Текст книги "Бывшие. Нет пути обратно (СИ)"

Автор книги: Алла Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Глава 9

Артур

Настоящее время

Я выхожу из пекарни слишком быстро, почти бегом, хотя не собирался. Холодный воздух бьёт в лицо, но не отрезвляет. Руки всё ещё помнят тепло чашки – и тонкий голосок: «Здравствуйте. Я Нина».

Нина.

Имя крутится в голове, сбивая дыхание. Ей пять. Да ещё плюс время на беременность. Ровно столько, сколько прошло с той самой зимы.

Я сажусь в машину, сжимаю пальцами руль так, что суставы хрустят. Всё рушится. Все шесть лет я жил с убеждением: Дина меня предала. Документы, подписи, фотографии – я поверил. Я хотел верить. Это давало смысл разрыву, иначе… иначе я должен был признать, что разорвал то, что было настоящим.

Но если ребёнок её… если она моя дочь?

Сердце обрывается. Перед глазами лицо девочки, те же карие глаза, что у Дины, и смешная привычка кусать губу, когда сосредоточена. Она так похожа… слишком похожа.

Но тогда выходит, что всё было ложью. Тогда выходит, что я бросил беременную женщину, свою невесту, которая мне доверяла.

Нет! Я сжимаю зубы. Нет, я не могу вот так перечеркнуть всё, во что верил. Я видел бумаги, я слышал маму, я знаю, что фонд получил «её подписи». Я помню фотографии. Я не придумал это!

И всё же внутри растёт другое, жгучее, невыносимое. Воспоминания о том, как она смеялась под снегом. Как я сам говорил «к чёрту договор». Как хотел поверить, что для нас всё будет по-настоящему.

Если это всё была ложь, то почему ребёнок так похож на меня?

А если правда – зачем тогда та грязь, в которую я окунулся?

Я мечусь между прошлым и настоящим, как зверь в клетке. Каждый шаг ломает версию, в которую я так упрямо верил. Либо Дина предательница – и тогда этот ребёнок чужой. Либо ребёнок мой – и тогда предатель во всей этой истории вовсе не она.

От этой мысли подкашиваются ноги, а в желудке скручивается такой страх, какого я в жизни не чувствовал.

Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья и впервые за много лет не знаю, что делать. Собравшись с силами, еду в гостиницу.

В номере темно. Я не включаю верхний свет, только настольную лампу, жёлтый круг выхватывает стол, чемодан и папку, которую я таскаю с собой, словно талисман. Шесть лет назад именно эти бумаги стали для меня приговором. Я сохранил всё: копии, фотографии, даже заключения экспертов. Потому что с ними было легче. Потому что с ними моя жизнь хоть как-то объяснялась.

Раскладываю всё на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю себя по одному вытаскивать листы. Сколько раз я уже на них смотрел.

Подписи. Те самые росчерки, на которых строилось обвинение. Доказать, что это подделка, не смогли. Я смотрю снова – и теперь мне уже кажется, что они не такие, как у Дины, я ведь столько раз видел, как она расписывалась. Или это уже обман зрения?

Фотографии. Дина у храма, конверт в руках. Тогда мне казалось, что это железное доказательство. Но сейчас… На снимке видно только, что она что-то берёт. Лицо у неё растерянное, а не довольное. И рядом с ней тот юрист, лощёный хлыщ, которого я ненавидел. А если это была подстава? Если её просто использовали, а я поверил самому удобному варианту?

Ставлю локти на стол, упираюсь лицом в ладони. В горле словно колючки застряли.

Мама. Её голос тогда звучал так уверенно. «Будь осторожен. Она могла использовать тебя». «А если она забеременеет – потеряешь всё». Тогда эти слова резали, но я принимал их, как лекарство. Потому что боялся. Потому что проще было поверить в предательство Дины, чем допустить, что я разрушил то единственное настоящее, что у меня было.

А теперь этот ребёнок. Девочка, которая смотрела на меня Диниными глазами. Она могла быть моей. Она может быть моей.

Но если это правда, значит, я не просто ошибся. Я предал её. Оставил её одну.

Сердце сжимается до боли. Я пытаюсь отогнать эту мысль, возвращаюсь к бумагам. Перелистываю снова и снова, как будто надеюсь найти в них прямое оправдание, доказательство, что был прав. Но нахожу только вопросы. Почему подписи слишком ровные для её почерка? Почему даты совпали подозрительно точно с нашими поездками? Почему я никогда не поговорил с ней напрямую?

