355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Аманда Проуз » День красных маков » Текст книги (страница 5)
День красных маков
  • Текст добавлен: 6 мая 2017, 10:30

Текст книги "День красных маков"


Автор книги: Аманда Проуз


Жанр:

   

Прочая проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мартин страдал от того, что не мог обеспечить Поппи жизнь, которой она была достойна. Она заслуживала большего, чем изо дня в день торчать в грязной парикмахерской, работая на полоумную старую шлюху. И он хотел дать ей намного больше.

Он видел рекламные объявления в газетах и по телевизору, даже читал какую-то литературу, но если бы его спросили, по какой причине он решил пойти в армию, он не нашёл бы ответа. Впрочем, он знал ответ, просто старался не думать о причинах.

Окончив школу, Мартин устроился на работу в местную автомастерскую. Он хотел стать механиком, а порой в фантазиях видел себя даже управляющим. Не мечтая о головокружительной карьере, он скорее предпочитал путь наименьшего сопротивления, возможность хорошо устроиться, имея небогатый выбор. Пару лет спустя, по-прежнему подавая чай, бегая туда-сюда с заказами для владельца, отвечая на звонки и выгребая мусор после окончания рабочего дня, он внезапно осознал, что застрял на месте.

Мартин старался, изо всех сил старался, как тупой тяжеловоз, который надрывается, не задумываясь, что происходит вокруг. Он работал охотно, ожидая, что в недалёком будущем ему воздастся за все труды.

Начальник всё твердил, что где-то через полгода начнётся обучение; Мартин верил, как идиот. Он хотел верить, он должен был… Но однажды зимним утром всё изменилось.

Пришёл работать сын владельца автомастерской, парень шестнадцати лет. В первый же день ему выдали комбинезон и собственный набор инструментов в голубой железной коробке. Мартин мечтал об этой коробочке с отделениями и навесным замком. Ещё этому парню отвели свой собственный крючок, чтобы вешать одежду. Не за дверью кабинета, как Мартину, а в самой мастерской, как всем механикам и ремонтникам.

Мартин смотрел, как в конце трудового дня вся бригада дружески хлопает парня по спине. Смотрел, как он любуется солидолом у себя под ногтями. А потом взглянул на свои мягкие, чистые руки, день за днём подшивавшие счета и снимавшие телефонную трубку, и всё понял. Он понял то, во что отказывался верить последние два года – его никогда не станут хлопать по спине, его обучение не начнётся никогда, и собственного крючка в автомастерской ему тоже не отведут. Мартина затошнило; он почувствовал себя очень, очень глупо.

В тот вечер он тихо, медленно брёл домой; рот наполнила горечь, она стекала в горло, просачивалась в вены. Униженный, разочарованный, Мартин плакал душой, и в голове звучали слова отца: «Ну ты и ничтожество!» Вот какой была вторая причина. Мартин пошел в армию, чтобы доказать отцу, гнусному, никуда не годному отцу, что может чего-то добиться, что из него выйдет человек. А третья причина была такой: Мартин хотел показать своей Поппи, что он – настоящий мужчина, что скоро он подарит ей дом в деревне, о котором она мечтала, и сможет зарабатывать достаточно, чтобы содержать их семью.

Он плёлся по главной улице, мало что замечая; его плечи и уголки рта были опущены. На глаза попался призывной пункт. Мартин тысячу раз проходил мимо, не обращая на него ни малейшего внимания, но в этот вечер здание словно пульсировало, светясь в темноте. На промокшей под дождём улице, среди серого бетона и мусора, оно манило рекламой, гласившей: «Стань лучшим». Словно эти слова были обращены только к Мартину. Ведь именно этого он и хотел – стать лучшим.

Он прижал нос к окну и долго, завороженно смотрел на фотографии людей, путешествовавших по солнечным экзотическим странам, и список под заголовком: «Выбери свою профессию». Его глаза жадно пили волшебные слова в алфавитном порядке, от «Автомеханика» до «Шеф-повара», а между ними – множество других. Мартин не верил своим глазам! Его мольбы были услышаны.

