Текст книги "Там мое королевство"

Автор книги: Анастасия Демишкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Ведьмак умиляется нам, как обычно, не замечая всего самого главного. Например, того, что ты скорее испугана, а не рада.

– Не ожидала тебя увидеть так быстро, – говоришь ты.

– Прошло десять лет. Не так уж и быстро.

Ведьмак зовет нас пить чай, подразумевая вино или вино с чаем. Мы битый час говорим о какой-то ерунде. Вино явно успокаивает тебя. Ты так часто смеешься. Я не ожидала, что ты станешь такой веселой. Я почти разучилась смеяться, улыбаюсь – и все.

– А знаешь, у Ани ведь здесь тоже дача недалеко. Там очень красиво, – сообщает тебе Ведьмак. Она, конечно, не догадывается, что я специально купила дачу поближе к ней.

– У тебя дача?! Не может быть!

– Да.

– Не могу представить тебя дачницей. – Ты снова смеешься.

– Я тоже не могла представить, – говорю я и улыбаюсь тебе, – а потом захотелось быть ближе к природе.

– Вот-вот. И у меня так было, – поддерживает меня Ведьмак. – Лера, а вы бы, правда, сходили на дачу к Ане, прогулялись бы заодно.

– Сходим, – как-то неопределенно говоришь ты.

Когда мы остаемся одни, ты шепчешь:

– Я пойду, если только ты пообещаешь мне не начинать разговоры о прошлом.

– Хорошо, обещаю, – легко соглашаюсь я. Все идет именно так, как я задумала.

Ты быстро собираешься, и мы выходим на улицу. От дачи Ведьмака до моей идти минут двадцать. Я привыкла проделывать этот путь в одиночестве, но сегодня все по-другому. Все оживает, потому что мы снова вдвоем. Камни на дороге ворчливо перекатываются, чтобы освободить нам путь, кусты смородины и малины приветственно машут ветвями, трава радостно щекочет ноги, и даже летнее вечернее небо смотрит на нас во все глаза.

– Давай зайдем в магазин, хочу купить еще бутылку вина, – говоришь ты.

– У меня есть, тебе понравится.

– Окей.

Пока мы идем через снова ставший осмысленным мир, ты рассказываешь мне про своего «мудацкого» эгоистичного мужа и ваш развод. Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через это. Если бы я была рядом, ничего такого бы не произошло. Я бы защитила тебя.

– А ты встречаешься с кем-нибудь?

– Да, но ничего серьезного. По крайней мере, замуж я не собираюсь, – отвечаю я.

– Ты всегда такой была, – улыбаясь, говоришь ты.

– Ты тоже такой была. Когда-то. Прости, – тут же спохватываюсь я, потому что разговор начинает уходить в прошлое.

– Да ничего. Я просила не говорить сама знаешь о чем, а не о прошлом вообще.

– Это хорошо. А то я боялась даже использовать прошедшее время.

Теперь я улыбаюсь тебе максимально естественно. Ловлю себя на мысли, что так же, наверное, улыбался мой отец, и по спине бегут холодные мурашки.

– А у тебя тут и правда нереально красиво!

Мы зашли на мою дачу, она стоит немного в стороне от других, на краю леса, и лес как будто прорывается на ее территорию двумя большими соснами.

– Серьезно! Не могу поверить, столько кустов и цветов. Особенно цветы. Ты молодец, как тебе это удалось?

– Что удалось? – не понимаю я.

– Ну, вырастить так много красивых цветов. У тебя здесь прямо какое-то сказочное королевство.

Я удивленно смотрю тебе в глаза. Ты сказала «королевство» и, кажется, даже не вспомнила, как это слово много для нас когда-то значило.

– Не знаю, сначала ничего не получалось, – отвечаю я на твой вопрос, – а потом я стала много времени здесь проводить, и цветы меня успокаивали, поэтому я занималась ими все больше и больше. Ну вот как-то так и получилось.

– Меня тоже цветы успокаивают. Ты говорила, что у тебя есть вино.

– Да, сейчас принесу. Или ты хочешь зайти?

– Давай пока здесь посидим.

– Хорошо.

