Текст книги "Рулетка еврейского квартала"

Автор книги: Алла Дымовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Потом, уже спровадив Наташу, смогла и она оглядеться. Елена Тимофеевна, отважная школьная натура, тоже не уходила, совестливо осталась стоять рядом с Ингой.

– Инночка, может, в милицию позвонить? Если вы смущаетесь, то я могу сама, – Елена Тимофеевна говорила бессмысленные и никак не подходящие слова, но от страха и омерзения не понимала этого.

– Елена Тимофеевна, да что толку? Приедут, скажут, хулиганство. Я сейчас уберу.

– Вы думаете, это не хулиганство? – как-то безнадежно спросила интеллигентная географичка.

– Вот что. Неважно, что я думаю. А только не надо вам здесь быть. И еще: вы, Елена Тимофеевна, делайте с сегодняшнего дня вид, что меня не знаете совсем, и не здоровайтесь даже. Я не обижусь. У вас Наташа, да и вообще.

– Вы зря меня напугать пытаетесь, Инночка, – вдруг бодро улыбнулась ей Елена Тимофеевна, – меня два поколения школьных сорвиголов не запугали, не то что… – Елена Тимофеевна недоговорила, оглянувшись на устроенную мерзость.

А видик у Ингиной двери был что надо. Прибитая гвоздищем за ухо, прямо под квартирным номером, мертвая голова какой-то несчастной сиво-черной дворняги, обмотанная выпущенными кишками, другим концом надетыми на дверную ручку. И кровь была на двери и на плетеном коврике крупными каплями, будто собачьи слезы.

– Опричники! – громко выкрикнула Елена Тимофеевна. – Только помела не хватает. Это вас так из-за бизнеса вашего?

– И из-за него. Хотя не совсем. Это, Елена Тимофеевна, не школьные атаманы, это гораздо хуже. Их надо бояться. Я, например, боюсь, и даже очень, – созналась Инга, и голос ее дрогнул.

– Может, все-таки милицию? – присмирев, опять предложила географичка.

– Не стоит. Вы идите пока к себе. А минут через пятнадцать выходите с Наташей. Я здесь сейчас уберу и помою. А Наташе скажите, голова не настоящая. Это розыгрыш, кино снимают, что ли. Ну, придумайте.

Инга, спровадив соседку, с желудочными содроганиями и сердечными спазмами как могла скоро очистила дверь от останков несчастной собаченции. Вынесла пакостный мешок на улицу, к общественной мусорке. Руки у нее тряслись мелкой нервной дрожью. Утро раннее и солнечное томило своим противоречием сильнее, чем если бы природу заливал угрюмый дождь. А дойдя обратно до квартиры, Инга тут же набрала полную ванну, села отмокать в скрипящую пену с надеждой хоть как-то самоуспокоиться.

Куда там. Ничуть ванна не пошла впрок. Только мешала думать, как следует, да еще и разозлила вдобавок. Инга то одной, то другой ладошкой свирепо разбивала, расшвыривала в стороны мыльные хлопья, отчаянные слезы потекли без предупреждения по ее лицу. «Все! Больше ни за что! Все! Хватит с меня! На веки вечные! На все времена!» – так кричала она сама себе и не знала, собственно, чего «хватит» и что «все». Честной ли попытки к новой жизни, собственных блаженных представлений, напрасных надежд на шансы и на Бога. Не смогла бы и ответить, к чему желала вернуться, от чего отгородиться, куда идти. Кричала просто так, от ненависти к себе и всем вокруг на ненадежность мироустройства, где никакое человеческое качество, на ее взгляд, не могло гарантировать счастья. Ругалась и на Идолище, странно и смешно, ставя в вину поганцу немощность умственных способностей. Дескать, даже и месть не вышло сообразить самому, слизал с «Крестного отца» и то на лошадь денег пожалел, убогий выродок. Скоро, однако, успокоилась. И поднялась из пены несколько иным существом.

