Текст книги "Бывшие. Нет пути обратно (СИ)"

Автор книги: Алла Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Глава 4

Шесть лет спустя

Утро начинается с запаха ванильных булочек.

– Мам, я сама! – Нина решительно стаскивает на себя фартук, который почти волочится по полу. – Я буду просеивать муку.

– Хорошо, – улыбаюсь я, поправляю ей завязки. – Только не высыпай всё сразу, ладно?

– Я аккуратно! – уверяет дочка и сразу же окутывается облаком белой пыли, чихает и весело смеётся.

Наше кафе-пекарня открывается в девять. За стойкой уже стоят первые клиенты – пенсионеры, которые приходят за свежим хлебом. Я приветливо киваю соседке Валентине Ивановне, она всегда берёт ржаной. Нина гордо ставит на прилавок корзинку с булочками.

– Это я делала! – сообщает она.

– Ох, тогда беру две, – улыбается Валентина Ивановна. – У тебя золотые руки, солнышко.

Днём в кафе шумно: молодые мамы приводят детей в уголок с игрушками, студенты заглядывают с ноутбуками. Я ношу подносы с пирогами, Нина подбегает то к стойке, то к ребятам в уголке.

– Мам, смотри, они хотят играть в магазин, – тянет меня за руку. – Можно я буду кассиром?

– Конечно. Только не забудь сдачу давать, – шучу, улыбаясь

В такие минуты мне кажется, что мы нашли свой островок счастья. Маленький город, своя пекарня, уютный ритм. Всё просто и спокойно.

После слов Артура об отмене свадьбы я уехала буквально на следующий день. Без слёз, без объяснений – просто собрала самое необходимое и закрыла за собой дверь. Мне не позвонил и не написал никто. Ни моя несостоявшаяся свекровь, ни сам Артур… Денег, которые лежали на счёте, хватило, чтобы купить маленький домик в провинции и открыть пекарню. Там, где меня никто не знал и не задавал лишних вопросов.

Беременность я проходила одна. В роддоме рядом не оказалось близких, только врачи и крик новорождённой девочки. Я назвала её Ниной – в честь мамы. С того дня мы вдвоём. Она и я. Всё остальное перестало иметь значение.

Теперь у нас своя жизнь: тёплое уютное кафе, маленький детский уголок, соседи, которые улыбаются при встрече. И моя девочка – моя самая большая радость и сила.

Ближе к вечеру, когда поток посетителей редеет, я вытираю руки о фартук и присаживаюсь за столик у окна. Нина рисует фломастерами – у неё новый шедевр: «мама и я на облаке».

– Нинуль, потихоньку заканчивай, скоро пойдём, – кидаю взгляд на увлечённую дочку.

У меня две девушки-продавщицы, сегодня одна из них приболела, поэтому я здесь весь день. Но вторая справится оставшееся время, до закрытия осталось два часа.

Осторожно составляю одну на другую картонные коробки под пироги, чтобы отнести в подсобку, и в этот момент в кафе снова кто-то заходит – звон колокольчика, сквозняк, и я поднимаю голову.

И чуть было не спотыкаюсь.

На пороге стоит Артур.

Я сжимаю коробки так, что уголки до боли впиваются в пальцы.

Шесть лет я не видела его лица. Шесть лет жила, убеждая себя, что справлюсь.

А теперь он стоит в дверях моей маленькой пекарни. Окидывает взглядом помещение – но спокойно, равнодушно, словно оказался здесь совершенно случайно. Проходит вперёд, останавливаясь перед витриной, а потом поднимает глаза, натыкается взглядом на меня и меняется в лице.

– Дина?!

Глава 5

– Добрый вечер, – произношу ровно, справившись с собой, ставлю коробки на стол, вытираю ладони о фартук. – Что тебе предложить?

– Ты… – он будто проглатывает слова, – здесь живёшь?

– Работаю, – поправляю. – Это моё кафе. Что ты будешь?

Он морщит лоб, отводит взгляд к витрине – крошечный жест, за которым прячется растерянность. И тут же накидывает на себя знакомую броню.

– Эспрессо. Без сахара.

– Поняла.

