… – вздохнула я. – Нельзя так с людьми. Ты так даже с Яшкой не стал бы…
– С людьми – нельзя, – согласился Шкипер. – И Яшка такого бы в жисть не устроил, хоть бы и нажрался до чертиков. А это дерьмо…
– Зачем тогда держишь при себе дерьмо?! – вскипела я.
– Мозги у него золотые, – медленно сказал Шкипер. – Я в его годы таким не был. И бабок таких не делал. Между прочим, я его особо и не держу, он свои дела ворочает, уже сейчас из Баии не вытащишь. Вот увидишь, через пару лет Жиган в Бразилии по-настоящему обоснуется. Избавлюсь от этой морды наконец.
– Как бы он от тебя раньше не избавился.
Я сама испугалась того, что у меня вырвалось, но Шкипер только кивнул, не глядя на меня, и взял сигареты. Прикуривая, невнятно сказал:
– Уж постараюсь.
Я села рядом с ним на постель, начала раздеваться. Шкипер принял участие в процессе и, прежде чем я успела отстраниться, ловко вытащил из моей прически шпильки. Узел размотался, и волосы упали мне на спину.
– Шкипер, совесть есть?! – разозлилась я. – Не буду я с распущенными космами спать, отвяжись, они мешаются! Отдай шпильки, босяк!
Но шпильки уже отправились дорогой паука Филиппа, а Шкипер заржал и опрокинул меня на постель.
Полчаса спустя, затягиваясь последней сигаретой и лениво ероша ладонью мои перепутавшиеся волосы, он лениво спросил:
– Полетим в Париж? У меня почти неделя есть.
– Опять двадцать пять… – Передо мной угрожающе замаячил призрак Кристиана Диора в «Галери Лафайет». – Можно, я останусь, а? Шкипер? Дел полно в ресторане…
– Какие дела, сезон кончился… – он негромко рассмеялся, из темноты блеснули белки его глаз. – Успокойся, детка, я тебя по магазинам таскать не буду. Захочешь – сама пойдешь и что хочешь купишь.
– За базар отвечаешь? – важно спросила я.
– Потому и жив еще, – в тон ответил он. – Ну – летим?
– За-автра? – Я, зевнув, уткнулась в подушку. Шкипер потушил сигарету и взглянул на свои светящиеся командирские часы.
– Уже сегодня. Я там домик удачно прикупил, поглядишь.
«Домиком», который Шкипер «удачно прикупил», оказался отель «Мадлен» на одноименном бульваре – массивное старое здание «утюгом», построенное еще при Тулуз-Лотреке. Стоя на тротуаре возле такси и запрокинув голову, я обалдело обозревала четыре этажа, покрытые лепниной, сверкающие окна и швейцара в дверях, похожего на генералиссимуса. После этого вида уже было трудно чему-то удивляться, и поэтому, глядя на Шкипера, по-французски что-то выясняющего у охранника, я уже не хотела спрашивать, когда он успел и это. Впрочем, его способностью к языкам восхищался еще мой Степаныч, когда был жив. Я только спросила:
– Ты случайно в президенты еще не баллотировался?
– Кесарю – кесарево, слесарю – слесарево, – отшутился он, увлекая меня сквозь стеклянные двери внутрь. – Если только где-нибудь в Колумбии переворотик замесить. Но там Жиган вперед окажется… Кстати, я президентские апартаменты специально брать не стал, чтоб тебя не пугать. Правильно?
– Молодец.
Номер, куда он меня привел, был если и не президентский, то, по крайней мере, министерский. Видимо, усмотрев что-то в выражении моего лица, Шкипер быстро сказал, что у него дела, кинул мне ключи, пообещал вернуться через два часа и смылся, не дожидаясь, пока я начну орать. Я со злости пнула ногой чемодан, плюхнулась на высоченную кровать под снежно-белым покрывалом и заревела, стараясь не запачкать тушью с ресниц гладкой дорогущей ткани. Вот правильно этот поганец говорил – слесарю слесарево… Ревела я не столько из-за непривычной обстановки, в которой чувствовала себя как микроб в операционной, сколько оттого, что в чемодане были турецкие джинсы, купленные на распродаже топики и одно сине-зеленое, переливающееся стразами платье, которое Сонька всучила мне уже в аэропорту насильно.
«Поведет в ресторан – в чем пойдешь? В джинсах?! Бери, не то обижусь навеки!»