Я не говорил. Я сразу решил. Решил за неё, за себя, за нас обоих.

Встаю, хожу по комнате кругами. Стены давят. Внутри всё рвёт на части. В одну секунду я убеждаю себя: «Нет, это ребёнок другого. Она использовала меня, я был прав». В следующую – вижу её лицо, хлопья снега на длинных волосах, слышу смех Нины, когда она показывает свой рисунок, и вся версия рушится.

Я схожу с ума.

Останавливаюсь у окна. Снизу доносится шум редких машин, огни фар вспыхивают и гаснут. Мир живёт дальше, словно ничего не случилось. А у меня словно выдернули опору из-под ног.

И я впервые за шесть лет всерьёз думаю: а что, если всё это время я верил в ложь?

И если да – как теперь с этим жить?

Я поворачиваюсь к столу, собираю папку обратно. Сжимаю её, словно держу в руках не бумаги, а доказательство собственной вины.

Завтра я начну. Пойду по следам. Найду каждого, кто был рядом тогда. Вскрою всё, что прятали шесть лет.

И если окажется, что я ошибся… я не знаю, как посмотрю ей в глаза.

Но если я прав – мне придётся доказать это самому себе. Иначе я никогда не смогу жить дальше.

Глава 10

Дина

Ночь я почти не сплю. Всё внутри словно качается: то кажется, что всё это было сном, то снова вижу его глаза, холодный тяжёлый взгляд, такой же, как в тот день, когда он сказал, что свадьбы не будет. Шесть лет назад и вчера – никакой разницы, будто время склеилось в один миг.

Я ловлю себя на том, что жду его снова. Слышу звон колокольчика над дверью даже сквозь гул миксера, всматриваюсь в силуэты прохожих за окном. И одновременно боюсь – до дрожи в коленях, до сухости во рту.

А вдруг он действительно придёт?

А вдруг – нет?

Утро проходит в обычной суете: Нина помогает продавщице раскладывать булочки, болтает без умолку, я улыбаюсь через силу, чтобы не выдать тревоги. Но внутри всё клокочет.

Когда дверь открывается, я вздрагиваю. Сердце тут же падает куда-то вниз. Я уверена, что это он. Но в зал входит другой мужчина – высокий, в дорогом костюме, с портфелем. Лицо кажется смутно знакомым, словно я его где-то видела раньше, но не могу вспомнить где.

Он подходит к стойке уверенно, оглядывает зал. Его взгляд задерживается на детском уголке, потом возвращается ко мне.

– Добрый день, – говорит вежливо, но с тем оттенком, от которого холодок пробегает по спине. – Уютное у вас местечко.

– Спасибо, – отвечаю, пытаясь понять, где же я его встречала.

И только через секунду память подбрасывает картинку: поездка в храм со свекровью. Чужая фигура в коридоре, быстрый кивок, короткая улыбка. Тогда я не придала значения. Юрист. Он был рядом с Маргаритой Львовной.

Сейчас он стоит передо мной, и всё во мне сжимается.

– Я бы хотел поговорить, – спокойно произносит мужчина. – Если у вас найдётся время.

– Уточните, по какому вопросу? – отвечаю осторожно. – У нас кафе, можно и здесь обсудить.

Он слегка улыбается – уголком губ, без тепла.

– Я представляю интересы известной вам семьи. Меня зовут Валерий Левицкий. Мы виделись мельком… в храме, шесть лет назад.

– Да, я вас узнала. Простите, но зачем вы здесь? – стараюсь, чтобы голос звучал ровно.

Он не садится. Стоит у стойки, опираясь ладонью на полированный край.

– Иногда прошлое имеет привычку догонять, – говорит тихо. – И лучше быть готовым, чем застигнутым врасплох.

– Я не понимаю, о чём вы, – произношу холодно.

– Понимать и не обязательно, – отвечает мужчина так же спокойно. – Пока. Просто считайте это предупреждением.

В груди неприятно холодеет. Вижу, как Нина заинтересованно косится на нас из-за столика с рисованием. Я поспешно накрываю ладонью стопку салфеток, делаю вид, что поправляю её, и улыбаюсь дочке:

– Рисуй, солнышко, мама сейчас вернётся.

Она кивает и снова утыкается в свой лист.

Я поднимаю взгляд на Левицкого.

– Предупреждением… о чём?