Позже вечером я звоню Ведьмаку и говорю, что ты слишком устала и уснула у меня на диване и, наверное, проведешь здесь всю ночь.

– Пусть отдыхает, – соглашается Ведьмак.

– Пусть отдыхает, – говорю я.

* * *

Ты просыпаешься часов в пять утра. Твои руки и ноги связаны, но так, чтобы тебе не было больно. Я лежу рядом с тобой на кровати и мгновенно реагирую. Заклеиваю тебе рот, чтобы ты не кричала. Сначала ты должна меня выслушать, а потом можешь и покричать.

– Я вырубила тебя амитриптилином и феназепамом, ты еще долго будешь чувствовать сильную слабость. Не пытайся кричать, сейчас рано, никто тебя здесь не услышит. Прости, я просто хотела, чтобы ты наконец выслушала меня.

Ты мычишь что-то непонятное через кляп.

– Прости, что все так. Я не причиню тебе вреда, не бойся.

Я глажу тебя по голове. Ты мотаешь ей из стороны в сторону и мычишь.

– Почему ты бросила меня одну? Я все время крутила этот вопрос в голове, он вращался, как обезумевшее чертово колесо. Все это время у меня было чувство, что я умираю, но никак не умру до конца. Я сейчас расклею тебе рот, пожалуйста, ответь на вопрос. Не кричи.

Я убираю скотч, ты делаешь два шумных вздоха, а потом все твое ослабленное тело начинает трястись и ты кричишь.

К счастью для меня, не очень громко. Ты сделала неверный выбор, и я снова заклеиваю тебе рот. Ты слабо бьешь руками и ногами по кровати, по твоим щекам катятся слезы и попадают на заклеенный рот.

– Прости-прости, – опять повторяю я, – и не плачь, пожалуйста, мне очень больно видеть твои слезы. Не надо кричать, я в любом случае отпущу тебя.

Кажется, эти слова вселяют в тебя надежду, и ты успокаиваешься.

– Я просто хочу поговорить с тобой. Послушай меня, пожалуйста.

Ты мычишь что-то, похожее на слово «хорошо».

– Я не буду говорить про Андрюшу, как и обещала. Не бойся.

С тех пор как ты улетела, почти каждую ночь я попадаю в один и тот же сон, в котором я по-прежнему в нашей комнате, напротив меня – разобранная кровать и твои вещи, разбросанные по полу. «Это ты? Ты вернулась?» – думаю я.

Слышу звуки пианино из соседней комнаты, теперь я уверена, что ты здесь. Я увижу тебя! В этот раз увижу. Нас разделяет темный коридор, в который выходить мне почему-то страшно, наверное, я боюсь, что он запутает меня, разветвится на десятки других, как было уже много раз, и я так и не смогу добраться до тебя. Я смотрю на полоску утреннего света из приоткрытой двери в конце бесконечного коридора и быстро иду к ней, стараясь не замечать ничего вокруг, чтобы не сбиться с пути.

Ты поворачиваешься на скрип.

– Я тебя разбудила? – спрашиваешь ты. – Прости!

Я кидаюсь к тебе и обнимаю. Твои волосы ничем не пахнут, но я смахиваю эту мысль, пока она не прижилась и не проросла во что-то страшное. То, что волосы не пахнут, может разрушить все.

– Конечно, не разбудила, ты не можешь меня разбудить. Милая моя, как давно я не видела тебя, как хорошо, что ты вернулась.

– Ты видела меня вчера, я уже месяц здесь, – говоришь ты и гладишь меня по волосам.

– Месяц? Но ведь ты только приехала!

Ты улыбаешься и качаешь головой:

– Я давно здесь, прошло тридцать дней, ты же знаешь.

– Но если прошло столько дней, почему я ничего не помню? Где была я, почему меня с тобой не было?

– Мы были вместе, – продолжаешь ты, – как обычно ты вставала раньше меня и шла ставить чайник.

– Я этого не помню! Этого не могло быть, если я не помню.

– Но все это было, – говоришь ты, – ты просто забыла, так бывает. Но знаешь, не обязательно пытаться вспоминать что-то, когда можно это вообразить. Хочешь, я расскажу тебе о каждом нашем дне, а ты только представляй?