Домой он мчался, бежал всю дорогу, полный сил и радостного ожидания. Наконец ворвался в квартиру. Поппи стояла у плиты, спиной к мужу; её волосы были стянуты в конский хвост, из которого выбились острые завитки волос и теперь щекотали бледную кожу. Схватив жену за талию, Мартин закружил её по кухне и заглянул в глаза – такие ясные, что он видел в них своё отражение. Он готов был взорваться от наплыва чувств.

– Я тебя люблю, Поппи. Скоро мы с тобой заживём совсем по-другому! – Он поцеловал жену в губы.

– Рада слышать, Март. А теперь иди, мой руки, чай готов. – Она продолжала доставать столовые приборы из тёмных глубин раковины и вытирать их о кухонное полотенце. Несмотря на столь бурные проявления чувств, вообще-то несвойственные её мужу, Поппи сохраняла спокойствие и невозмутимость. Она никогда не радовалась прежде, чем выясняла всё до мельчайших подробностей, и лишь тогда решала, стоит ли радоваться. Ей было известно – если раньше времени начнёшь предаваться восторгам, то потом не избежать разочарований, без которых можно бы и обойтись. Пихнув её бедром, Мартин пошёл мыть руки, уже не сердясь на их чистоту и мягкость. Он был счастлив – теперь у него появились план и светлое будущее. Завтра же он сделает первый шаг ему навстречу.

Как только прозвенел будильник, Мартин выпрыгнул из постели, на этот раз не ворча и не мечтая поваляться ещё десять минуточек. Он хорошо выспался в предвкушении чудесного нового дня и был рад, что этот день наконец наступил. Мартин стоял на пороге новых свершений; он знал – сегодня для него, для них начнётся новая, прекрасная эпоха.

В автомастерскую он решил не звонить и не сообщать о своём решении уволиться. Нельзя было назвать его ненадёжным человеком, но раз с ним так обошлись, пусть получат по заслугам. Это был жалкий бунт, даже ничтожный, но для начала и это было неплохо.

Надев костюм, Мартин вышел из дома, чувствуя, будто стал трёхметрового роста. Он важно шагал по главной улице, улыбаясь всем прохожим, попадавшимся ему на глаза. Он казался себе великим, всемогущим, наподобие тех наглых ребят, что в баре никогда не пропустят вперёд, что знают всех и каждого и напропалую сорят деньгами. Теперь он словно стал таким же, как они. Словно знал ответы на все вопросы.

Призывной пункт был открыт; он манил огнями, как путеводная звезда. Мартин уверенно вошёл в дверь, думая обо всех, кто записывался здесь в армию, и ощущая себя частью чего-то необыкновенного, очень важного.

За двумя столами сидели двое мужчин в униформах. Мартин подошёл к тому, что справа. Что случилось бы, выбери он другого? Вдруг его распределили бы в другой полк? Отправили бы в другую страну? Где бы он сейчас оказался? Играл бы в футбол за стенами лагеря? Вполне возможно, но что толку было теперь задавать все эти вопросы.

Казалось, сержант по вербовке только его и ждал. Три остро заточенных карандаша лежали поверх кипельно-белого блокнота по правую руку сержанта.

Улыбнувшись Мартину, сержант указал на стул возле стола.

– Садитесь, пожалуйста.

Ещё не спросив имени Мартина, не спросив, зачем он пришёл, сержант уже обращался с ним уважительно, и это было приятно. Очень приятно.

– Меня зовут Кит Эдвардс, я – сержант Королевского полка принцессы Уэльской, сокращённо КППУ. Могу я узнать ваше имя?

– Меня зовут Мартин Термит. – Мартин, как обычно, ожидал ухмылки, удивлённо поднятой брови или даже настоящего взрыва хохота, но ничего этого не последовало, словно фамилия Термит – самая обыкновенная и смеяться тут не над чем. Здесь решались серьёзные дела. Поскольку сержант никак не реагировал, Мартин совсем успокоился – никто над ним не издевается, всё идёт по плану.

– Чем я могу вам помочь, мистер Термит?