Он выдерживает паузу, словно нарочно тянет.

– Вы, должно быть, понимаете, что возвращение вашего бывшего жениха в этот город – не случайность. У некоторых людей появились вопросы. Старые документы иногда имеют свойство всплывать в самый неподходящий момент.

Сердце сжимается в ледяной камень.

– У меня нет никаких документов, – выдыхаю тихо. – Никогда не было. Я не хочу иметь никакого отношения ни к компании, ни… ни к чему!

– Возможно, это и так, – юрист снова чуть улыбается. – Но вы же понимаете, в этой истории с самого начала всё вышло за рамки ваших желаний.

Я хватаюсь за край стойки, чтобы не показать, как дрожат пальцы.

– Зачем вы мне это говорите?

– Затем, что, – он наклоняется чуть ближе, – лучше, если вы сами будете знать: за вами наблюдают.

Выпрямляется, кивает так же вежливо, как и несколько минут назад, и спокойно уходит. Колокольчик над дверью звенит так громко, что я вздрагиваю.

* * *

После ухода Левицкого я ещё долго стою у стойки, словно вросла в пол. В голове крутится одно: «За вами наблюдают». Улыбка юриста, холодная вежливость, его слова… Я стараюсь дышать ровно, улыбаюсь Нине, убираю посуду. Всё должно быть как обычно. Ради неё.

Но ночью я не сплю. Смотрю на дочку, которая свернулась калачиком рядом, и шепчу себе: «Я просто хочу жить спокойно. Только это. Мы никому ничего не должны».

Через два дня звон колокольчика снова разрывает воздух. Непонятно каким шестым чувством понимаю, что это не случайный покупатель. Поднимаю глаза – и вижу Артура.

– Мы можем поговорить? – спрашивает он тихо.

Я сжимаю ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Киваю и веду его за угол, подальше от ушей Нины.

– Зачем ты приехал снова? – мой голос срывается. – Чтобы что? Чтобы окончательно разрушить всё, что у меня есть?

Он морщится, но молчит.

– Ты знаешь, что ко мне приходил твой юрист? – выпаливаю, не сдерживаясь. – Говорил про какие-то документы, про то, что за мной наблюдают! Зачем?! Я в этих делах ничего не понимаю и не хочу понимать! Я просто хочу жить спокойно. С дочкой. – Голос дрожит, но я не останавливаюсь. – Печь хлеб, растить её и никогда больше не видеть ваших игр, ваших советов и ваших… подозрений.

Выдыхаю с трудом, чувствуя, как внутри всё выжигает злость и страх.

– Дина… – Артур поднимает глаза, и в них нет ни холодности, ни прежней надменности, только тяжесть и боль. – Юрист приходил к тебе?

– Да! – киваю резко. – И это последнее, чего я хочу! Просто оставьте меня в покое! Ни тогда, ни сейчас мне ничего не было от вас всех нужно! Подавитесь вы компанией, деньгами и всем остальным…

Застываю на полуслове, потому что Артур, покачнувшись, цепляется рукой за стену.

– Господи… – губы у него едва шевелятся. – Ты ничего не знала. Ничего… не знала…

Глава 11

Артур

Я никогда не думал, что можно так бояться слов. Но каждое слово Дины режет меня, как нож. Она дрожит, но говорит до конца, вываливает на меня всё: злость, обиду, страх. А я молчу, потому что мне нечем парировать.

– Ты ничего не знала, – повторяю, и голос срывается. – Господи… Дина, прости меня.

Она смеётся горько, чуть откинув голову.

– Прости?! После шести лет?! После того, как ты сказал «свадьбы не будет» и ушёл?

Я делаю шаг ближе. Хочется схватить её за руки, удержать, но боюсь, что она отдёрнет.

– Я был уверен… мне показали бумаги. Фотографии. Клялись, что ты всё время играла против меня. Что ты подписала согласие на вывод долей. Что встречалась с людьми из фонда. Я поверил. Я идиот! – Срываюсь, бью кулаком по стене. – Я не должен был верить, должен был спросить у тебя, а я… Я поверил.

– Кто «они»? – холодно спрашивает она. – Кто всё это сделал?

Я выдыхаю, закрываю глаза. Пришло время назвать всё своими именами, потому что всё выстроилось в чёткую логичную цепочку.

И только я виноват, что не увидел её раньше. Можно говорить о моей молодости, неопытности, о том, что я поверил тем, кому доверял всю жизнь… но я не поверил любимой женщине.