Долго ходила по комнате неодетая, опять в том же полосатом халате. Переставляла с места на место немногие подвижные вещи в комнате. Трезво думала, холодно чувствовала, словно автомат, решавший задачку. Тут-то как раз припомнился Додик. Опять, как и некоторые годы назад, захотелось сбежать к нему. Только бежать некуда было. Она знала, из прошлой еще Сониной жизни, что Додик сейчас и не в Венесуэле даже, а после падения Горбачева, отбыв контракт, стал лицом независимым и вольнонаемным, в Россию уже не вернулся. Его вместе с его талантами, с руками и ногами заграбастала крупная нефтяная корпорация, то ли «Shell», то ли «British Petroleum», и Додик теперь производил для них шельфовое бурение в Персидском заливе. То есть для Инги он был совершенно недосягаем.

Однако Додик пришел на ум и ушел, а беда осталась. Это сейчас голова дохлой дворняжки на двери, но в ней и намек. Что вот, мол, и твоя голова на такое же место назначена. И ведь приколотит же, совсем скоро даже, как только Будяков отваляет своего дурака на обороне белой протестантской крепости от мушкетеров президента. Тогда и Ингу можно будет брать голыми руками. Однако и Додик явился к ней не зря. От него и пролегла спасительная ниточка мыслей, указавшая выход из лабиринта. К побегу.

Инга, как решила в одно мгновение про себя, так немедленно и села к телефону. Вызвала барышню для международной связи. И заказала разговор с далеким городом Лос-Анджелесом. Телефонистка обещала соединить часа через два. Но и предупредила, что на Тихоокеанском побережье в это время будет глубокая ночь. Инга строгим голосом заказ подтвердила. Ничего, Аидочка не обидится, когда узнает, в чем дело.

Пока ждала, многое про себя проговорила. И что устала биться как рыба об лед, и что судьба к ней неблагодарна, и опять про второй шанс. Но тут же осадила коней. Нет, Бог здесь ни при чем и дал ей много больше, чем она заслужила. А вина лишь на ней одной. Плохо использовала и плохо понимала, как надо теперь жить правильно, и оттого нет ей полноценного счастья. Инге даже не пришло и на краешек сознания, что то, что она называла вторым шансом, послано ей вовсе не в благодать, а как раз наоборот. И что ей надлежит страдать и замаливать смертный грех, а не ожидать даров небесных. И что те дары без раскаяния и приятия ее мук в оправдание не сбудутся никогда. И счастье земное ей отнюдь не обещано. Здесь страшный земной урок, а не награда. Но Инга все видела совсем иначе.

Ей хотелось того же, что и у всех, то есть у тех, кто, по ее представлению, жил счастливо, но уже не заслужить, а только отобрать у других прочих. В этом и состояла суть перелома. Если раньше подличать готова была лишь от страха, как на допросе у Казачука, то отныне для ее цели все средства стали хороши. Но душа ее и сейчас не совсем еще пала, однако находилась уже на «верной» к тому дороге. Первый умышленный камень «благих намерений» на торном пути, ведущим известно куда, был ею заложен.

Ничего не желалось именно теперь в России, а просто желалось. Будущее знать не хотела, а решила строить свое. Не вышло здесь, значит, надо пробовать там. Перемена места почему-то казалась спасительной. Хотя сумма от того никоим образом поменяться не могла.

А через часа полтора (раньше обещанного) зазвонил телефон долгой, пронзительной трелью. Дали Лос-Анджелес.

Аиде ужасное событие Инга изложила кратко, как будто головы мертвых собак в ее повседневной жизни – явление обыкновенное. Может, от сухости повествования ее рассказ произвел на Аиду особенно жуткое впечатление. Но Аида Сейфулина поняла, что подругу срочно надо спасать.

– Вызов я устрою, как смогу быстро. Ты только заранее закажи билет. Лучше лететь «Дельтой», через Франкфурт до Нью-Йорка, а там сделаешь пересадку на их внутреннюю линию. Так дешевле и надежней. Билет только непременно бери в оба конца.

– Зачем в оба конца? – несколько злобно сказала Инга. – Ты что, не поняла, я назад не вернусь!