Чем он может помочь? Мартину захотелось перегнуться через стол, сжать сержанта в объятиях и закричать: «Вытащите меня из этого дерьма! Устройте куда-нибудь поприличнее! Сделайте меня самым лучшим, чтобы мы с Поппи могли гордиться своей жизнью, чтобы у меня был свой крючок в автомастерской и солидол под ногтями, дайте мне выучиться на механика, дайте мне доказать, что я не такое уж ничтожество!»

К счастью для обоих, ничего этого Мартин делать не стал. Вместо этого, переплетя пальцы, положил руки на колено – возможно, чтобы они перестали дрожать, но вместе с тем бессознательно пытаясь придать значительности всему разговору. И раньше, чем начать колебаться, раздумывать или вообще уйти прочь, посмотрел сержанту Киту Эдвардсу прямо в глаза.

– Я подумываю стать солдатом. – Голос прозвучал увереннее, чем Мартин себя чувствовал.

Сержант не смеялся. Он тихо кивнул, словно услышал правильный ответ, тот, которого ждал. Ему попадались тысячи отчаявшихся ребят, не знавших, куда идти, какой путь выбрать. Ребят, которые хотели от жизни больше, чем она могла им дать; ребят, осознавших цену образования, лишь когда школьные ворота захлопнулись перед ними навсегда. Он искал в точности такого парня, как Мартин, которому нужна была возможность начать с нуля, которому стоило дать шанс. Всё произошло оперативно и без проблем, словно выдача нового паспорта или регистрация смерти.

Мартин не сказал Поппи, куда отправляется и что собирается сделать. Он хотел показать ей – он может проявить инициативу, сам найти выход из паршивой ситуации и повернуть её по-другому. Когда он вышел из дома в костюме, Поппи поняла – впереди у Мартина что-то важное, может быть, собеседование. Как мудрый родитель, позволяющий ребёнку маленькие секреты, она не стала портить сюрприз, раньше времени раскрывать интригу.

Когда же Мартин вернулся домой и рассказал, куда ходил и что сделал, Поппи сначала не поверила. Снова и снова она повторяла, как сломанный робот: «Что? Что ты сделал? Зачем? Зачем, Март?» Улыбка на её лице сникла; Поппи обвила себя руками. Мартин подробно, искренне отвечал на её вопросы, но она продолжала повторять: «Что ты сделал?» и следом: «Зачем?», будто он говорил на чужом языке.

Мартин не смог скрыть разочарования и замешательства. Он-то ожидал, что Поппи обрадуется не меньше него и тоже увидит в случившемся ответ на их мольбы, а не начало кошмара.

Но с той самой минуты, как Мартин, взволнованный, сияющий, вошёл в дверь, в голове у Поппи крутилось лишь одно слово – разлука. Очевидная, немедленная. Они будут оторваны друг от друга, порознь, сами по себе.

Волна горечи накрыла Поппи с головой. Она не могла поверить – неужели он ничего не понимает? Почему до него не доходит, что всё это значит? Поппи закусила губу, чтобы не назвать его никчёмным болваном и тем самым не напомнить ему об отце. И потом, эти слова были несправедливы.

Мартин оцепенел. Неужели она совсем его не понимает, не возьмёт в толк, почему он это сделал, не видит, что это ради лучшей жизни? Он сжал её руки.

– Я хочу, чтобы ты мной гордилась…

Про себя он добавил: «Чтобы ты не предпочла мне кого получше, чтобы не оставила меня. Я хочу такую работу, которая позволила бы мне обеспечить нашу семью. Я не могу больше мести полы, Поппи, это меня убивает».

Эти слова, конечно, объяснили бы ей всё, но Мартину нелегко было их произнести. Они были не набором звуков, а признанием своих неудач, сказать их – значило расписаться в собственной неблагонадёжности.

– Но, Март, ведь я и так тобой горжусь!

Он знал – это правда; ему стало грустно. Он почувствовал себя виноватым.

Поппи покачала головой.

– Что теперь будет, Март, что ты с нами сделал?

Они стояли друг напротив друга, словно актёры в низкопробной драме, играющие незнакомцев. Это было неловко, нелепо; глупо было чувствовать себя так рядом с супругом, родственной душой. Чуть слышный голос шептал Мартину на ухо: «Да уж, молодец, Март, ну и бардак ты устроил. А ведь всё шло по-человечески».