– Хочу, – говорю я и кладу голову к тебе на колени, – пусть этот рассказ будет длинным.

– Он будет длинным, я обещаю, ты только засыпай.

Я закрываю глаза и надеюсь, что твой рассказ будет длиться вечность и я навсегда останусь здесь, с тобой.

– Ты просыпалась раньше меня и шла ставить чайник, – продолжаешь ты, – когда он закипал, ты приходила будить меня, а мне так не хотелось просыпаться. Ты аккуратно садилась на самый край кровати и начинала читать книгу, но знаешь, ты читала ее вслух, не очень громко, а так, чтобы слова едва до меня долетали. Мне, конечно же, становилось интересно, и я пыталась расслышать их и угадать книгу. Но сколько я ни пыталась, у меня никак не получалось, а на обложку я посмотреть не могла, так как притворялась спящей. Я начинала вспоминать все книги, которые вчера видела в комнате, но эта была не похожа ни на одну из них. А потом вдруг, услышав свое имя, свое настоящее имя, я поняла, что ты не читаешь книгу, а рассказываешь мне историю о нас.

Твой голос становится тише, растворяясь в окутывающем нас утреннем свете, и я засыпаю. Я засыпаю во сне, чтобы проснуться в мире, который я не выбирала.

Каждый раз, пробуждаясь, я испытываю шок от того, что память моментально наваливается на меня гранитной плитой, из-под которой я буду пытаться выбраться весь оставшийся день, не переставая думать о том, что тебя здесь нет. Удается выскользнуть из-под нее мне обычно только к вечеру, и тогда, когда заходящее солнце последний раз задевает верхушки деревьев, я вспоминаю, что ты оставила мне кое-что важное. Ты оставила мне мое имя, а я все еще помню твое, это значит, что где бы мы ни встретились – мы узнаем друг друга.

Но я не узнаю тебя. Ты назвала меня «Аней», а Аня – это не настоящая я. Скажи, что ты – это все еще ты.

Я отклеиваю тебе рот. Два жадных вздоха.

– Меня зовут Джеральдина, а тебя – Кимберли, – шепчешь ты срывающимся голосом, – пожалуйста, развяжи меня. Мне больно.

– Конечно, – отвечаю я. Ты назвала меня по имени, а значит ты – это действительно ты. Я тянусь к узлам, которые держат твою правую ногу.

Вместо того, чтобы развязать их, я достаю шприц из сумки, стоящей рядом, и проверяю катетер на твоей руке.

– Аня! Кимберли! Пожалуйста, не надо! Не надо! Не надо! Помоги…

Я снова заклеиваю тебе рот. Достаю второй шприц из сумки.

– Помнишь, в детстве ты как-то сказала, что у рая и нашего королевства много общего?

– Мм-ммм-мма-а. – Ты изо всей силы мотаешь головой и бьешь ногами по кровати.

– А я ответила, что совсем ничего общего у них нет. Потому что для того, чтобы попасть в рай, нужно умереть, а для того, чтобы попасть в королевство – нет. И знаешь что?

– Мм-ммм-мма-а.

– Я ошибалась. Для того, чтобы попасть в королевство, тоже нужно умереть. Так что, в итоге, ты оказалась права.

Мы столько времени искали путь туда, а все оказалось так просто. Прямо как в Библии. Глупо, да?

Сейчас я вколю тебе лекарство, а потом – себе. У нас будет минут пять, а потом мы просто уснем. Не бойся, милая, никому не будет больно. Когда я сделаю укол, ты почувствуешь слабость. Не сопротивляйся, я уберу скотч, потому что не хочу, чтобы ты ушла из этого, хоть и не самого приятного, мира с заклеенным ртом.

Я вкалываю тебе многократно превышенную дозу амитриптилина. Второй шприц втыкаю в заранее поставленный себе в вену катетер. Глажу тебя по голове, снимаю скотч и без сил падаю рядом с тобой на кровать.