– Да поняла я, поняла. Но без обратного билета тебе визу не дадут. Я же смогу устроить только гостевую, максимум на полгода. Ты у нас не политэмигрант и не еврейский репатриант. Но ты не беспокойся, с обратным билетом дорога даже дешевле.

– А дальше что? Как виза кончится? – упавшим внезапно голосом спросила Инга.

– Не бери в голову. Что-нибудь придумается, на месте поговорим. Главное, устроить тебе легальный въезд в страну.

– А долго приглашение ждать? – поинтересовалась Инга. – А то, может, меня еще раньше прикончат?

– Недолго. За неделю сделаю. Есть связи. А тебе говорю, озаботься билетом. Чтобы не бегать потом. И квартиру мою пересдай, лучше кому-нибудь из девчонок. Да и деньги реализуй, какие сможешь увезти. В цацках золотых с камешками или так.

– Это само собой, – как только Аида перевела разговор на советы, связанные с предполагаемым отъездом, Инга сразу и успокоилась. Не стала бы подруга лезть в такие мелочи, если бы не была уверена в успешном исходе предприятия.

Больше ни о чем постороннем не говорили, в Лос-Анджелесе и вправду была глухая ночь, Аиде необходимо было выспаться.

Москва. 7 сентября. 1993 года. Несколько мест сразу.

Белое платье, на удивление, смотрелось красиво. Может, дело было в прическе и в достойно наведенном макияже, а может, Соне только так казалось. Свекровь ее, Ева Самуэлевна Фонштейн, сама и накрасила невесту, сама и причесала. Вечно суровый ее вид оказал сегодня магическое воздействие на бабушку, та не посмела влезть с советами и противоречиями. И Соня теперь выглядела как человек, а не как движущийся макет в комнате страха чешского Луна-парка.

Хорошо было платье, и короткая газовая фата тоже хороша. С согласия свекрови Соня содрала с венца банты и цветочки, бабка и тут не посмела возразить, и фата сразу превратилась в трогательный и нежный убор вместо вульгарной клумбы. Да и что могла бы возразить бабушка Еве Фонштейн? В конце концов, невеста ее сына должна выглядеть пристойно и в ЗАГСе, и за столом, и на фотографиях, тут и престиж семьи жениха. Еще не хватало, чтобы знакомые и родственники сказали, будто ради фамильной чести Лева Фонштейн женился на кекелке.

Соня сегодня уверяла себя, что изо всех сил постарается быть счастливой. Хотя бы оттого, что покидает бабкин дом навсегда. И родители ее приехали из Одессы, тоже довольны женихом и свадьбой, рады за Соню. Уже не такие виноватые, даже и папа. Но уж как доволен дядя Кадик, и передать нельзя человеческими словами. Ему-то есть с чего. Вообще дело с поспешной свадьбой сладилось не просто так. А то бы Гингольды со своей стороны еще тянули бы и тянули, бабка так скоро не выпустила бы Соню из цепких своих ручонок.

Все началось с довольно грустного события. Но по порядку.

Вот уж как два года тому назад Соня получила заветный диплом и метила в аспирантуру. Но тут жизнь в стране повернулась настолько круто, что бабушке с дедом содержать Соню «за так» и в действительности стало накладно. Общество старых большевиков приказало долго жить, кафедру у деда отобрали и упразднили. Никому более не нужен стал научный коммунизм. Из средств к существованию реальную величину представляла только пенсия, которую деду выплачивало переименованное КГБ. Кадик свои заработки категорически отказался отдавать в семью, да и они были теперь смешны. Много разглагольствующий, но мало что способный делать сам, дядя Кадик не смог пролезть ни в одну стоящую кормушку, а так и остался всего лишь старшим преподавателем, финансирование его темы при современной инфляции представляло собой мизер. А в серьезный раздел нефтяного наследства кто бы его допустил? И Соне пришлось аспирантуру через год оставить, зарабатывать самой. В филиал журнала «Лайф» она устроилась по протекции Раечки Полянской, хотя та и была до сих пор в скрытой обиде из-за Додика, но Соню не винила. Чувствовала, что то дело с отказом обстряпалось нечистым образом. О самом Додике раз и навсегда Соня постановила не думать, а если потребуется, то и отгонять мысли напряжением воли. Иначе Соне бы пришлось только утопиться. Рана, ей нанесенная, закрыться и срастись краями не могла, потому о ней возможно было лишь позабыть и делать вид, что никакой такой гложущей, порой и мучительной боли не существует вообще. И Соня иногда представляла, что Додик не уехал далеко от нее, а просто умер. Как когда-то она отрезала и Гришу Крыленко, который для нее тоже фактически вмиг перестал существовать.