Мартин мечтал купить дом с садом, освоить специальность, получать хорошую зарплату. Собираясь выучиться наиболее востребованной профессии, он раздумывал, стать ему сантехником или же механиком. Но ход его мыслей был неправильным. Скоропалительное решение оставило ему мало времени на размышления. Теперь он стал пехотинцем; зарплата была крошечной, даже меньше, чем он получал в автомастерской. Ему сказали, что обучать ремеслу начнут попозже, и он надеялся, что на этот раз не обманут. Но солдатам не предоставлялось ни домов, ни квартир, во всяком случае, в ближайших окрестностях, а переезд был немыслим для Поппи. В отличие от других боевых подруг, она не смогла бы жить в бараке, в районе, где проходит обучение её муж, тогда как сама она нужна в другом месте. Они застряли в своей муниципальной квартирке, пусть даже армия и выплачивала какую-то ренту.

Мартин привык, что с ним обращаются как с грязью, он вырос в таких условиях, но сейчас никак не ожидал такого отношения. Ведь он стал взрослым, женатым, защищал королеву и страну… Он отвык от всего этого дерьма, но быстро привык к нему снова.

Военная подготовка была скучной, однообразной и выматывающей, призванной подавить, если не сломать, волю, доказать Мартину, что самое главное – подчиняться приказам. Он быстро усвоил этот урок, выполнял всё как положено, в буквальном смысле научившись низко склонять голову. Истинную цену всех указаний он осознал только в бою. Кто последним подчинялся, последним реагировал на приказ, ставил под сомнение важность задания, тот подводил не только себя, но и всю команду.

Мартин не стремился показаться самым остроумным, самым скандально известным, не считал нужным переходить границы дозволенного, хотя бок о бок служил с людьми, предпочитавшими вести себя вышеупомянутым образом.

Его задача была другой. Он не искал друзей, поскольку не нуждался в них. Многим одиночкам и чудакам армия заменяла семью, но для него семьёй была Поппи. Единственное, что его интересовало, – где пригодятся полученные навыки, что они дадут. При этой мысли Мартин грустно улыбнулся. Вот что они ему дали, вот где он оказался. Это уж слишком для любой теории.

Назначили дату отправки Мартина в Афганистан. Пока он проходил военную подготовку, они с Поппи ещё воспринимали её как злокачественную опухоль, которую чувствуют, но не говорят о ней, втайне надеясь, что рассосётся. Но этот день наступил раньше, чем они ожидали; удар был таким сильным, что оба не могли дышать. В каждой фразе бурлил невысказанный гнев, и любое слово, любое действие давалось с трудом. В последние несколько недель между ними установилась неловкая формальность: оба так старались уйти от темы, что она стала чем-то вроде плотины, останавливающей свободный поток слов.

Мартин знал, Поппи старается держать себя в руках, чтобы и последний вечер вместе стал особенным. Она купила бутылку вина, вымыла голову, надушилась. Мартин был благодарен ей за мудрое решение сменить гнев и отчаяние на спокойное принятие действительности. Но ничего не вышло.

Их ссоры были такими редкими, что Мартин мог пересказать каждую, слово в слово. Несколько недель спустя, пожалуй, забыл бы, как всё началось, но вспомнил бы, чем закончилось и что они друг другу сказали.

Мартин был отнюдь не счастлив. Испуганный, нервный, он отдал бы сейчас что угодно, лишь бы не собираться туда, куда он ехать не хотел. Его жена впервые так резко обозначила свои страхи, и на душе у него сделалось совсем паршиво.

Он хотел упасть в её объятия, запустить руки ей в волосы, ощутить тепло её тела. Он хотел молить у неё о прощении.

Если бы он только смог объяснить всё как следует, сказать, что теперь слишком поздно ссориться, нужно ехать… если бы он только закричал: не нужен ему этот чёртов Афганистан, вообще не нужно никуда от неё уходить! Но, пока Мартин подбирал слова, она, обвив себя руками, исчезла в ванной. Он прошёл в тёмную комнату, опустился на диван. Царапая ладони о двухдневную щетину, Мартин ждал, пока жена наденет ночную рубашку и заберётся в постель, а потом тихо лёг рядом. Они не прикоснулись друг к другу, не пытались даже говорить; он понял, что последняя попытка всё исправить была смыта новой волной отчаяния.