Я представила себе, как стою посреди ресторана «Мадлен» в этом шедевре Сонькиного гардероба, переливаясь блестками и стразами и отбрасывая сине-зеленые искры на натертый паркет, – и взвыла в голос. Шкипер опять добился своего, не мытьем, так катаньем, проклятый аферист: я уже была готова брать деньги и идти покупать себе вечернее платье, туфли, чулки и все, что полагается. Я в десятый раз перебирала свои вещи, пытаясь сообразить, в чем же лучше идти в подвижнический поход по магазинам, – когда в дверь вдруг постучали. Это явно был не Шкипер, да и времени прошло очень мало. Я торопливо влезла в первые попавшиеся джинсы, забежала в ванную, кое-как умылась, натянула топик и пригласила:
– Силь ву пле!
Дверь открылась, и вошла женщина.
С одного взгляда я поняла, что эта дама или спала со Шкипером, или продолжает делать это по сей день. Я хорошо изучила его вкусы еще пять лет назад, когда всех своих девиц он рано или поздно притаскивал в ресторан «Золотое колесо», где я играла на рояле и танцевала. Шкипер любил высоких, красивых, но не изысканных, а с неуловимым налетом вульгарности, – как правило, это были рыжие или брюнетки. Именно такая особа и вошла сейчас в номер, остановившись у двери. Ей было лет двадцать пять, темные вьющиеся волосы были собраны сзади в пышный хвост, на бледном лице выделялись сильно накрашенные в стиле вамп губы, высокие, резко очерченные скулы еще больше подчеркивались чахоточными пятнами румян. Самое интересное было в том, что эта вульгарность даме шла: это был тщательно созданный стиль, а зеленый брючный костюм выгодно подчеркивал бледность кожи. Подруга графа Дракулы…
Я улыбнулась. Брюнетка улыбнулась тоже – довольно мило. Что-то спросила по-французски, я беспомощно пожала плечами. Она произнесла еще одну фразу, и я кое-как разобрала, что ей нужен Шкипер. Я ответила по-итальянски, что Шкипера нет и будет он через два часа. Итальянский и французский языки очень похожи, и красавица, кажется, меня поняла. Снова улыбнувшись, она достала из сумочки визитную карточку, положила на столик у зеркала, еще раз улыбнулась мне и не спеша вышла из номера. В воздухе остался острый и горький запах ее духов.
Встав, я взяла в руки карточку. «Саша Вермон, служба эскорт-сервиса». М-да.
Ситуация была двусмысленная, и я не знала, что делать. Выбросить карточку? Глупо, Шкипер может встретиться с Саша случайно или позвонить ей сам. Оставить на месте и прикинуться, что ничего не поняла? Но, столько лет зная Шкипера, я давно усвоила, что с этим человеком прикидываться невозможно. По крайней мере, мне. Сделать вид, что мне все равно? В принципе так оно и было. Вернее, не совсем так. Я не была расстроена – скорее, озадачена, поскольку не понимала, как себя вести. Может, хоть раз в жизни послушать Милку и устроить скандал? Но, подумав с минуту, я поняла, что для этого мне нужна неделя репетиций и, желательно, более серьезный повод. Последний раз я орала на Шкипера полгода назад, когда он неожиданно воскрес из мертвых, и то это был не скандал, а истерика… В то же время даже такая курица, как я, могла понять, что поведение красавицы Саша было провокационным. Умные женщины не заходят в номер интересующего их мужчины, если там предполагается другая женщина, и тем более не оставляют ей своих визитных карточек. Видимо, ей было важно посмотреть не на Шкипера, а на меня. Должно быть, она разочарована. Или обрадована?.. Я на всякий случай встала и подошла к трюмо, но зеркало однозначно дало понять: до Саша Вермон мне как до звезды. Даже если меня накрасить в стиле вамп.
Примерно полчаса я ломала голову, перебирая различные варианты поведения, но решение пришло неожиданно. Быстрее, деньги в руку, и – гулять! Часа так на четыре… Так, чтобы Шкипер вернулся раньше меня, сам обнаружил визитку и сам решил бы, что с ней делать. А я смогу притвориться, что карточку занесли в мое отсутствие… Теперь мне было все равно, какой страны на мне джинсы и что обо мне подумает генералиссимус у дверей. Напевая «Бем-бем-бем, Мария», я оделась, закрутила волосы в узел и, не утруждая себя макияжем, выбежала за дверь. Настроение сразу же поднялось на несколько градусов.