И за это прощения мне нет.

– Юристы фонда. Старые шакалы, которые когда-то работали с моим отцом, а потом переметнулись к конкурентам. Они подтолкнули историю с подделкой подписей, – считаю по пальцам, чтобы не сбиться. – Совет фонда. Им нужен был повод ввести внешнее управление. А ты… ты оказалась идеальной фигурой. Молодая, неопытная, наивная – на тебя проще всего было повесить всю грязь.

Она смотрит на меня так, словно впервые слышит мой голос.

– И твоя мать? – произносит тихо.

Сердце срывается на секунду. Я киваю.

– Я почти уверен, что она помогла им. Не напрямую… она была уверена, что защищает меня. Считала, что ты можешь быть пешкой, что тобой воспользовались. Но… её руки тоже в этом. Она принесла мне фотографии. Сказала, что, если ты ещё и забеременеешь – компания потеряна, – стискиваю зубы, чтобы не заорать. – Она добилась, чтобы я сделал выбор. Я сделал. И стал… предателем.

Дина смотрит на меня молча. Лицо бледное, губы сжаты.

Я делаю шаг ближе, беру её ладони в свои, и она не отдёргивает руки.

– Я умоляю тебя… прости. Не за то, что я поверил, – за то, что даже не дал тебе шанса. Я разрушил всё, что у нас было. А ты… ты осталась одна. И с ребёнком… с дочкой… Она ведь моя дочь, да?

Её глаза вспыхивают, но я не даю себе остановиться.

– Я разберусь. Со всеми. С фондом, с советом. И с мамой тоже. Она не уйдёт от этого. Но Дина, пожалуйста… позволь вернуться! К тебе. К Нине. Я клянусь, я вернусь, как только смогу поставить точку во всём этом.

Тишина вокруг нас тяжёлая, вязкая. Дина смотрит на меня так, словно пытается понять, можно ли верить хоть одному моему слову.

– Ты бросил меня, – напоминает наконец. – Ещё и пригрозил «принятием мер», когда я заикнулась о беременности.

Меня передёргивает от стыда и вины. Господи, за одно только это мне бы всыпать так, чтобы ни сесть, ни лечь не мог…

– Тебе вряд ли удастся вычеркнуть это из моей памяти, – договаривает она.

– Я знаю, – отвечаю тихо. – Дин, я всё отдам, чтобы у нас… была жизнь. Наша. Настоящая.

Не думая о том, что кто-то может увидеть, опускаюсь на колени прямо посреди её пекарни. Сжимаю её руки и шепчу:

– Дина, только дай мне время. Я всё исправлю, клянусь!

– Встань, пожалуйста, – она отводит глаза. – Я… пока ничего не могу тебе сказать. Но не могу запретить тебе вернуться, – вздыхает после паузы.

И я с трудом выдыхаю.

Это по крайней мере не твёрдое «нет».

* * *

Домой возвращаюсь поздно вечером. В доме тихо, только настенные часы отмеряют секунды. Мама сидит в гостиной с книгой, но, услышав шаги, сразу откладывает её и поднимает глаза.

– Ты бледный, – говорит спокойно. – Что-то случилось?

– Я виделся с Диной, – отвечаю.

Она чуть напрягается, но лицо остаётся собранным.

– Вот как? Столько лет прошло… И как она сейчас?

Я подхожу ближе, останавливаюсь напротив.

– Она ничего не знала, мама. Никаких подписей. Никаких сделок. Всё это было ложью.

Мама морщит лоб.

– Артур, мы ведь с тобой обсуждали… У нас были доказательства.

– Доказательства? – я почти смеюсь. – Подделанные подписи? Фотографии, где видно только, что она стоит с конвертом? Заключения, где каждое слово «вероятно»? Это всё были ловушки. И ты помогла мне в них поверить.

Мама кладёт ладонь на подлокотник кресла, пальцы дрожат совсем чуть-чуть.

– Я… я думала, что защищаю тебя. Ты был слишком увлечён, сынок! Я боялась, что тобой воспользуются!

– Ты боялась, что я буду счастлив, – бросаю резко. – И решила, что лучше я останусь один, чем рискну довериться!

Она открывает рот, но слов нет. Только взгляд усталый, немного виноватый.

– Я делала то, чему учил твой отец, – говорит наконец тихо. – Сначала – компания. Потом – личное. Так было всегда.