Кофемашина набирает пар, шипит, как недовольная кошка. Я бросаю взгляд на Нину: сидит, рисует, язык высунула, сосредоточилась. Слава богу. Лишь бы не подошла. Лишь бы…

– Когда ты открылась? – спрашивает Артур, словно между нами обычный разговор покупателя и бариста.

– Давно, – отвечаю, не оборачиваясь. – Достаточно давно.

– Удобное место, – коротко бросает. – Проходимость неплохая.

– Нам хватает.

Я ставлю перед ним чашку. Он берёт её так, как будто проверяет вес. Глоток – и прищур. Кофе у нас действительно хороший. Я этим горжусь и ненавижу, что именно сейчас гордость щёлкает внутри.

– Спасибо, – произносит мужчина сухо.

– Пожалуйста.

Мы молчим. Воздух вязнет между столиками – запах выпечки, кофе и чего-то ещё, невысказанного. Я ловлю себя на том, что хочу спросить: «Зачем ты приехал?» – и тут же прикусываю язык. Какая разница? Совсем никакая.

– Проездом, – словно отвечает на несказанное он, скользя взглядом по залу. – Встреча рядом. Увидел вывеску, решил зайти, кофе выпить…

– Случайность, – киваю равнодушно.

– Да, – он поднимает глаза. – Случайность.

Тон – чужой, стеклянный. И всё равно под ним дрожит что-то живое, неприятно-острое. Обида? На меня? За что?

Дверь тихо скрипит – входит парень-курьер, машет мне, пристраивается у кассы. Я пробиваю заказ, принимаю оплату, передаю пакет. Всё это время ощущаю на себе взгляд Артура, как тёплую лампу – не обжигает, но высушивает до трещин.

– У тебя… – он как будто не может подобрать слово, – уютно.

– Мы стараемся, – произношу машинально.

Он кивает. На секунду кажется, что сейчас скажет что-то человеческое. Но не говорит. Поворачивает чашку, двигает блюдце – идеальная, правильная, ровная геометрия. Всё как всегда.

– Мам! – тоненький голос разрезает воздух. – Смотри!

Нина подбегает, прижимая к груди лист бумаги. Сердце падает – я успеваю обернуться, но поздно: она уже рядом со мной, под моим локтем, задрав голову ко мне, улыбается во весь рот.

– Это мы на облаке, – объясняет она серьёзно. – Мы летим над домиком!

– Нинуль, вернись, пожалуйста, за столик, – прошу мягко. – Дорисуй крышу.

– Но я хотела показать! – она только теперь замечает мужчину, и любопытство в её глазах вспыхивает мгновенно. – Здравствуйте. Я Нина.

– Здравствуй, – Артур отвечает после слишком долгой паузы. – Красиво рисуешь.

– Я тренируюсь, – сообщает Нина и, довольная похвалой, уносится обратно.

Я выдыхаю, как если бы вынырнула из воды, слишком долго задерживая дыхание. Артур провожает взглядом дочку и возвращается ко мне. В его глазах теперь не только холод – там что-то настороженное, почти болезненное.

– Это твоя дочь, – говорит без вопроса в голосе.

– Моя, – подтверждаю кивком. Голос звучит ровно, даже спокойнее, чем я ожидала. – Нина, – зачем-то повторяю имя, хотя дочка его уже называла.

– Сколько ей? – короткий, сухой вопрос, как выстрел.

Глава 6

– Пять лет, – отвечаю и делаю шаг в сторону кофемашины, делая вид, что мне срочно надо протереть панель. – Хочешь ещё чего-нибудь? У нас есть отличный домашний лимонад.

– Нет, спасибо, – он качает головой, но я вижу, всем телом чувствую, что внутри него как будто щёлкают зубчатые колёса счета. Отворачиваюсь, не давая себе задуматься об этом. Пусть считает. Ему ведь всё равно. Он говорил, что нужно «принять меры», если вдруг что. Ну, а я приняла свои меры!

Дверь опять звенит – заходят две постоянные покупательницы, молодые мамы. Одна с коляской, другая с переноской, здорово шумят, улыбаются мне:

– Диночка, как всегда: два латте и маковый рулет! Как ваша принцесса?