Заработки ее в журнале, если говорить о начале новых времен, казались достаточными для сытого существования. Если бы, конечно, Соня существовала на эти заработки одна. Но деньги она честно относила в общий котел, сдавала все до рубля бабушке, впрочем, без сожаления. Ей даже было и приятно, что настал, наконец, ее черед погасить тот долг, о котором у Гингольдов ей твердили с утра до вечера. А Соня никак не желала прослыть неблагодарной. Деньги, ею заработанные, мгновенно расползались, как беглые тараканы, и в доме тягучей волной накатывали регулярные скандалы. Никто из всех его коренных обитателей не желал поступаться собственным образом жизни в угоду соседу. Дед требовал для себя того же питания, что и всегда, костюма у постоянного портного, денег на такси, раз уж отобрали государственную машину, и прочее, прочее. Ему было абсолютно все равно, где бабушка возьмет на это средства, потому как его пенсии уже не хватало ни на что. Значит, пусть именно в его пользу идут Сонины деньги. И уж чего говорить, что дядя Кадик был с этим распределением средств категорически не согласен. Личные свои плоды многолетнего вымогательства, лежавшие на сберкнижке, Кадик хоть и обратил по совету отца в наличные деньги и закрыл счет, однако инфляция очень быстро приговорила всю сумму к уничтожению. Потому как избалованный дядя ни за что тоже не желал отказываться от привычных удовольствий. А тут и рестораны стали ему не по карману, и машина его быстро устаревала и не выдерживала никакого сравнения с иномарками нуворишей, и одежда теряла класс. В общем, весь его светский облик нуждался в ежедневной и весьма существенной денежной подпитке. А взять было негде. Дед не давал более ничего, а у самого Кадика вдруг засвистел ветер в кармане. Опять оставалась только Соня. И Кадик приступал к бабушке, вымучивал из нее Сонины взносы доллар за долларом, а та ругалась и не давала, потому что все еще боялась мужа, а Кадика по-своему жалела. И от этой жалости, происходящей более от того, что сын ее не мог отныне ничем похвастать, сердилась она особенно яро и беспомощно. Надо ли объяснять, что Сониных нужд никто из Гингольдов не видел отныне даже в телескоп.

Но и ее пятьсот долларов проблему не решали и решить не могли. И Кадик разработал иной вариант. Стал уговаривать дедушку Годю распродать все имущество и уехать прочь из «этой свихнувшейся страны». А деда било в корчах при одной мысли о том, чтобы оставить родимый кабинет и накопленные сокровища и на старости лет немощным скитальцем просить приюта у черта на куличках. И он решительно пресек малейшие разговоры о возможной эмиграции. Хотя Вейцы и Берлины в полном составе уже отъехали по израильской визе через Вену в далекую Калифорнию. Оставались одни Азбели, но эти только дальше богатели, протиснулись в новые нефтяные магнаты и даже посматривали косо на вчерашних друзей, а в последнее время и гнушались встреч. Полянские же, хоть и не эмигрировали, но после открытия границ Юзя вместе со своим оркестром носился по миру, гастролировал, пожинал лавры, жена сопровождала его повсюду, и в Москву Полянские заглядывали редко. А тут бабка втайне от дедушки Годи списалась с родственниками в Америке, и Хацкелевичи, на удивление, любезно ей ответили, что рады будут видеть и помогут, чем смогут. Однако то письмо и обещание в нем лежали без всякой пользы, потому что старший Гингольд не желал о них и слышать.