Они провели последнюю ночь вместе на холодном матрасе, далеко отодвинувшись друг от друга. Мартин был измучен, но спать не мог. Он слушал, как Поппи дышит и ворочается во сне, и понимал, что теперь долго не услышит её дыхания, и скучал по ней, ещё не попрощавшись. Напряжение было таким, что воздух словно обрёл вес и давил на них, пытавшихся забыться коротким сном.

Вот какой была эта ночь. Бутылка вина так и осталась стоять в холодильнике, плотно закупоренная. Вымытые волосы Поппи впитали слёзы, которые струились из глаз по носу и подушке. Боль утраты была невыносимой, и оба хотели, чтобы всё поскорее закончилось. Мартин совсем не такой представлял себе их последнюю ночь вместе.

Сейчас, лёжа в тёмной, грязной комнате, он всей душой пожелал вновь вернуться в их спальню, в ту ночь, и всё изменить. Ему хватило бы мужества придвинуться поближе; он нашёл бы её руку под одеялом и крепко сжал бы.

Глава 5

Поппи почти не спала. Утро смеялось над ней через щелку занавесок в спальне. Поппи подумала, какую жестокую шутку играет время со страдающими бессонницей: ночью каждая беспокойная минута превращается в час, но, когда приходит день, оно мчится с бешеной скоростью, часы становятся минутами, минуты – секундами… Поппи до смерти хотелось никуда не вылезать из постели и зарыться головой в подушку, пусть планета повертится без её участия. Но тут же перед глазами всплыл образ Мартина, связанного, грязного. Поппи поняла, пока он в таком состоянии, в таком месте, где бы оно ни находилось, она не имеет права валяться в постели и жалеть себя. Она должна быть сильной – ради него, ради них обоих.

Она постаралась вытряхнуть из головы пыль мрачных мыслей. В глубине души Поппи понимала, что ни в чём не виновата, но с её любимым человеком случилось страшное, а она ничем не могла ему помочь. Она ощущала свою бесполезность и вместе с тем груз ответственности. Право на что бы то ни было рождало чувство вины. Скажем, право на горячую ванну, которой у Мартина не было. Поппи пила чай и мучилась его жаждой; каждое движение вызывало угрызения совести.

Как нарочно, у Поппи был выходной, и день в заточении обещал быть просто ужасным. Решив отвлечься, она вычистила кухню, до блеска выскоблила пригоревшую сковородку и отдраила липкий пол. Но попытка достичь душевного покоя путём наведения порядка в окружающем пространстве потерпела крах.

С тех пор как ушёл муж, Поппи скучала по его присутствию, её раздражало пустое место на диване, необходимость в одиночку готовить и есть, а также выносить в темноте мусор на свалку. Это всегда было обязанностью Мартина, потому что она терпеть не могла помойки: боялась крыс, но ещё больше – наркоманов, шлюх и пьяных компаний, которые всегда ошивались у мусорных баков. Несмотря на страх, эти сборища вызывали у неё улыбку недоумения: мало ли куда можно пойти, зачем толпиться за вонючими баками?

Поппи придумала план – не думать о муже слишком много. Чем больше находишь занятий, тем меньше времени на размышления остаётся в плотно забитом графике. Иногда этот план не срабатывал. Например, когда случалось что-нибудь смешное или интересное, ей немедленно хотелось поделиться с Мартином, рассказать ему анекдот, выяснить его мнение по какому-нибудь важному вопросу. Но она не могла, и действительность, в которой его не было рядом, наваливалась с новой силой.

Водя пальцем по свадебной фотографии, стоявшей на каминной полке, Поппи не верила, что снимок сделан всего три года назад; ей казалось, прошла целая жизнь. Глядя на своё отражение в углу рамки, Поппи видела – с той минуты в пабе она постарела куда больше, чем на тридцать шесть месяцев.

Их свадьба была простой регистрацией в загсе. В половине третьего их сердца наконец соединили; втиснутые между парами, которых регистрировали в два и в три, они были нервными пассажирами свадебного конвейера.