Я опускаюсь в кресло напротив, сжимаю виски ладонями.

– Мама, я больше не позволю этой формуле ломать мою жизнь.

Мама смотрит на меня долго. В её взгляде нет злости, только непонимание и какая-то растерянность.

– Я не хотела тебе зла, Артур. Я и сейчас этого не хочу.

– Но ты сделала, – отвечаю устало. – И я… честно, мама… я не знаю, смогу ли простить такое.

Она отворачивается к окну. В комнате повисает тишина.

Я поднимаюсь, беру со стола папку с документами – ту самую, что годами находилась у меня перед глазами, как приговор.

– Я разберусь с этим. И когда закончу… вернусь к Дине и к нашей дочери.

Мама резко поворачивается.

– У вас… ребёнок?!

Я киваю.

– Ей пять лет, мама. Её зовут Нина. Она любит рисовать и печёт булочки вместе с мамой в пекарне.

На лице матери впервые за много лет вижу не холодную уверенность, а шок. Она едва слышно шепчет:

– Боже мой…

Но я разворачиваюсь и выхожу, не давая ей времени ни на оправдания, ни на вопросы.

Глава 12

Дина

Дни тянутся странно: вроде бы всё идёт по-прежнему – пекарня, Нина, постоянные покупатели, запах хлеба и ванили. Но внутри я живу, как на пороховой бочке. Каждое утро ловлю себя на мысли: «Придёт ли он сегодня?». И каждое утро надеюсь, что не придёт.

Ночами ворочаюсь. Слышу дыхание дочери и шепчу самой себе: «Не верь. Не жди. Ты должна жить спокойно». Но сердце не слушает.

Вечером, когда мы с Ниной закрываем смену и убираем зал, телевизор в углу, который обычно бубнит на фоне, вдруг выдаёт знакомое имя. Я сначала не вслушиваюсь, но Нина хлопает ладонями:

– Мам! Смотри! Это же он!

Я резко поднимаю голову. На экране Артур. Строгий костюм, вспышки камер, комментарии ведущего:

«…по итогам расследования выявлены многочисленные нарушения в работе фонда. Несколько должностных лиц уже отстранены, ведутся следственные действия. Совет директоров компании официально подтвердил полномочия нынешнего управляющего…»

Слова плывут, но я слышу главное: всё это время он действительно что-то делал. Разбирался. Ставил точки над «и».

А рядом со мной Нина подпрыгивает и радостно тычет пальчиком в экран:

– Мам, смотри! Это тот дядя! Он же мой папа, да?

У меня внутри всё обрывается. Я не знаю, что ответить. В горле пересохло, руки дрожат. Обнимаю дочку за плечи, прижимаю к себе.

– Тише, Нинуль…

Она хмурится, но тут же отвлекается на фломастер, выпавший из кармана. А я стою, глядя на экран, и не могу отвести глаз.

Колокольчик над дверью звенит так внезапно, что я вздрагиваю. Вечер, мы почти закрылись…

Но на пороге стоит он. Артур.

Наши глаза встречаются, и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

– Я разобрался, – говорит он тихо. – Как и обещал. С фондом, с советом, с теми, кто стоял за всем этим. Они больше не смогут тронуть ни тебя, ни… никого.

Я прикусываю губу.

– Отлично. Поздравляю. И какое это имеет отношение ко мне?

Артур поднимает глаза.

– Самое прямое. Я пришёл не ради них. Я пришёл к тебе. И к Нине.

Сердце сжимается, но я не позволяю себе показать, что что-то чувствую

– Поздно, – качаю головой. – Всё уже прошло.

– Нет, Дин. Нет-нет-нет, пожалуйста, нет, – он делает шаг вперёд, говорит лихорадочно, торопливо. – Для меня не прошло ни дня. Я живу со своей виной каждую секунду! Я не могу изменить прошлое. Но я могу попытаться заслужить твоё прощение, прощение дочери…

Я нервно смеюсь.

– Думаешь, это так просто? Сказать «прости» и войти в мою жизнь снова?

– Нет, – Артур останавливается, не подходит ближе, словно боится напугать. – Ничего простого здесь нет. Я не прошу принять меня сразу. Я прошу дать шанс доказать, что теперь всё по-другому. Что я могу быть рядом.

Нина, как назло, подскакивает с рисунком и сияет:

– Смотрите! Это мы втроём. Мама, я и ты!