 
Там, где солнце встает на западе,
Там, куда не доехать на поезде,
Там, где реки текут в обратные стороны,—
Там наше королевство,—
 

шепчу я, держа твою холодную руку в своей, чтобы точно не потерять тебя на пути туда, где Кимберли и Джеральдина долго и счастливо правили своим королевством.

И я вижу, как мы идем туда, взявшись за руки.

Рассказы

Рассказ бывшей девочки

Разбитый нос – это ерунда, если ты болен раком. Я раком не больна, поэтому ору во все горло. Кроме того, в моем возрасте не так уж это и стыдно. Мне тринадцать лет, и я только что завязала довольно тесное знакомство с асфальтом. Асфальту я представилась кем-то средним между Пеппи Длинныйчулок и девочкой из хоррора «Звонок». Асфальт выпендриваться не стал и представился смесью песка, гравия и битумов, получаемых на Анском нефтеперерабатывающем заводе.

Почему это так важно? Ну, наверное, потому, что скоро мне предстоит познакомиться с директором Анского нефтеперерабатывающего завода поближе, гораздо ближе, чем мне бы (и уж тем более ему) хотелось.

Директор еще не знает, что через пару дней он окажется в затруднительном положении. Я бы даже сказала, что весь пласт народного фольклора с упоминанием фразы «оказаться в полной жопе» будет отныне вызывать у директора Анского НПЗ нервное подергивание и покашливание. Дело в том, что директор получит строгий выговор – за то, что не сумеет обеспечить необходимую явку рабочих Анского завода на предстоящих парламентских выборах. Проще говоря, процент рабочих, проголосующих за партию «Здоровое Завтра», окажется неприемлемо низким.

За это директору Анского НПЗ пригрозят снятием с должности, а он обязуется изменить обстановку к последующим выборам президента. Ни о чем из вышесказанного директор Анского НПЗ еще не догадывается, а поэтому спокойно курит и смотрит на жопы без всяких дополнительных смыслов.

* * *

Живу я у тети. Она красит волосы в фиолетовый цвет и иногда угощает меня папиросами. Складывается впечатление, что я сирота, но это не совсем так, хотя некоторые и пытаются убедить меня в этом. Нонна Семеновна, например, неоднократно заявляла, что если мама и папа не появились ни на одном родительском собрании, то их как бы и вовсе нет. Нонна Семеновна страдает запорами, климаксом и тремя кошками, поэтому я на нее не обижаюсь. Однако это не мешает ей обижаться на меня, когда я советую ей пересмотреть жизненные приоритеты и приобрести «золотой ключик от всех запоров».

«Хамка! – кричит она. – Родители в школу чтобы!..» Нонна Семеновна всегда замолкает на этой фразе, понимая несбыточность своих желаний.

Мои родители – люди выдающиеся, но как объяснить Нонне Семеновне, что ведь и они не волшебники? И что не могут они, без веской на то причины, взять и материализоваться посреди классной комнаты. Отец, конечно, любит добрую шутку, но представить трудно, чтобы он – убежденный социалист – бросил Рауля Кастро один на один в борьбе с капиталистическим миром. Даже ради такой отменной шутки, как материализация в классной комнате, думаю, он бы этого не сделал.

А маме вообще не до шуток. Она – океанолог и в данный момент изучает химические процессы где-то в водах Атлантического океана.

Кажется, я не видела родителей несколько лет. Шесть, если быть точной. Но я регулярно получаю от них открытки. Может быть, я иногда и скучаю, но сознание исключительности моей семьи придает мне сил и не позволяет распускать сопли. Далеко не каждый может похвастаться такими родителями. Продавец, кассир, электромонтер, учитель – пусть они и готовят завтрак, обед и ужин, провожают детей в школу, ходят на собрания и в магазин, а по вечерам смотрят телевизор. Нет, своим родителям я такого не пожелаю, пусть лучше открытки шлют.

* * *

Если уж по совести, то мои лучшие времена давно прошли. В тринадцать лет тебе уже никто не верит. Перепрыгивая через определенный возраст, кто-то становится слишком тяжеловесным и покрывается прыщами, а кто-то слишком неубедительным в даче ложных показаний. Как ни крути – скатываешься на дно жизни.