Кадик рвал и метал и однажды, доведенный до исступления в уме денежным голоданием, закатил отцу скандал. Обозвал его старым маразматиком, от которого более нет никакой пользы, и потребовал раздела имущества. С теми далеко идущими намерениями, чтобы продать свою часть и уехать хотя бы и в одиночку. Дед единожды на глазах у Сони вышел из себя и из кабинета, наорал на сына распоследними словами, что называется, загнал под лавку, пообещал вовсе выставить вон (слава богу, связи в комитете у него еще сохранились), а все имущество отписать на внучку. А ночью у дедушки случился обширный инфаркт. Его увезли по «скорой» в ведомственный госпиталь, но не откачали, и дед Годя скончался там на руках у врачей через два часа.

И тут началась свистопляска. Дядя Кадик даже ради приличия не стал ждать и похорон, на другой же день призвал оценщиков для отцовых реликвий. И быстренько побежал в израильское представительство клянчить визу для себя и для матери. Документы у него любезно приняли (все же чистокровный еврей), даже умилились его знанию языка – недаром бабушка заставляла учить – и сказали ожидать разрешения.

А Кадик тем временем развил бурную бестолковую деятельность. Мать теперь была целиком на его стороне – больше все равно другой не имелось, и, поплакав по мужу, принялась помогать в хлопотах. И вскоре все приготовления к отъезду привычно прибрала к своим рукам. Да сын и не сопротивлялся, напротив, за столько лет он уже не мог и представить, как это делать что-то самому. Маме своей он вполне искренне желал долгих-предолгих лет подле него, иногда с ужасом думая, как это он однажды останется один. И называл свой страх любовью. Впрочем, это было, наверное, самое сильное его чувство в жизни, если не единственное.

Уже и покупатель на квартиру был найден из своих, те же Азбели порекомендовали, впрочем не без выгоды для себя. Но лучше уж потерять в малом, чем остаться и без жилплощади, и без головы, теперь это запросто. Часть дедовых богатств продали на месте, часть решено было везти с собой, в Америке за них дали бы дороже. Теперь и Мирочка, старшая дочка Полянских, чей муж служил с недавних пор в администрации московской мэрии, помогала с разрешением на вывоз их как предметов, не имеющих исторической ценности.

И в суматохе этих безумных забот совершенно забыли о Соне. И хватились чуть ли не в последний момент. Соня же и не думала переживать, спокойно смотрела на устроенный Кадиком вертеп, полагая, что после благополучно уедет к папе и маме в Одессу, и тихо радовалась этому будущему празднику. Но не тут-то было.

Бабка внезапно опомнилась, встрепенулась: что же ей теперь делать с Соней? Первым ее побуждением было последовательное намерение взять Соню с собой, время еще позволяло в срочном порядке дооформить на внучку бумаги. Пусть едет тоже, все равно собирались в Вене отказаться от израильского гостеприимства, а далее следовать к родственникам в Америку. А Соня знает и английский, и немецкий, пригодится. Но тут взбунтовался Кадик. Нет, он вполне осознавал будущую Сонину полезность, хотя бы как рабсилы, готовой горбатиться на их семью и за океаном, но мстительная его злобность одержала верх. Нет, не хотелось ему звать племянницу в новую жизнь. Вдруг ей понравится в Америке, и она приживется там, и еще неизвестно, захочет ли сосуществовать и далее совместно с ними или добьется успеха самостоятельно, с ее-то способностями к языкам. А осчастливливать Соню за «свой счет» – увольте, этого дядя Кадик не мог допустить никак. И он задудел матери в оба уха. Мол, ни к чему навязывать родственникам лишний рот, а ежели делиться дедовым наследством – им самим еле хватит. И потому Соню лучше оставить здесь.