Я застываю. Артур берёт лист, который заметно трясётся в его пальцах. Смотрит на каракули так, будто держит в руках не детский рисунок, а самое важное в жизни.

– Она нарисовала нас семьёй, – шепчет он, поднимает на меня глаза и у меня сжимается в груди, когда я вижу, что они у него покраснели и слезятся. – Дина, я готов заслужить это. Любым способом. Сколько бы ни потребовалось времени и сил.

Я сжимаю руки в кулаки. Всё во мне кричит: «Не верь!», но в груди растёт другая боль – что я всё ещё хочу ему поверить.

* * *

Артур никуда не исчезает. Он всё время рядом. Снимает квартиру в соседнем доме. Появляется в пекарне каждый день за час до открытия. Приносит ящики с мукой, помогает разгружать яблоки, шутит с рабочими и курьером, очаровывает девочек-продавщиц – правда, сразу говорит им прямо, что у него в жизни только две женщины – я и дочка.

Девочки только вздыхают, млеют и с весёлой завистью поглядывают на меня, пока Артур ремонтирует замок на двери, разбирается с качающимся стулом и замазывает сбитый краешек плитки на полу.

Я не знаю, что чувствую, когда смотрю на него – когда он сидит рядом с Ниной, помогая ей с рисованием или негромко читая вслух одну из её любимых сказок. Горло сжимает, сердце бьётся так, что больно в груди. Но мужчина ничего не требует. Только делает.

А через несколько дней, как раз когда Артур берёт Нину погулять на площадке, в пекарню входит Маргарита Львовна. Всё такая же безупречная, но глаза усталые.

– Диночка, – произносит тихо. – Можно с тобой поговорить?

Я напрягаюсь, но киваю. Она садится за столик, сжимает руки в замок.

– Я пришла попросить у тебя прощения, – голос у неё дрожит. – Я думала, что защищаю сына. Что действую правильно. Но я ошиблась. Я разрушила твою жизнь, и его тоже. Он не знает, что я здесь, – добавляет торопливо. – Я… как раз увидела, что они с девочкой выходили отсюда… Это же Нина, да? Ваша дочь?

Я молчу. Смотрю на эту женщину, которая когда-то казалась мне неприступной, и впервые вижу в ней не холодную силу, а растерянность.

– Я не жду, что ты меня простишь, – продолжает она. – Но я сожалею. Правда. Очень сожалею. Артур… ты же знаешь, он разобрался со всеми в компании и фондах? Нашёл все концы, вычислил всех, кто хотел получить свой куш. А потом назначил руководителей и сказал, что сам отходит от работы. Что у него есть семья, которой он будет посвящать всё оставшееся время. От своего мужа я таких слов, – она вздыхает и встаёт, – так и не услышала… Я просто хотела, чтобы ты знала.

Я закрываю глаза на секунду. Слова не лечат – но, может быть, они хотя бы ставят точку.

Проходит ещё несколько дней. Артур, разобравшись со всей техникой и отремонтировав всё, что только можно, всё равно приходит к нам и сидит каждый день до вечера. Иногда помогает дочке в её «магазине» с игрушечной кассой, иногда убирает стулья перед закрытием. Он не давит, не торопит. Просто остаётся.

Нина тянется к нему всё больше: то зовёт смотреть рисунки, то садится к нему на колени, то обиженно морщит носик, если он уходит слишком рано. И каждый раз моё сердце разрывается на части: радость за неё и боль за себя.

Вечером, когда мы закрываем дверь и остаёмся втроём, я наконец решаюсь.

– Артур, – начинаю, глядя прямо, – если ты думаешь, что всё будет как раньше… то нет. Не будет.

Он напрягается, но молчит, давая мне договорить.

– Семья – это не красивые слова и не обещания, – говорю медленно. – Это работа. Каждый день. И если ты правда хочешь быть частью нашей жизни, тебе придётся работать. Со мной, с Ниной, с самим собой. Потому что я… – делаю паузу, решаясь, – я… готова попробовать. Попробовать снова доверять. Но я не выдержу ещё одного предательства.

Смотрю на Нину, задремавшую на диванчике. Артур тоже смотрит на неё, потом на меня. А потом говорит тихо, но твёрдо:

– Я буду работать. Каждый день. Сколько нужно. Обещаю.

Я киваю, не сводя с него глаз.

– Тогда мы попробуем. Не думаю, что это будет легко. Но попробуем.