– Вон творит, – киваю на Нину, и мне даёт передышку эта обычность: молоко, пенка, сироп, куски рулета. Я раскладываю заказы по тарелкам, слышу за спиной стук чашки о блюдце – Артур допивает кофе.

За своим ржаным, свежим, забегает Валентина Ивановна. Её взгляд цепляет незнакомца, измеряет с головы до ног, моментально опознаёт приезжего, теплеет.

– Добро пожаловать, – улыбается растерявшемуся на секунду Артуру, явно не привыкшему к провинциальной гостеприимности. – Обязательно возьмите булочки, они мягче, чем подушка! – И, подмигнув, исчезает в дверях.

Я бы рассмеялась, если б могла. Но не могу. Ставлю латте на поднос, отвожу взгляд – и вдруг слышу:

– Ты… – он запинается, как будто слово застряло, – счастлива?

С чего такие вопросы?

– Я в порядке, – отвечаю честно. – У нас всё хорошо.

Артур молчит. Как раз этого, кажется, он и не ожидал – что всё «в порядке». У меня вдруг появляется странное ощущение, что он хотел услышать что-то другое. Не знаю… что я жду, рыдаю ночами, ломаюсь без него. И наша простая жизнь его… сбивает с толку.

– Почему ты… – он снова не договаривает, сглатывает, – уехала так быстро?

Я смотрю на него прямо, без злости. Я давно отпустила это… во всяком случае, мне так кажется.

– Свадьбы же не было, – говорю и не обвиняю, просто упоминаю факт. – Вот и уехала.

Он отводит взгляд первым. Пальцы барабанят по пустому блюдцу – раз, два, три, пауза.

– Понятно, – произносит так, будто это вовсе не понятно.

– Что-нибудь ещё? – спрашиваю ровнее, чем чувствую. – Тирамису? У нас хороший.

– Нет, – повторяет он, встаёт. – Спасибо за кофе.

Достаёт бумажник, я качаю головой.

– За счёт заведения.

– Не надо.

– Надо, – твёрдо отвечаю. – Ты – случайный гость здесь. А у нас так принято.

Мы стоим друг напротив друга через стойку – и между нами, как шлагбаум, этот деревянный край. Он смотрит так, словно хочет сказать слишком много, но не имеет права ни на одно из этих слов. Я тоже молчу. Разговаривать нам не о чем – или, наоборот, слишком о многом мы не сказали, а теперь уже поздно.

– Я ненадолго в городе, – говорит наконец Артур, будто сдаётся. – Пара дней. Если… – он замолкает и переформулирует, – возможно, я зайду ещё раз. За кофе.

– У нас всегда открыто, – отвечаю, пожав плечами. – С девяти утра до девяти вечера.

– Понятно.

Он разворачивается. Делает шаг, второй – и замирает, когда Нина снова подлетает ко мне, тычет рисунком в бок:

– Мам, смотри, я дорисовала трубу! Дым вот так идёт! Смотри, какой пушистый!

– Красота, – шепчу, гладя её по макушке. – Совсем как облако.

Артур смотрит на нас обоих. В его лице что-то меняется – не холод, нет. Напряжение, как струна, перетянутая до предела: ещё миг – и лопнет.

– До свидания, – говорит он глухо.

– До свидания, – киваю, не глядя в его сторону.

Дверной колокольчик звенит, и холодный воздух с улицы на секунду проникает в зал, остужая мне лицо. Я закрываю глаза – секундой позже, чем он исчезает за стеклом.

– Мам, а дядя грустный, – доверительно сообщает Нина. – Ему надо булочку дать.

– Может быть, – улыбаюсь ей. – В следующий раз.

– А он придёт? – дочка заглядывает в глаза слишком внимательно для своих лет.

– Не знаю, – говорю честно. – Но даже если нет – у нас всё равно есть ванильные булочки.

– И облака, – серьёзно напоминает Нина и снова бежит к своему столу.

Я выдыхаю. Становлю кружки в ряд, протираю стойку, неспешно перекладываю пироги на новые подложки. Занимаю руки, чтобы не думать…

Телефон на полке вибрирует от сообщения – поставщик подтверждает завтрашнюю муку. Я отвечаю «окей», гашу экран. Всё просто: мука, вода, дрожжи, соль. Из этого делается хлеб. Из чего делается новая жизнь – я уже знаю. Из маленьких шагов, из того, что можешь контролировать.