Если нужно обвинить взрослого человека в какой-нибудь гнусности, то никого лучше ребенка на эту роль не найти. Детям верят. Дети – глупые. А моя работа в том и заключается, чтобы обвинять взрослых во всяческих неправедных поступках, в основном сексуального характера. Я член международной засекреченной детской организации, работающей в основном с политической клиентурой. Можно сказать, что я проститутка, хотя это и не совсем так. Ко всем прочим радостям, на пенсию мы выходим в четырнадцать лет.

Кстати, о дне жизни.

Я уже начала себя чувствовать или стареющим близоруким бухгалтером, которого держат из жалости, или потасканной стриптизершей, на которую позарится разве что как раз какой-нибудь близорукий бухгалтер. В общем, мои профессиональные дни сочтены, и ничего с этим не поделаешь. Жизнь – штука скоротечная. Не успеешь оглянуться, а ты уже порченый товар, на твоем месте сидит кто-то другой, свесив ноги. Остается доживать деньки в муниципальной школе, вспоминать прошлое и надеяться на последнее задание.

* * *

В тот самый момент, когда я могла бы покуривать теткину папиросу и предаваться упадническим мыслям, я просто предавалась упадническим мыслям, так как тетушка сделала мне выговор за то, что я слишком много курю для тринадцатилетней, и даже припрятала все необходимое куда-то в свое барахло. Директор Анского НПЗ тоже приуныл. И было от чего. Ему только что сделали выговор. Политику он не любил. Он любил нефть. Земные недра и процесс «до́бычи нефти́» радовали его сильнее, чем первые шаги собственных детей. Детей он вообще не особо любил, а женщины казались ему странными. Может быть, потому что у них не было бороды. У директора-то она была, и ему нравилось представлять себя гномом, который вместе с такими же крепкими и охочими до богатств соратниками спускается в темные таинственные пещеры. Что ему не нравилось, так это получать по шее от начальства и раздумывать над тем, как заставить рабочих голосовать за партию «Здоровое Завтра». Когда он совсем вспотел от напряженного мыслительного процесса, он решил больше не думать и предоставить это дело тому, кто в нем разбирается. Директор позвонил в несколько учреждений, промышляющих политическим пиаром, и остановил свой мудрый выбор на одном из них.

Дело пришлось иметь с Левой Зорькиным. Лева Зорькин производил впечатление человека вполне вменяемого и компетентного. В свободное от этого занятия время Лева пьянствовал на селе и слушал синти-поп.

Лева был пофигистом, но вид имел благостный. Прихватив с собой кучу схем, графиков, транспарантов, видео-презентаций, меченую колоду карт и прочее барахло, быстро убедил директора Анского НПЗ в том, что он – Лева – именно тот, кто нужен. Главным жизненным принципом Левы было «не париться», и он тут же применил его на деле, укатив на село, где в перерывах между распитиями спиртных напитков разработал пару концепций для продвижения партии «Здоровое Завтра» среди рабочих. Первым делом Лева предложил устраивать тематические обеды.

В тот же день заводской матюгальник объявил, что сегодня в столовой день «поморской трещочки». Какое отношение трещочка имела к продвижению партии «Здоровое Завтра» было понятно только Леве. Следующий день был объявлен днем шанег, козулей и прочей выпечки. Объявить оставшиеся три дня днями русской водочки Леве, однако, что-то помешало. Будучи человеком либеральным, Лева так же распространил на заводе мотивационные брошюрки с текстом: «ГОЛОСУЙ ИЛИ НЕ ГОЛОСУЙ».

* * *

Опрокинув пару стопок с деревенскими, Лева приплелся домой, чтобы продолжить. Компания ему не требовалась, ему требовался кассетник. У Левы их было штук пять – Лева был парнем зажиточным. Несмотря на это, в быту Лева был довольно скромен, тратиться ему было особо некуда, тем более после того, как жена Левы сбежала в Москву с бывшим геем.

Лева пытался себя развлечь картинами этих двоих, бомжующих у трех вокзалов, но ему тут же становилось нестерпимо жалко жену, а после двух стаканов – и бывшего гея. Превысив эту дозу, Лева уже никого не жалел, а только подмурлыкивал доносившемуся из колонок музлу и, как правило, вырубался.