К колоссальному моему облегчению, в огромном холле «Мадлен» на меня никто не обращал внимания. Разумеется, молодой человек за рецепшн был безукоризненно любезен, и карту Парижа мне продали с вежливой улыбкой, но это была улыбка, предназначенная простой туристке, а не жене хозяина. Переведя дух, я весело поблагодарила и вышла на заполненные осенним солнцем бульвары.
Через несколько кварталов, которые я прошла, сверяясь с картой, стало понятно, какой же он маленький – этот Париж. Не успела я оглянуться, как прошла мимо церкви Святой Мадлены, миновала бульвар Капуцинов и вышла к мосту Сен-Мишель. В Москве я дольше бы шла до метро… Воодушевившись этим, я двинулась к Монмартру, который, если верить карте, был в другом конце города.
Осенний Париж был сказочной игрушкой, расцвеченной красными и рыжими листьями каштанов, блекло-голубым небом и серебристым шпилем знаменитой башни. На удивительно чистых тротуарах, шурша, танцевала сухая листва. Сена медленно текла между гранитными берегами, и в воде отражались медленно идущие по ней баржи и силуэт собора Нотр-Дам. В прозрачном октябрьском воздухе летели тонкие паутинки, нежаркое солнце сеялось сквозь редеющие кроны деревьев в Люксембургском саду. Идя по аллее, я запрокидывала голову, и солнечные пятна грели мне лицо. Араб, продающий жареные каштаны, засмеялся, глядя на меня, и поманил меня рукой. Я решила, что он хочет всучить мне каштаны, и жестом отказалась, но он улыбнулся еще шире, показав мелкие, редкие зубы, вытащил из-за пазухи помятую сиреневую астру и подарил мне. После этого я, конечно, купила десяток каштанов, жестом же показала арабу, что его коммерческий ход удался, и продолжила путь.
Я пробродила целый день, петляя по узким старинным улочкам Латинского квартала, задирая голову в огромном соборе Святого Сердца на Монмартре, разглядывая работы уличных художников в непременных беретах и шарфах, любуясь на неподвижную из-за раннего времени мельницу «Мулен Руж» и на репродукции Тулуз-Лотрека в витринах ресторанов на площади Пигаль. Заходить в крошечные, уютные кафе мне было почему-то страшновато, и я, обнаружив на углу респектабельнейшей улицы Риволи родимый «Макдоналдс», с легким сердцем пошла туда. Со своей перестроечной юности я любила это заведение, но затащить туда Шкипера было невозможно. Еще в Риме в ответ на мою робкую просьбу он возмущенно заявил, что не для того провел молодость под пулями конкурентов, чтобы на старости лет жевать в американской столовке пластиковую котлету с хлебом. Спорить с ним было, как обычно, без толку, я отстала, но в одиночку питалась в «Макдоналдсе» часто. Поев, я направилась на остров к собору Парижской Богоматери, облазила его весь с путеводителем на русском языке, потом пошла к Эйфелевой башне, неожиданно обнаружила там целую орду цыганок-кэлдэраря,[9]9
Группа балканских цыган.
[Закрыть] продающих грошовые открытки с видами города, и с удовольствием проболтала с ними полчаса. Потом цыганки ушли, вместо них явился оркестр аккордеонистов и, рассевшись на складных стульчиках, заиграл попурри из песен Эдит Пиаф. Я слушала до тех пор, пока не заметила, что уже начинает темнеть. О Саша Вермон я напрочь забыла и вспомнила о ее визите только за квартал до «Мадлен».
Входя в отель, я на всякий случай достала свой мобильный телефон, но никаких непринятых звонков не было отмечено. Прекрасно, значит, Шкипер меня не искал. С трудом передвигая гудящие ноги, я добралась до лифта, поднялась, прошла по коридору и дернула дверь номера.
Шкипер был там, и мне сразу стало понятно, что нам предстоит выход в свет. Настроение упало так, что я чуть не заревела снова. Шкипер, конечно, был прав, говоря, что статус обязывает, но где и когда он выучился прилично одеваться, я не знала. У него было такое же люмпен-пролетарское происхождение, как и у меня, но, вероятно, в шкиперовской родословной, вспоминая классика: «Тут не без водолаза». Наверняка какая-нибудь из его прабабок грешила с князем или графом. Я в который раз подумала об этом, глядя на то, как Пашка стоит перед зеркалом в позе уличного гопника – руки в карманы, ноги расставлены, в углу рта сигарета, – но в черном вечернем костюме от Армани. Последнее я прочла на отрезанной бирке, валяющейся на ковре. Костюм сидел как влитой, и, в общем, Шкипер напоминал Ретта Батлера.