Свою жизнь я контролирую полностью.

И никому не дам её разрушить!

Глава 7

Артур

Шесть лет назад

Совет расходится, а я остаюсь в пустой переговорной, где ещё пахнет кофе и чьим-то терпким парфюмом. На столе папки, распечатки, протоколы. В стекле моё отражение: усталое, злое, чужое. На телефоне три пропущенных от мамы. И одно короткое сообщение: «Это важно. Жду в кабинете».

Я закрываю глаза на секунду, считаю до трёх и иду.

Мамин кабинет – как музей порядка. Ничего лишнего, всё выверено до миллиметра. И она сама, стройная, собранная, слишком спокойная для человека, который, кажется, всегда знает, что сказать.

– Ты вовремя, – кивает мне мягко. – Садись.

На столе перед ней лежат две тонкие папки. Краешком взгляд цепляю названия: «Фонды. Контакты» и «Личные». Последняя – с закладками.

– О чём совет? – мама спрашивает как бы между делом, как будто это не имеет значения.

– Обычное, – отвечаю, пожав плечами. – Бюджеты, годовые, план закупок. И… – делаю паузу, – вопросы по объединению пакетов. До тех пор, пока мы с Диной не подадим заявление, часть решений будут блокировать.

– Разумеется, – мама кивает серьёзно. – Я ведь говорила, что они начнут качать права. Это было предсказуемо.

Она поворачивает ко мне папку «Личные» и раскрывает. Под пальцами плотная бумага, фотографии, ксерокопии страниц из массивной книги.

– Узнаёшь? – она касается снимка, на котором виден кожаный переплёт и золотое тиснение.

– Гостевая книга усадьбы на Липовой? – киваю, вспомнив. – Мы там были с Диной и с тобой. И потом… ты просила её заехать… «уважить традицию». Что это?

– Мы все были там, – мама улыбается. – И в храме тоже были, помнишь? «Святые места». Наши родители любили такие ритуалы, и родители Дины тоже, – она вздыхает, перелистывает страницы. – Здесь её подписи. Несколько раз. Даты ты видишь.

Я вижу. Даты почти совпадают с нашими поездками. «Дина Рубцова. С благодарностью за память». «Дина». Обычные, лёгкие строки, написанные, пока нам приносили чай в толстых стаканах с подстаканниками, а мама рассказывала истории про то, как всё начиналось.

– И что? – спрашиваю. – На память расписываются многие. Это… просто вежливость.

– Конечно, – соглашается мама и вытаскивает следующую бумагу. – А это – уже не «многие».

Я не сразу понимаю, на что смотрю. На копиях – формулировки согласий, уведомления для регистратора, черновики согласования продажи мизерной, но принципиальной доли. Подпись в конце действительно похожа на Динину. Не просто похожа. Это… её подпись. Но…

– Это фальшивка, – говорю мгновенно. – Дина ничего не подписывала. Мы всё делаем вместе, я бы знал.

– Я тоже так подумала, – мама подаёт мне лупу, как эксперт. – Но обрати внимание: совпадение росчерков, совпадение давления на бумагу. Если даже это подделка… то совершенно не любительская. Зачем? – Делает паузу. – И ещё. Документы появились у юриста фонда на прошлой неделе. Совпали с тем, как ты пропал из поля зрения – каток, прогулки, романтика…

Её голос чуть теплеет, как будто она правда радуется, что я наконец-то счастлив. Но одновременно до меня доходит смысл произнесённых слов.

– Как они к ним попали? – в горле становится сухо, голос скребёт, как наждачка.

– Я не знаю, – говорит она честно. – Узнаем. Но факт очевиден: у фонда есть бумага, где от имени Дины выражено предварительное согласие на вывод части её доли при определённых обстоятельствах. Пустяки по объёму, но это рычаг. С ним они приходят к совету и говорят: «Ваши молодые люди тянут время, а компания без управленческой связки рискует. Давайте назначим внешний контроль». И приносят документы. И ты лишаешься сначала малого – а в перспективе всего.

Я молчу. В висках ноет и немного гудит в ушах, как будто я нырнул слишком глубоко.

– Это грязь, это… подстроено, – произношу наконец. – Я сам этим займусь. С адвокатами, с почерковедами, мы разберёмся!

– Разумеется, – кивает мама. – И ещё, – переворачивает страницу, и на столе появляются фотографии. – Вот, смотри.

Холод в животе растекается мгновенно. На одной Дина и знакомый юрист моего отца, тот самый, молодой, которого я всегда терпеть не мог за хищный прищур – скользкий парень. Они стоят у бокового входа храма. На другой – тот же день, дата на снимке, Дина с ключом в руке у маленькой двери в ризницу. На третьей – конверт, который она берёт со стола у настоятеля. Я знаю этот конверт. В нём лежали копии старых договорённостей «на память» – романтика прошлых лет, как наши родители любили говорить.

– Это же с тобой, мам, – слова соскальзывают, кровь стучит в голове. – Вы же вместе ездили.

– Да, – спокойно подтверждает мама. – Но у меня, видишь ли, назначение было не к настоятелю, а к благотворительному комитету. На сорок минут меня задержали. И Дина осталась наедине с отцом Василием, – она слегка пожимает плечами. – Я подумала: девочка переживает, хочет прикоснуться к истории, это же логично, она родителей потеряла... Дала ей ключ. Ритуалы успокаивают. Вот только я ошиблась. Конверт ушёл к юристу фонда. Фотографии – из камер наблюдения. Их мне переслали «в качестве предупреждения». Очень, очень корректного.

Во рту появляется мерзкий привкус крови. В голове выстраивается простая но от этого не менее поганая линия: подписи в гостевой книге – отличный тренажёр для рук подделывателя. Ключ из маминой связки – лёгкий доступ в комнату, куда посторонних не водят. Конверт, где лежит формулировка, которой достаточно, чтобы качнуть «традицию», превратив её в порох. И рядом человек, который когда-то был в команде моего отца, а потом как-то слишком быстро оказался у конкурентов, у тех, кто хочет растащить компанию по камушку.

– Ты хочешь сказать, – выговариваю с трудом, – что Дина… играла на их стороне?

Глава 8

– Я не хочу ничего говорить, – мягко отвечает мама. – Я хочу, чтобы ты был осторожен. Ты слишком увлёкся, – касается моей руки, взгляд у неё теплеет. – Я вижу, как ты на неё смотришь, сынок, – сочувственно улыбается. – И я бы хотела, чтобы ты был счастлив. Но в бизнесе существуют люди, которые умеют мимикрировать под «любовь».

Мы молчим какое-то время. А потом мама добавляет негромко:

– А если она ещё и забеременеет от кого-то, кто этот «рычаг» держит, – мы оба понимаем, чем это для компании обернётся. Ребёнок станет аргументом, который тебе не перебить. Ты потеряешь контроль. Всё, что выстроили твой отец и я, уйдёт в чужие руки.

Слово «ребёнок» ударяет неожиданно. Я вспоминаю Дину под снегопадом, под мягким светом фонаря, когда она смеётся и ловит ладонями крупные влажные хлопья. В груди на миг становится тепло. И тут же – холоднее, чем было. От кого-то. Невыносимо.

– Ты уверена, – говорю глухо, – что фотографии не смонтированы?

– Проверь, – спокойно отвечает мама. – И подписи проверь. И конверт. Проверь всё, – пододвигает ко мне обе папки. – Только сделай это быстро. Пока они не сделали следующий ход.

Я проверяю. В течение недели. И практически не сплю.

Юрист приносит заключение: определить подделку невозможно, даже если это она, то выполнена мастерски, подпись подтверждается. Архив храма подтверждает факт доступа в комнату в те часы: запись в журнале, подпись настоятеля, идентичный ключ в книгах учёта. Камеры внешнего наблюдения улавливают тот самый момент, где Дина принимает конверт из рук отца Василия; отец Василий божится, что там были «простые реликвии», но в тот же день копии «реликвий» оказываются у фонда. Тот самый юрист светится в логах входа на их сервер. Цепочка идеальная. Прямых доказательств вроде бы нет. Но косвенных достаточно, чтобы сложить пазл в картинку, которую я ненавижу.

Совет давит: «Мы видим риски. Вы слишком эмоционально вовлечены. Дайте нам внешнего управляющего хотя бы на переходный период». Представители фонда улыбается ровной улыбкой, конкуренты… такое ощущение, что молча злорадствуют. Мама тоже молчит, но её молчание как поручень, за который можно держаться, когда лестница качается.

А я хожу кругами, как загнанный зверь, и ненавижу каждую свою мысль.

Если это ложь – почему Дина мне ничего не рассказала? Почему ни одним словом не дала понять, что рядом с ней происходит какая-то возня? Она же не могла не заметить! Почему принимала ключ, почему брала конверт? Зачем? Ради кого?

А если это правда… То почему именно со мной она выстраивала тот хрупкий, чистый мир, где можно смеяться под снегом и говорить «всё будет по-настоящему»? Зачем смешивать то, что не смешивают?

Я ловлю себя на дурацких, болезненных мыслях: вспоминаю её телефон, наши диалоги, проверяю в памяти, не исчезала ли она на подозрительные часы. Становлюсь нелепым ревнивцем, каким клялся не быть. И мне стыдно – так же сильно, как больно.

А потом мама тихо кладёт мне на стол короткое сообщение, пересланное от кого-то из «доброжелателей»: «Если она ещё и забеременеет, вам поздно будет думать о браке. Наследники решают всё лучше любых договоров».

И я понимаю, что больше не могу терпеть.

Формулу, которой меня учили с детства, я знаю наизусть: защити компанию – потом думай о себе. Она звучит сухо, как инструкция к пожарному щиту. И я ненавижу её сейчас, как никогда. Потому что в эту формулу не помещается живой человек, в которого я успел… – я даже мысленно не договариваю слово. Но формула всё равно срабатывает.

Я вызываю юристов. Мы открываем временный план, на случай если брак не регистрируется. Я подписываю бумаги, от которых становится тошно – уведомления, резервные решения для совета, поручения по денежному эквиваленту её доли. Холодные, как металл. Каждую подпись ставлю так, будто отрубаю себе по пальцу.

Потом долго сижу в тёмном кабинете и смотрю на окно. За стеклом шумит город, где вот-вот начнётся снег. В голове та самая ночь на бульваре, открытая коробочка, её смех, мой голос: «к чёрту договор». Я бы сжёг все договоры мира, если бы она меня по-настоящему любила. Если бы доверяла. Но то, что я вижу сейчас – не бумага. Это чужие руки на нашей двери. Это рычаги, с которыми меня обставляют. И намёки на то, что завтра кто-то чужой сообщит, что моё место рядом с Диной уже давно занято другим.

Мама появляется на пороге без стука.

– Ты уверен? – спрашивает шепотом.

Я долго молчу. Во рту сухо, как в пустыне – последние дни я питался одним кофе.

– Я уверен, что так правильно, – отвечаю, не узнавая свой голос. – Для компании.

– А для тебя? – она делает шаг и касается моей руки. – Для тебя, сынок?

Я отвожу ладонь, потому что иначе не смогу уйти.

– Для меня… – смеюсь беззвучно, – для меня это будет ад. Но я пройду.

Она кивает. Не обнимает, только осторожно гладит по плечу. И это единственная нежность, которую я сейчас могу вынести.

Ночь пахнет железом и снегом. Водитель спрашивает, куда ехать. Я называю адрес и прошу не ждать.

Поднимаюсь на нужный этаж пешком. Стук подошв по ступеням гулко отдаётся в голове. На площадке перед её дверью я останавливаюсь, кладу ладонь на холодные перила, и вдруг понимаю, что у меня нет запасного варианта для того, как пойдёт наш разговор. Только один набор.

«Свадьбы не будет».

Эти слова звучат внутри, в моей голове, и меня бросает в жар. Но я всё равно поднимаю руку и звоню. Потому что, если не сейчас – то никогда. Потому что я должен вскрыть эту рану, выпустить гной и наконец успокоиться.

И потому что я до последней секунды хочу верить, что она скажет хоть что-то, что разобьёт эту грязную логичность в пыль. И я не буду говорить ничего из того, что заучил.

Но, к сожалению, всё выходит по тому сценарию, который я предвидел.