Иногда он видел сны. Как человеку с богатой профессиональной биографией, Леве часто являлись рабочие моменты, в которых, по его мнению, что-то пошло не так. Так случилось и сегодня.

Пару лет назад он работал на одного депутата, который хотел стать то ли мэром, то ли губернатором, а стал зэком. Хотя Леве казалось, что шансов стать губернатором у депутата все-таки больше, чем шансов колонизироваться.

Во сне Лева сидел на даче у депутата, попивал депутатский чаек, предлагая будущему зэку одну политическую стратегию за другой. Также он предлагал стратегии по улучшению имиджа, стратегии продуктивного общения, мастер-класс «Как привлечь в свою жизнь подходящую женщину», кассету с синти-попом и огурчики в маринаде с Омега-3. Лева уже начал замечать характерный блеск в глазах депутата, который всегда говорил о том, что Лева на верном пути, когда на лестнице на второй этаж возникли детские ноги в синих гольфах. Депутат удивленно уставился на них. За ногами появилась девчонка, довольно потрепанного вида, надо сказать. Она спустилась, перескакивая через две ступеньки, пулей пронеслась по комнате и перед тем, как выскочить за дверь, повернулась и, гнусно осклабясь, показывая свой беззубый рот, подмигнула Леве. «Наверное, дочка кого-то из обслуги», – прокомментировал депутат, а через неделю оказался на скамье подсудимых, обвиненный в педофилии. Леве тогда пришлось немало понервничать, проходя свидетелем по данному делу. Его спрашивали, видел ли он когда-либо потерпевшую, и ему приходилось неизменно отвечать: «Да, видел».

Девчонку, несмотря на статус потерпевшей, Лева сразу невзлюбил, мало того, что она увела у него клиента, лишив порядочной суммы и возможности несколько месяцев придаваться сельскому угару, так еще и было в ней какое-то необъяснимое зловещее самодовольство и ощущение собственной власти, что, по мнению Левы, для ребенка было уж точно неприемлемо.

* * *

После первого тура президентских выборов мне пришла открытка от мамы и папы. Обратный адрес – Куба. Как они там, интересно?

Открытка – это всегда добрый знак, поэтому я не удивилась, когда вечером мне сообщили о последнем задании. Еще бы пачку чипсонов – и день определенно удался.

Чипсов не нашлось (тетка урезала мне деньги на карманные расходы), поэтому я лежала в кровати, грызла подсохший кусок батона и думала о завтрашнем дне. Мое последнее задание. Кто бы мог подумать, что это произойдет так скоро.

Я мысленно прокручивала его шаг за шагом, чтобы ничего не забыть. Моя главная задача – сохранять невинный вид и строго следовать данным мне указаниям, ни при каких обстоятельствах не отклоняться от утвержденного графика. На завтра мне заказали человека, и выспаться было бы неплохо, но сон не шел. Хотелось, чтобы кто-нибудь погладил меня по голове и сказал, что все обязательно будет хорошо. Но мало ли кому чего хочется.

* * *

Ровно в 13:20 я делала вид, что околачиваюсь во дворе одной из многоэтажек, в 13:22 я зашла в подъезд и вызвала лифт, за мной зашел мой клиент и тоже решил не брезговать ожиданием последнего. (Все было хорошо спланировано: при своей комплекции он едва ли захотел бы прогуляться пешком до одиннадцатого этажа). Я повертелась перед камерой, глазеющей на нас с потолка, и вошла в лифт. Дверь за нами закрылась, и я с интересом уставилась на директора. Передо мной был главный гном, дородный, добродушный и усталый. Ему не было до меня никакого дела, его мысли блуждали глубоко в недрах земли, где он с отважными и алчными до золота и нефти соратниками пускался на поиски сокровищ. «До скорой встречи, мой бедный директор», – подумала я и вышла на своем восьмом, директор поехал дальше.

Через неделю я и директор снова встретились, но уже не в приятной интимной атмосфере кабины лифта, а в гораздо менее располагающей к чему бы то ни было атмосфере следственного комитета. Директор обвинялся в совершении развратных действий в отношении несовершеннолетней. Точнее, в том, что во время нашего с ним недолгого пребывания в лифте исхитрился показать мне свои гениталии. Я, конечно, оскорбилась и поимела немалый стресс. Следователя почему-то очень интересовали половые органы директора (может, он был педерастом, не знаю), он даже спросил, какого они были цвета. Я пыталась придумать самый неопределенный и ни к чему меня не обязывающий цвет и поэтому сказала: «Сизые».

– Именно так! – подтвердил мои слова следователь.

«Откуда бы ему знать», – подумала я.

* * *

Есть вещи, которые ты просто знаешь. Я, например, всегда знала, что наши профессиональные пути с Левой Зорькиным еще пересекутся.

Лева был готов скорее выпить стакан мочи, чем поверить в то, что только что потерял еще одного жирного, обещающего всеразличные блага заказчика. Еще трудней ему далось осознание того факта, что потеря клиента произошла при столь же сомнительных обстоятельствах, что уже имели место в его недалеком прошлом. Местный телеканал сообщал про обвинение директора Анского НПЗ в развратных действиях в отношении несовершеннолетней. О несовершеннолетней, кроме возраста, ничего не сообщалось, однако Лева не на шутку уверовал в то, что это та же самая противная маленькая гусеница, что и в прошлый раз. Здравый смысл пытался нашептать Леве, что такое едва ли возможно, но ему было плевать на здравый смысл, первый раз за долгое время он был в чем-то уверен, и ему не было пофиг. Он дважды потерял крупный навар, и кто-то должен был за это ответить. Лева даже почувствовал вкус к жизни и временно завязал с пьянством, что было для него, пожалуй, слишком.

В понедельник утром Лева – непривычно облагороженный, а главное, трезвый – спешил на слушание по делу директора. Его туда особенно не приглашали, но на этот случай у Левы имелось удостоверение прессы, да и вообще он проявил всю необходимую шустрость и предприимчивость.

Его печально знакомая девчонка сидела на скамье и болтала ногами, она подросла, отрастила волосы и зубы, но Лева без труда узнал ее. Она бесстыдно уставилась на него, и Лева явственно услышал: «Было твое – стало мое», хотя губы ее ни разу не шевельнулись. Он взглянул на бледно-зеленого директора и вспомнил серию любимого мультсериала «Бивис и Баттхед» про то, как Бивис намеренно направлял свое тощее тулово под колеса машин, чтобы потом хорошенько вытрясти карманы ошарашенного водителя. По мнению Левы, девчонка промышляла чем-то похожим. Она, как пить дать, не являлась никакой жертвой, ей скорее был директор, а заодно и Лева, терявший возможность обогатиться. «Так не пойдет», – думал Лева. Зловредная маленькая гнида шныряет по городу, сажает за решетку кого ей вздумается, а главное, обдирает его, Леву.

«Потерпевшая» была при тетке, с ней-то он и решил побеседовать, старуха могла оказаться алчной сутенершей, своеобразно приторговывающей своей племянницей. Пообщавшись с ней, Лева быстро отбросил эту мысль: необходимой концентрации изощренного зла в тетушке он не обнаружил, впрочем, как и ума, требующегося для проворачивания таких небогоугодных дел.

После окончания слушания Лева неожиданно для себя решил проследить за девчонкой – врага нужно знать как облупленного, эту истину он давно усвоил.

Ему удалось прокрасться за ней до дома – обычная пятиэтажка, ничего особенного, если только не знать, что в ней поселилось настоящее исчадие ада. Леве, конечно, хотелось пробраться внутрь, установить прослушку, камеры, влезть на пятый этаж и посмотреть какими гнусностями девочка занимается у себя в комнате, но это ему не светило, Лева был далеко не Человек-Паук.

Следующие несколько дней Лева всерьез чувствовал себя трагичной судьбы журналистом, внезапно обнаружившим глобальный заговор. Он вполне бы мог поспать, но вместо этого наливал себе седьмую кружку кофе, беспрестанно курил, раскидывал упаковки от пиццы и не менял носков. Лева штудировал криминальную хронику последних лет, искал подозрительные случаи, сравнивал их с тем, с чем столкнулся сейчас. Всем этим Лева занимался по ночам, а днем он выходил на «охоту», хотя по супергеройской логике, которой он придерживался, все и должно было быть наоборот. Леву это не особо смущало и, нацепив кепку, темные очки и бутафорские усы, он отправлялся на слежку. За четыре дня Лева сумел сделать несколько важных открытий: девица исправно посещала школу (что Леву, признаться, удивило), курила втихаря, а вечером каталась на велосипеде. Хоть какого-то намека на друзей Лева не заметил, что, конечно, настораживало до чертиков. Чем она занималась в остальное время, Леве по-прежнему было неизвестно, но вряд ли она поедала печенье, пялясь в компьютер, и болтала с подружками по телефону.

* * *

Для своих лет я довольно сообразительна и не могла не обнаружить за собой слежку. Раньше мне не приходилось сталкиваться с подобными проблемами. Наверное, старею. А может быть, впервые за всю свою карьеру я встретила достойного противника. Разумеется, не я одна заметила, что Лева вьется вокруг меня. В пятницу, когда я возвращалась из школы, я обнаружила угрожающее послание. Рядом с моей дверью было нацарапано слово «бомж», и это было не просто какое-то оскорбление, обозначающее человека с огромной зловонной клетчатой сумкой. В нашей организации «БОМЖ» – это предупреждение, получить «бомжа» – это как получить желтую карточку или отрезанный палец лучшего друга по почте. Кроме того «бомж» – это незавидная перспектива в случае, если ты поставишь под угрозу нашу контору. Это что-то вроде понижения в должности, только гораздо хуже. Повзрослев, мы отходим от дел и получаем приличную пожизненную пенсию, обеспечивающую наше вечное молчание. Но провалившие задание никуда не уходят. Они остаются внутри организации: встречают старость в качестве подставных родителей, тетушек-дядюшек кого-нибудь из агентов, подвергаются постоянным пластическим операциям, получают гроши и бесконечную порцию презрения. Я слышала об одном мальчике, который покончил с собой, не справившись со своим делом, и я его вполне понимаю.

* * *

Лева собирался встретиться с адвокатом директора и выложить ему все, что удалось узнать. Однако заведенная им привычка супергеройствовать давала о себе знать, и он решил пошпионить еще денек. С пивом в руке и усами под носом он расположился на скамейке неподалеку от школы. Около двух часов очередная порция школоты, плохо сдерживая свои первобытные инстинкты, прорвалась наружу, и Лева, как заправский педофил, обшарив глазами всех девочек-подростков, сосредоточил свой взгляд на одной из них. Девочки расходились небольшими группами. К той, что практически лишила Леву куска хлеба, это не относилось. «Популярностью она явно не пользуется», – подумал он. И уж конечно, не мог не вспомнить о том, что сам-то тоже был отнюдь не школьным королем. Скорее говнарем. Лева плелся на некотором расстоянии за объектом своих наблюдений, когда девчонку догнала группа школьниц и начала дразнить.

– Тебя из детдома взяли! – выкрикнула одна из них.

– Это неправда. У меня есть родители, – тихо, но с вызовом ответила Левина знакомая.

– Да ну? И где же они, почему их никто не видел? – не унимались девочки.

– Они очень занятые люди.

– Да, конечно, и чем же они заняты? Алкоголизмом? – девочки засмеялись. – Детдомовская! Бомжиха!

Лева отвернулся. Ему почему-то очень хотелось заступиться за объект своей недавней ненависти, но он не мог. Странно, но девчонка больше не казалась Леве такой нахальной и самоуверенной, как в суде. В школе она явно была не в своей тарелке, да скорее всего – не только в школе. Она шла, ссутулившись, шаркая ногами, ничто в такой походке не выдавало беззаботного детства. Неожиданно она остановилась и что-то подняла с земли. Не успел Лева сделать вид, что сосредоточенно шарит по карманам или завязывает шнурки, как девочка обернулась и уставилась на него. Выглядела она устало и старше своих лет. В руке она аккуратно держала бычок.