Перед Поппи и Мартином были записаны Кортни и Даррен, после них Кармель и Ллойд. При словах «Кармель и Ллойд» Поппи представился дорогой универмаг.

Она вообразила себе, как одна из тех женщин, что живут в больших домах на главной улице – куча денег, сложная укладка, нянечка, собственные ванная и туалет, – глядя на ключи, лежащие на туалетном столике из сосны, говорит мужу: «Дорогой, загляни в «Кармель и Ллойд», у нас кончается фуа-гра, и я не знаю, что сегодня подать на обед, когда придут Чарльз и Фелисити». Муж, которого бесит её привычка говорить в нос, понимает, что сама она не съест ни крошки, поэтому ничего не отвечает и лишь продолжает разглаживать невидимые складки газеты «Телеграф». Кортни и Даррен оказались гопотой.

Всех гостей перепутал бестолковый охранник. Поппи подумала, может быть, не такой уж он и бестолковый, может быть, при такой чудовищно монотонной, тоскливой работе он нарочно придумал хоть что-то, развеявшее скуку. Новобрачные обменивались клятвами, и тут кто-то завопил: «Это не наша Кортни!» Поппи пригляделась и увидела Доротею, плачущую на плече чернокожего франта; он мог быть гостем и на той свадьбе, что ещё не началась, и на той, что уже закончилась. Большая часть девушек пришла бы в негодование, если бы их важный день превратился в такой кавардак, но только не Поппи. Ей всё это показалось уморительным, ведь бабушка, и ухом не поведя, отправилась праздновать внучкину свадьбу с незнакомцами.

В результате Мартин и Поппи то и дело принимались хихикать прямо во время недолгой, сухой церемонии, и им не довелось испытать всех тех чувств, что должны были сопровождать такое великое событие. Да, впрочем, ничего великого в нём не было, не считая задницы Кортни, необъятной и затянутой в персиковый атлас. Поппи видела её в саду; зажав сигарету в карминно-красных губах, Кортни беспокоилась, как бы не поджечь залитые лаком кудряшки по обеим сторонам щедро нарумяненного лица. Она напомнила Поппи большую толстую куклу, только ей в жизни не доводилось видеть куклы, умеющей говорить такие плохие слова.

Поппи завороженно смотрела, как дрожащий фотограф пытается собрать вместе упорно сопротивляющуюся толпу для группового снимка. Вынув изо рта окурок, Кортни держала его в руке, пока многочисленные дети толкались у её ног. Выдохнув, она завопила так, что её услышали на парковке: «Даррен, а ну быстро сюда, утырок паршивый!»

Поппи вздрогнула, и ей стало грустно. Маленький, тощий Даррен, с бритой головой и блестящей серёжкой в ухе, поплёлся, куда приказала будущая жена. Руки он прятал в карманах, увы, слишком неглубоких; ссутуленные плечи подчёркивали узость пиджака, изо рта свисала самокрутка. Вид у Даррена был побитый. Поппи не видела счастливого будущего Кортни и Даррена, которые даже в этот особенный день не смогли выбраться из грязи. Злые, разочарованные, они, должно быть, надеялись на двадцатичетырёхчасовую передышку от гнетущего убожества никуда не годной жизни. По-видимому, они сознавали, что этот день для них – особенный, но жизнь так и осталась паршивой, и от этого не спасал ни взятый напрокат костюм, ни подержанное платье.

У Поппи Дэй не было ни венчания в церкви, ни хора, ни священника, ни роскошного платья, ни фаты, ни подружек невесты, ни цветов, ни весёлой вечеринки со свадебным тортом и конфетти. Она не шла к алтарю под музыку, окружённая букетами лилий и побегами плюща, отец не вёл её под руку, отца просто не было – и точка. Не было свадебного путешествия в какую-нибудь жаркую страну, где еда до неприличия вкусная, не было фотографий, передающих «атмосферу свадьбы», ничего этого не было. Были двадцать минут смеха, пара бокалов в пабе с друзьями, которые спели «та-да-да-да» на мотив «невеста идёт», а потом домой, в кровать. Да, и мамы тоже не было, но про маму отдельная история.