Бабушка доводам вняла, но и тут же обнаружила сложности. Вернуть Соню домой к родителям? Так для чего тогда Эсфирь Лазаревна переламывала, перемалывала внучку столько лет? А если оставить в Москве, то тогда где же ей жить? Квартира запродана и даже получен залоговый взнос. Покупать Соне отдельную комнату? Этого Кадик не переживет. Тут и всплыли совершенно логично обещания, данные Фонштейнам. Тем более мама Левы уже и намекала в последнее время, не фикция ли их уговор, и стоит ли ее мальчику ждать у капризного моря погоды. Бабушка с немедленного одобрения дяди Кадика и отзвонила Еве Самуэлевне, что невесту могут брать хоть завтра, со всеми потрохами. Соню вообще никто не спрашивал.

И тут началась генеральная свара. Ева Фонштейн, в отличие от мамы Милы, никаких долгов и вины перед Гингольдами не имела, в их обстоятельства вникать обязана не была. А по предварительному сговору за Соней числилась доля приданого, которую Фонштейны и собирались получить с бабушки и дяди Кадика. Не стоило их упрекать в своекорыстии, старались родители Левы не для себя, а для будущего устройства «детей». Никто бы из них из Сониного приданого не взял и паршивой салфетки. И Фонштейнов брало зло. Они в преддверии свадьбы перевезли из района ВДНХ престарелую мать Романа Израилевича, чтобы высвободить для молодоженов однокомнатную квартиру, еле-еле уговорили строптивую и независимую пенсионерку, стеснили себя. А тут, пожалуйста, за Соней отказываются дать даже приличную мебель. И это вместо уговоренных денег на машину, фамильных женских украшений и части картин, обещанных еще покойным дедушкой Годей. И мебель ту Гингольдам даже покупать не нужно. Все равно уезжают, распродают шкафы и кровати за бесценок. Да и много ли потребуется в однокомнатную малогабаритку? Но вот уперлись. И Ева Самуэлевна, женщина с несладким еврейским характером, уперлась тоже. Никаких таких сирот она жалеть не захотела. Вообще, по ее мнению, о каких сиротах могла идти речь? Здоровый, великовозрастный лоб Кадик, руки-ноги на месте, не инвалид, он, что ли, сирота? Да и дедушка Годя свое семейство отнюдь не в нищете оставил. Ладно, не хотят делиться с Миленой Гордеевной за сомнительные ее грехи, а Соня-то при чем? И сами Фонштейны при всех живых членах их семьи на порядок будут беднее этих сирот.

Скандалище разрасталось, в него постепенно втягивался все больший круг родственников и знакомых с обеих сторон. Бабушка, сетуя на беззащитность после смерти мужа, призывала весь еврейский мир в свидетели, как несправедливо ее обижают. И были дураки или просто сволочи, желавшие подлить керосину на пожаре, которые с ней соглашались и несли ее «плач Иеремии» дальше в виде порочных сплетен. Иные к бабкиным воплям относились холодно и утверждали повсюду, что правы Фонштейны, дал слово – держись за него. Чуть ли не на два враждебных лагеря раскололись вплоть до тридесятых знакомых. Назревала настоящая гражданская война.

Первой одумалась мама Левы. Суровая женщина, строго воспитанная в упорстве еврейской традиции, она просто-напросто по человечески пожалела безвинную Соню. Каково девочке все это терпеть и слушать? И завуалированно плюнула Гингольдам в лицо, сказав, пусть подавятся своим барахлом, сказала прилюдно, и не где-нибудь, а в доме у Мирочки, да еще в присутствии ее матери, Раи Полянской, только что прилетевшей из Копенгагена. Тут уж и бабку задавило. Получалось, что ее ославили на весь еврейский свет, да еще Полянские стали нахваливать Еву за благородство. И бабушка выделила щедрым, рассчитанным на публику жестом ничтожную долю так, будто подносила Соне сокровища царской короны. Часть библиотеки, не антикварную, а обычную, из советских подписных изданий, два комплекта столового серебра, не парадного, конечно, а повседневного, какие-то пожелтевшие скатерти и лежалые покрывала из кладовой, старинный комод, стенку ореховую из кабинета и резной столик под телефон. Ну, и чтобы доказать неслыханную любовь к внучке, дала одно колечко с четырехугольным бриллиантиком, которое сама гнушалась носить из-за его непрезентабельности.

Но и этим свара не исчерпалась. Встал на повестке следующий вопрос. Кто, собственно, будет оплачивать свадебную церемонию. А гостей ожидалось много, принялись считать, получилось около ста человек. И никого нельзя обидеть отказом в приглашении. По всем домам праздничные расходы принято было делить пополам. Но тут уж бабка показала Фонштейнам здоровенный кукиш, припомнила и комод, и колечко, которые, по ее словам, стоили более любой квартиры. Чем бы все это закончилось, трудно сказать, потому как семья Левы в одиночку свадьбу бы не потянула.

Фонштейны, конечно, бедными не были. Никогда. Просто они не были никогда и богатыми. Наследства ни от кого не получали, воровать не воровали. Род их древний и славный все до крохи растерял в послереволюционное время, а нажить заново не вышло. Испокон веков многие поколения Фонштейнов выбирали исключительно медицинское поприще, чуть ли не с шестнадцатого века непременно обучались в Гейдельбергском университете, нарочно для того даже отступничали, крестились в лютеранскую веру. А после семнадцатого года, когда ни о каком Гейдельберге не шло уже и речи, определялись просто в медицинский институт, преимущественно в хирургию. Деньги у Фонштейнов были честные, своими руками заработанные. Но и самый лучший хирург и врач, если его фамилия, конечно, не Чазов или Федоров, миллионов в советской России не огребет. А Роман Израилевич, хоть и хирург от Бога, но человеком слыл неделовым. Только и умел, что резать, да зашивать, да вытаскивать с того света несчастных язвенников. Правда, очередь к нему стояла изрядная, каждый одаривал чем мог, но у Романа Израилевича часто рука не поднималась брать.

Зато с приходом новейших времен Фонштейны почти никакой материальной разницы не ощутили. Тогда просуществовали в относительном достатке и теперь на жизнь хватало. «Новые русские» тоже ведь люди – едят, пьют в излишестве, и еще как, и у них животики болят. В клинике почти перестали платить, зато пациенты вместо бутылок и конфет суют в благодарность конверты с долларами, а кто попроще – с рублями. С богатых Роман Израилевич брал уже не стесняясь, а бедных по-прежнему резал и зашивал бесплатно. Так и совесть у него оставалась чиста, и семья накормлена и одета. Но крупные суммы вот так запросто Фонштейны тратить все же не могли. Не было у них крупных сумм. А свадьба нужна, как же без свадьбы!

Положение спас отец невесты. Собственно, по своему простодушию Алексей Валентинович Рудашев и не думал что-либо спасать. А как только бабка вспомнила, наконец, и соизволила сообщить дочери в Одессу, что Соню выдают замуж, так тут же Леха Рудашев и объявил, как нечто само собой разумеющееся, что все расходы единолично берет на себя. И свара сошла на «нет».

И вот теперь Соня в белом платье стоит у зеркала, и сейчас все поедут регистрировать ее и Леву в ЗАГС, вещи их перевезли на новую квартиру еще вчера. А отец, помимо денег на свадьбу, привез доченьке еще и подарок. Настоящий, с большим экраном, японский телевизор. Кадик на огромную фирменную коробку смотрел волком все то время, что она стояла в доме Гингольдов. Была бы его воля, и телевизор бы реквизировал в собственную пользу, но не тащить же такой здоровенный ящик в Америку. А Соня папе и маме очень обрадовалась. Особенно потому, что оба ее родителя теперь уже не выглядели провинившимися изгнанниками, бабкин отъезд и Сонино замужество будто бы сняли наложенную на них епитимью, отец глядел бодро и молодцом, с женихом Левой и его родными был приветлив, но соблюдал «достоинство». Впрочем, Фонштейны к нему относились без высокомерия и, собственно, не видели к тому повода. Им даже случалось чувствовать неловкость, оттого что Сонин отец так безропотно взял на себя все свадебные расходы да еще тратит больше нужного, чтобы порадовать дочь. Как Алексей Валентинович на самом деле относился к Сониному замужеству и к Леве, Соня спрашивать не стала. Хотя по некоторым признакам догадалась: Лева больших восторгов у отца не вызывал, единственно, чем был привлекателен в глазах Рудашева, так только своей «правильной» национальностью. Теперь уж никто не посмеет сказать, что дочь Алексея Валентиновича не достойна гордо шагать в еврейском строю, значит, и он как бы тем самым оправдан по всем статьям.

Соне и самой не так чтобы очень нравился ее будущий муж. За время, прошедшее с первого дня их знакомства, Лева, конечно, изменился. Но не совсем в лучшую сторону. Худой и угловатый, с резкими чертами лица, рыжий юноша превратился в полнеющего молодого человека, уже и несколько неуклюжего. И хотя нагулянный жирок сгладил изломы его физиономии, но и добавил неожиданный эффект. При округлой полноте чуть выступающие вперед верхние челюсть и губа стали еще более заметными и выдающимися, что в сочетании с толстым и немного загнутым клювообразным носом до невозможности делало Леву похожим на верблюда. И Соне, против воли, то и дело приходило в голову сравнение ее жениха с верблюдом, вялым и рыжим, и это мешало относиться к Леве всерьез. Она будто бы не замуж выходила, а покупала на восточном базаре не очень нужное в хозяйстве животное, громоздкое и занимающее место, от которого случится более забот, чем действительной пользы.

Когда все было готово, поехали на четырех «Волгах» в ЗАГС – только самые близкие родственники и друзья обоих семейств. Там в очередь расписались, отщелкали фотографии. Вообще Соне церемония понравилась. Жизнь ее не очень баловала праздничками, а тут она, безусловно, оказалась в центре внимания, и даже бабка была сегодня сбоку припека, хоть и суетилась постоянно вблизи невесты. Но и свекровь Ева Самуэлевна тоже стояла подле Сони на страже, оттого у бабки не получалось разгуляться с указаниями. У мамы Левы один только взгляд был таков, что от него стыли камни и склоняли в робости головы сказочные василиски. Соня уже знала, что с Евой Самуэлевной вполне можно существовать рядом, надо только безусловно ей подчиняться. Но никаких нарочно обидных приказаний она не отдаст, лишь те, что необходимы, по ее мнению, для жизненного благоденствия. Однако и мать Левы считала, что она одна-единственная знает, как будет лучше всем, и Сонины взгляды на этот вопрос ее тоже, как и бабку, не интересовали. Да и Соня понимала, что отныне руководство ее жизнью теперь на долгие годы переходит к этой малолюбезной и своенравной женщине, и Соня пыталась ей угодить. Впрочем, Соня и без того матери Левы нравилась.

А как расписались, так поехали кататься сначала на Воробьевы горы, потом к Вечному огню, для застолья пока еще было рано. Сонин папа заказал не просто банкетный зал, а целый коммерческий ресторан «Виктория» на набережной у Парка культуры, пусть не самый большой, но и совсем недешевый. А Соне было приятно, что отец ее не последний в жизни человек, и она даже простила ему ту глубокую обиду, подспудно все же сидевшую в ее сердце, за то, что не хватило ему решимости защитить дочь и не позволить отдать Соню бабке на растерзание. А Алексей Валентинович и впрямь сделался немаленькой персоной с той поры, как в Одесском порту стала дозволена свободная торговля. Его ведомство быстро реорганизовалось в акционерное предприятие и обслуживало корабли на погрузке и разгрузке уже за хорошие, большие деньги, а Рудашева пригласили в дело одним из первых. Да и как без него – генеральный директор предприятия, старинный его друг никому, кроме Алексея Валентиновича, и помыслить не мог довериться. И хотя инженер Рудашев и не входил в число владельцев общества «Главтрансгруз», но из наемных лиц был старшим и самым важным. И значит, самым высокооплачиваемым.