Поппи позвонила ей за несколько недель до свадьбы. Телефонная трубка, соединившая их через километры, скользила во вспотевшей ладони.

– Привет, милая.

Поппи могла поклясться, что мать не вынула изо рта сигарету. Была у неё такая манера – говорить краешком рта, сжав зубы, добавляя таким образом пламени в разговор.

– Как ты, мамочка?

– Ой, сама знаешь.

Поппи знала. Очередная мамина авантюра принесла ей вместо золотого песка только тот, что сыпался из её ухажёра. Он пообещал ей рай и несколько недель казался сказочным принцем, кормил, поил и ласкал, но что потом? Ах! Ужас! Кошмар! Оказался толстым, лысеющим кретином, стоило ей лишь протрезветь. Опять она связалась с таким же неудачником, как все остальные, опять оказалась на дешёвом приморском курорте. Благодаря выпивке он, конечно, был похож на Карибы, но в дождливый вторник, когда под рукой не было ни денег, ни друзей, казался скорее Блэкпулом. В Блэкпуле, по крайней мере, можно было выпить чаю и поболтать с местными.

– У меня новости, мам.

– Да?

Что бы ни случилось у Поппи – смертельная болезнь, выигрыш в лотерею, – маме до этого не было дела. Впрочем, тут Поппи погорячилась. Большой выигрыш в лотерею, пожалуй, смог бы заинтересовать Шерил.

– Мы с Мартом решили пожениться!

– Когда?

– Через месяц.

– Да я не про свадьбу. Когда тебе?

– Что – когда мне?

– Рожать, тупая ты корова!

Поппи понадобилось некоторое время, чтобы проследить ход её мысли. По счастью, общение с Доротеей научило Поппи связывать воедино полнейшую чепуху так, чтобы получалось что-то связное.

– Я не беременна. – Поппи прикусила губу, чтобы сдержаться и не добавить: «Тупая ты корова!»

– Не беременна?

– Не беременна.

– Ну и слава богу! Представляю, как вытянулось бы лицо у Терри! Связался с бабушкой!

– Очень мило.

– А почему же вы тогда женитесь?

– Как – почему?

– Ну, раз ты не беременна…

– Потому что мы любим друг друга, мама. Когда люди любят друг друга, они женятся. Во всяком случае, мы хотим.

– Но… Мартин Термит…

Поппи мгновенно ощетинилась, готовая защищать.

– Да, Мартин Термит. И что?

– Ну, не знаю, детка. Он же тебе луну с неба не достанет.

Поппи ничего не ответила. Она думала: Мартин столько всего для неё сделал и так заботился о ней, что этой любви хватило бы с лихвой заменить ту, что она не видела от мамы. Поппи избегала таких разговоров, так было лучше для всех.

Внезапно Шерил воскликнула:

– Ой, Поппи! Я тут купила себе такое платье, бирюзовое, из шифона, и жакет к нему в тон – подобрать украшения, и будет просто идеально!

Поппи улыбнулась этому неожиданному проявлению эмоций, стараясь не обращать внимания на то, что он связан с новым нарядом, а не со скорой свадьбой дочери. Мать придёт на свадьбу, а это уже кое-что.

– Так ты придёшь? – Поппи старалась, чтобы голос не звучал слишком удивлённо и восторженно.

– Это же свадьба моей девочки, счастливый день моей малышки! Конечно, я приду. Ни за что на свете не пропущу такое событие!

Поппи просияла, неожиданно обрадованная. Как бабушке будет приятно!

– Я бы рада вам помочь в плане денег, но…

– Не волнуйся, мамочка, у нас всего хватает.

На следующий день после свадьбы Поппи узнала, почему мама всё-таки не пришла. По дороге в загс Дженна заметила её у бара. Она не видела Шерил несколько лет и была поражена её худобой – свидетельством долгой алкогольной диеты. Винные пары сделали своё дело. Бирюзовое платье висело на иссушённом тельце. Тощие ноги в белых туфельках из лакированной кожи передвигались с трудом. Золотая сумочка с витиеватой застёжкой из тех, что громко щёлкают, когда закрываются, шлёпала по костлявому бедру. С Шерил были два торговца с рынка. Все трое не держались на ногах, не могли ни говорить, ни даже стоять прямо; в конце концов они рухнули у стены, сплетясь в кучу непослушных конечностей. Невесомое, бледно-голубое тело Шерил накрыло их всех; один из пьяных приятелей нацепил её шляпку с пером в тон платью, она криво сидела на голове, которую не держала шея.

Тогда Поппи не знала, смешно это или грустно, что мама смогла проделать долгий путь из своего Ланзасрате до Лондона, но бутылка водки помешала ей пройти последние пятьсот метров до загса. Сейчас Поппи поняла – грустно это, а не смешно. Ни капли не смешно.

Она расставляла диванные подушки, когда позвонили в дверь. Прежде чем увидеть Дженну, Поппи услышала её громкое пение не в лад и открыла. Подруга не нуждалась в приглашении – этот этап они миновали много лет назад. Отпихнув Поппи, Дженна мимоходом чмокнула её в щёку и, не умолкая, проскользнула на кухню – ставить чайник. Поппи неподвижно застыла в дверном проёме. Из кухни доносился «SOS» – хит группы Абба.

«Ты ушёл, как же снова мне жить без тебя?» Дженна дотанцевала до прихожей и, встав напротив подруги, продолжила петь уже в деревянную ложку, которая обычно стояла возле плиты в фарфоровой банке в форме курицы. Смеясь, Дженна ждала, когда же Поппи к ней присоединится, но та не двигалась с места, и подруга резко остановилась. Выражение лица Поппи и её нежелание принимать участие в концерте подсказали – случилась неприятность.

– Что с тобой, детка? Что-то случилось?

Поппи покачала головой; её глаза наполнились слезами. Уровень тревожности Дженны мгновенно повысился. Поппи несвойственно было так себя вести; обычно ей нравилось импровизированное караоке. Будь всё в порядке, она схватила бы расчёску и закружилась бы в танце, но сегодня всё было иначе. Чем дольше Поппи молчала, тем сильнее становился страх. Он становился осязаемым и, вертясь вокруг девушек, опутывал их паутиной нервозности и тревоги. Дженна начала строить догадки.

– Что-то с Доротеей?

– Нет, нет.

– С мамой?

Поппи улыбнулась, как бы говоря: «Что с ней может такого случиться, чтобы я расстроилась?»

– Нет.

Помолчав немного, Дженна наконец решилась высказать новое, более вероятное предположение. Положив руку на локоть лучшей подруги, она спросила:

– Поппи, что-то с Мартом?

Поппи посмотрела в лицо подруги; ей тяжело было сообщать Дженне печальную новость, своей болью причинять боль другому человеку. Но Поппи кивнула.

Дженна подалась вперёд, сжала подругу в объятиях и тут же разрыдалась – бурно, искренне.

– О Господи, Поппи, нет! Поппи, он жив?

Прижатая к плечу подруги, Поппи невнятно пробормотала слова, которые считала самым честным ответом:

– Я не знаю. – И слёзы хлынули из глаз с новой силой. Девушки неподвижно стояли в дверном проёме; обе не знали, как быть дальше.

– Присядь-ка, милая. – Дженна кое-как втащила подругу в комнату, уложила на аккуратно расставленные подушки, а сама села на пол и вытянула ноги. Вытягивать ей пришлось ещё и слова из Поппи; та никак не могла собраться с духом и обо всём рассказать.

– Говори как есть, Поппи. Ты же знаешь, я всегда буду рядом, с тобой. – В её голосе появились материнские нотки, те самые, что помогали успокоить подругу с незапамятных времён, даже когда девочки были ещё слишком маленькими и не понимали, какую роль берёт на себя Дженна.

– Вчера ко мне пришли два солдата. Они сказали мне: Март пропал без вести.

– Почему ты мне не позвонила? Я бы тут же примчалась! Сижу, ни о чём не думаю, а ты тут совсем одна…

Поппи посмотрела на Дженну. Она не знала, как объяснить подруге свою потребность побыть в уединении. Но Дженна и не ждала ответа. Она сразу же задала новый вопрос:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю