Текст книги "Семь корон зверя"

Автор книги: Алла Дымовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Рита тоже радовалась своему возвращению в Москву, но тихо и умиротворенно и как бы секретно про себя. Хотела увидеть вновь и маму, и братишку, и даже отчима с его собаками. И главное, показать им Мишу – свою самую большую жизненную удачу. Последнее время она часто писала письма домой, пусть полуправду, но домашние верили ей, судя по ответам, так как ни за что бы не поверили, открой она им, как обстоят дела в ее нынешней действительности. Дома знали уже и про Мишу, и про хорошую работу и благодарили за деньги, которые она время от времени отсылала в Москву. К тому же хозяин и сам, и через Мишу побуждал Риту учиться дальше чему-нибудь полезному для семьи, и вот теперь в столице ей будет доступен любой, самый заоблачный вуз.

Что думал по поводу переезда сам хозяин, было неведомо, да и думал ли вообще. Ничего нельзя было прочесть по его бесстрастному лицу. Да и то, мало ли он повидал и поездил, так стоит ли брать в голову еще одну, не более как временную, веху на долгом пути, не ведущую ни в рай, ни в ад, а бог знает к чему.

Переселение в столицу спланировали на нынешнюю весну.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ДОМ

Глава 1
ПАЛАДИН

Никогда не мог он подумать и просто предположить, что найдет новизну и удовольствие в городских прогулках. Но в одном Ян остался верен себе и привычке – время для выходов в свет выбирал исключительно вечернее или ночное. Хотя, по правде говоря, огромный, невиданный им никогда ранее мегаполис оживал красками исключительно после захода солнца, расцветая бутонами и фейерверками вывесок, неонами необозримых рекламных щитов. Гигантская столица поглощала без остатка и обезличивала своих стояльцев, как пришлых, так и коренных жителей, и казалось, на бессчетных ее улицах, улочках и проспектах и за всю жизнь невозможно было б повстречать дважды одно и то же лицо. Но нет худа без добра, и Ян отнюдь не стремился к известности и узнаваемости, и рад был, что может совершать приятный городской моцион, не привлекая внимания, не запоминаясь, оставаясь мелкой безымянной частичкой спешащей вечно толпы. Одетый по прохладному времени в длинный кожаный плащ и не слишком изящные, но удобные спортивные ботинки, блуждал по центру сказочной столицы, не удивляя своим видом никого, благо Москву не очень изумил бы и парад нудистов, проходи он средь бела дня в лютый мороз.

А справедливости ради надо заметить, что Яну Владиславовичу, несмотря на возраст, считанный веками, никогда прежде не доводилось бывать в граде столь небывалых размеров. Конечно, в былые времена ноги его имели честь попирать мостовые Венеции и Буды, месить пыльную грязь стамбульских базаров и площадей, да мало ли еще каких поселений и городишек. В настоящем же времени нигде он и не бывал, ничего не видел, кроме пальм и пляжей Большого Сочи. И то сказать – изобильный и шумный курорт мало чем уступал по части многолюдья городам из памяти о его прошлом. Теперь же все было для Яна удивительно и внове: и подземные железные дороги – муравейники метрополитена, и бесконечные автобаны Кольцевой дороги, и умопомрачительные шпили небоскребов, прячущие свои шапки в туманных облаках. И нравы, нравы, нравы. Ничего похожего в своей безнаказанной, лютой бесшабашности Яну до сих пор встречать не доводилось. В мире нового Вавилона было все дозволено и, буде ты не искал дешевой минутной популярности, подчас криминальной и сомнительной, хоронить концы в воду не приходилось. Гигантский круговорот сам затягивал, засасывал происходящее в омуты забвения, топя в илистой грязи людей и события. Миновала весна переезда, а теперь вот и лето подошло к концу, но вкус к городским путешествиям и эскападам, зачастую совершаемым вместе с Иреной, не иссяк и не пропал, словно безалаберная столица имела неограниченный запас новизны, неисчерпаемую кладовую разнообразий своей многоликой жизни.

Поселился Ян Владиславович со всей своей общиной, однако, за городом, хоть и недалеко от Кольцевой дороги, выкупив участок неподалеку от Одинцова, в недавно отстроенном поселке, где и жил в окружении однообразных особняков новорусской ранней архитектуры. Зато владельцы окрестных угодий в соседские дела не лезли, разве что издали любопытствовали о марке машины и примерной стоимости имущества внутри изрядной бетонной ограды. Последняя отчасти отбивала охоту к более близкому знакомству, поскольку наличие неприступной изгороди и в без того тщательно и на совесть охраняемом поселке наводило любопытных на боязливо-почтительные мысли. За бетонными стенами находился же не один, а сразу три дома, благо размеры усадьбы позволяли. Главный, традиционный большой дом, место сбора семьи, и два маленьких, ибо двум любящим парам, «архангелу» со своей половиной и голубым нежным супругам, предпочтительно было проживать отдельно. Большой дом строгим фасадом, без колонн и излишеств, бойницами узких окон выходил на главные подъездные ворота – глухие чугунные створки, ощерившиеся мутными глазницами видеокамер. Два одноэтажных особнячка поменьше были отстроены в глубине участка, образуя со своим старшим братом как бы букву «П». Весь сельский жилой комплекс можно было коротко охарактеризовать одним емким словом: «твердыня», не только на глаз неприступная.

Шахтер же в целом не разочаровал своего опасного компаньона, условия сделки выполнял добросовестно, не считаясь по мелочам. Работы хватало, пригодились и юридические Мишины достоинства. Последние месяцы верный «архангел» разрывался между Москвой и присмотром за сочинским бизнесом, но доход стоил усилий. Куда труднее было удержать мадам в рамках безопасной неизвестности, ограничить хотя бы словесным убеждением ее тягу к светским мероприятиям и богемным тусовкам. Не пробыв и полугода в столице, юркая, состоятельная и красивая женщина, бесстрашно уверенная в себе, Ирена стала узнаваемой и приглашаемой на элитные сборища. К тому же созданный ею с разрешения Яна Фонд помощи молодым талантам был щедр на спонсорство не только молодым, но и звездным грандам искусства. Первый же клиент фонда, доснявший на щедрое пожертвование мадам зависший было отечественный блокбастер, превозносил дающую руку до небес, но делиться с каждым встречным своим открытием не собирался, а потому лично ввел Ирену в те круги, куда тщеславная мадам так жаждала попасть. И понеслось – приглашения, банкеты, юбилеи, собственная свита из не обученных просить с достоинством полузвезд. Денег на благотворительность у конторы хватало с избытком, и «архангел» был не промах – использовал фонд для общинных коммерческих нужд. Ян пришел в неописуемую ярость, лишь когда Сашок простодушно похвастался популярным еженедельником, где на первополосных фото с днем рождения поющей и знаменитой дивы присутствовала хоть и не на первом плане, но вполне узнаваемая мадам. Состоялся тяжелый, не вынесенный за кулисы разговор и последующее предупреждение прикрыть лавочку, буде впредь безобразие повторится. Ирена побесилась втихомолку, однако более промахов не допускала. Правда, вынужденная скромность не пошла ей во вред, а совсем наоборот: за мадам укрепилась репутация серьезного ценителя прекрасного, не разменивающегося на мишуру. Отчего последовали приглашения на достойные и закрытые для журналистов деловые рауты, постепенно превращавшие Ирену в уважаемую и труднодоступную столичную бизнес-леди, не подающую кому попало.

Однако Яну приходилось считаться с неугомонной натурой мадам, которая повадилась в возмещение тусовочных убытков таскать его по злачным местам. Но ночная жизнь, на удивление, пришлась ему по вкусу, словно вернула дни его развеселого венецианского периода, и Ян шел на поводу, в действительности получая от вылазок удовольствие. Клубные знакомые мадам, коих было превеликое множество, встречая ее в обществе странноватого и явно денежного мужчины, понимающе кивали и отводили глаза в сторону, хотя на деле не понимали ничего, да и не могли понять. Ночное общество принимало ее зловещего, несмотря на вполне добродушный вид, который мало кого мог обмануть, спутника за «крышу», которую необходимо время от времени прогуливать, и, в общем, было недалеко от истины. Ошибаясь лишь в скрытом и ехидном презрении псевдоинтеллигентов к его криминальному образу. Но снисходительное отношение к себе со стороны новоявленных приятелей мадам только забавляло Яна и играло ему на руку. Ему, рожденному вампом, никогда даже в глубине души не отождествлявшему себя с человеческим родом, было глубоко наплевать, что может думать о нем какая-то «корова».

Частенько Ян Владиславович выбирался в город и сам, в одиночестве погружаясь в суету вечерней жизни, которая, в чем он ни за что не признался бы и самому себе, заполняла вечернюю пустоту его существования. Ибо, в сущности, преданные ему братья и сестры общины как-то само собой разбились на устойчивые пары и оставили своего хозяина в гордом одиночестве, как церковного Христа на кресте, которому молятся и поклоняются, но не зовут третьим на бутылку. Для общения оставалась лишь мадам да изредка, для ночных удовольствий, глупенькая Тата. Стас, как истый волк-одиночка, примитивный и малоразговорчивый, далекий от лишних рассуждений, тем более в компанию не годился. Ян временами даже жалел о Рите, подумывая, не зря ли так опрометчиво дал ей отставку, уступив девушку ближайшему помощнику. Но возвращать Риту теперь было никак нельзя – приходилось держать марку.

В тот памятный осенний вечер Москва праздновала свой 850-летний юбилей, гуляла и шумела, цвела огнями и местами уже пьяно икала. Гулял с гражданами столицы и Ян Владиславович, на сей раз в гордом одиночестве. Откушав с мадам на плавучем «Викинге», дальше, однако, по заведениям ехать не пожелал, а, отмежевавшись от захмелевшей спутницы, углубился в веселую концертную толпу позади Блаженного собора. Там Ян и расслабился душой, рассекая, подобно крейсерскому ледоколу, плотные, вопящие людские массы. В руке он сжимал плоский коньячный «мерзавчик» «Мартеля», вызывая мимолетную зависть отоваренной низкосортным пивом молодежи. Ян и в мыслях не имел предаваться «крутому выпендрежу», а просто терпеть не мог пиво, ни в дорогом, ни в дешевом розливе. К тому же, чтобы напиться всерьез, требовалась ему куда большая емкость французского изысканного напитка.

Толпа вокруг Яна Владиславовича, напротив, изрядно умудрилась захмелеть и с пива. Кое-где ловкие руки, потихоньку от дозорных, умудрялись солидно бодяжить налитую в пластиковые стаканчики пенистую пивную массу традиционной водочной отрадой. Драк покамест не наблюдалось, но отдельные словесные перепалки доносили эхом вероятность их возникновения в близлежащих переулках поукромнее, вдали от бдительного милицейского ока.

Щекочущих застоявшиеся нервы приключений должно было хватить до утра, но для разминки можно было начать и с тинейджеровских потасовок. После можно было бы ввязаться и в рукопашные отношения с самоуверенными патрулями ОМОНа, а потом сгинуть в неизвестном направлении, оставив поверженных противников в озабоченном состоянии. Затеи шутейные и для храброго рыцаря Яноша жалкие и недостойно унизительные. Но что поделать, если на крохотных останках мощенных камнем улочек и площадей не звенят более ни мечи, ни шпаги, не ломаются в безрассудных поединках копья. И нынешние человеки, полагающиеся более на пистолеты, газовые шашки и водометы, чем на крепость собственных рук и ног, никакие не противники, а только простые «коровы», неверующие и оттого легкодоступные.

Выбравшись на волю с пьяной площади, Ян, немного осмотревшись кругом, отправился претворять в жизнь ночные свои планы. Была и потасовка с цепями и кастетами, были и милицейские свистки, и даже непредусмотренная полноценная погоня. Отдых удавался, и Яна не расстроила и порча любимого кожаного плаща, продранного от пояса до кармана о неведомый гвоздь. Столица рокотала волнами, и ночь могла иметь в запасе еще некоторые сюрпризы. Ян навестил ближайший круглосуточный «Континент» на Лубянке и запасся еще одним «мерзавчиком», неожиданно для себя прикупив здоровую плитку черного шоколада, хотя закусывать коньяк обыкновения не имел. Вид для посетителя фешенебельного супермаркета он имел престранный, но ни кассирша, ни охранник у выхода напротив кассы удивления вслух не выразили. Лишь уважительно кинули взоры на увесистую денежную пачку, извлеченную Яном из травмированного кармана и плотно стиснутую золотой громоздкой прищепой с клеймом «Дюпон», насильно врученную Иреной для солидности. И то сказать, мало ли в Сумасшедшем Городе свихнувшихся миллионеров, которые обожают ходить в свежепродранных кожаных плащах, рубашках с оторванными с мясом пуговицами и с разлохмаченными модельными стрижками. Однако Ян отметил и полный нехорошего интереса взгляд магазинного стража, проследивший за ним на улице и удовлетворенно отметивший отсутствие собственной машины у подвыпившего миллионера. Назревало очередное приключение, и Ян Владиславович провидчески нарочно замедлил шаг и, слегка юродствуя, стал заплетать ногами. Пройдя несколько домов за светофор по направлению к Садовому кольцу, провокатор, замешкавшись на углу, свернул в нехороший, темный переулок.

Ожидания Яна Владиславовича не замедлили исполниться. В проулок тут же следом, неспешно шурша шинами, свернул автомобиль. Медленно, по пятам, протащившись с десяток метров, словно принюхиваясь к засаде, авто остановилось и вдруг, шумно газанув, обогнало Балашинского. Но тут же затормозило, вылетев передним колесом на узкий тротуар и отчасти перекрыв проход.

Из доисторической серии раздолбанного «БМВ» вышел нагловатый, с щетинистым черепом, отморозок, как навскидку определил его статус Ян, и, ухмыляясь в превосходной степени, занял своим раскачанным корпусом остатнее свободное место между припаркованной колымагой и стеной дома. Из мутных, затемненных окошек «БМВ» на Балашинского пялились по крайней мере еще две широченные рожи, сладко предвкушающие свой скорый выход на сцену. «Скорее уж на арену! – позабавился про себя Ян. – Как первые христиане, не подозревающие за ее железной решеткой голодного льва». Парень, шагнувший навстречу приближающемуся Яну, несмотря на наличие увесистого креста поверх черной с алой надписью футболки, менее всего походил на мученика-христианина, но и Балашинский, чтобы продлить остроту удовольствия, продолжал валять дурака.

До быкообразного качка оставалась пара-тройка шагов, и Ян остановился, скалясь пьяненькой приветливой улыбкой. Отморозок, довольный легкой добычей, доверчиво идущей на заклание, пружинисто выпрыгнул вперед и со словами: «Здорово, братан! Закурить не найдется?» – плюхой опустил тяжелую руку Яну на плечо.

Ян сильно качнулся под напором мощной длани и, помахав в воздухе уже на треть пустой бутылкой, дружелюбно ответил:

– Извини, командир, сигареты все вышли. – И с напускной щедростью предложил: – Но есть отличный коньяк. Выпей, не пожалеешь.

– Ну давай! – Громила развязно взял из рук Яна бутылку и, не отпуская, однако, его плеча, перелил в горло изрядную часть жидкости. – Смачная халява!

Отморозок отхлебнул еще, посмотрел на Яна внимательнее и, видимо, решил не тянуть резину и потрошить клиента немедленно. Рука, лежащая на плече Балашинского, тут же свирепо сжалась, впиваясь железными пальцами в кожаный отворот, и благоухающий поднесенным коньяком голос мерзко фыркнул слюнями Яну в лицо:

– Но с куревом ты, братан, не прав! Не могешь огоньку поднести, так отстегни шуршиками.

– У меня, командир, и мелочи нет. Только крупные купюры. Такие в ларьке не разменяют, – доверчиво, но и чуть-чуть глумливо, словно бахвалясь превосходством над безденежной шпаной, развел руками Ян.

Лицо бугая просветлело довольством от ответа добровольно нарывающейся жертвы.

– Ничего, братан, нам и крупные сгодятся. Разменяем! – И лиходей коротко и зло ткнул Балашинского каменным кулаком в подвздошину.

Но плотно сжатые, набитые до мозолей костяшки пальцев, вместо того чтобы пропороть мягкую, пьяно расслабленную плоть, врезались будто в бетонную стену. Громила грязно выругался сиплым голосом и занес кулак во второй раз. Но и вновь его постигла неудача. Непонятная сила развернула его за корпус, и вместо челюсти доверчивого пьянчужки кулак рассек пустоту. Не удержавшись на ногах, в чем ему и помогли, отморозок бухнулся на асфальт, пребольно ударился мясистым затылком и на время затих. Однако виновник его падения не стал добивать лежачего и, что еще более странно, убегать тоже не стал. Просто стоял рядом памятником в долгополом плаще, хотя не мог не понимать, что секунда-другая, и из видавшей виды иномарки гоблинами полезут обозленные подельники.

Что, разумеется, немедленно и произошло. Захлопали скрипучие задние дверцы, и вот уже двое из ларца, одинаковы с лица, предстали в лихой злобе перед Яном. С боевым кличем «Ты чё, козел!» ребятки бросились вперед на амбразуру. В одной из ладоней щелкнул, взрезав отблеском лезвия негустую фонарную темноту, изрядный нож. Отморозки, дюжие и по-звериному бесшабашные, с двух сторон налетели на несговорчивую жертву. Надо ли говорить, что и их через мгновение приняла в дружеские объятия тротуарная панель. Ян же остался стоять, как стоял, дожидаясь, когда быки придут в себя. Для верности, чтобы скоротать ожидание, спрыснул их сверху из «мерзавчика» остатками коньяка.

Громилы потихоньку очухались и сели на асфальт, глядя на невозмутимо стоящего над ними обидчика снизу вверх. Волки как-то незаметно преобразились в шакалов, засветив в мутных глазах по трусливому огонечку. И совсем не оттого, что так непредвиденно и обидно получили по роже. Нет, ребята и сами были не дураки подраться, и по мордасам получали не раз и не два, да и другим частям их сбитых накрепко тел доставалось изрядно. Пара ударов и позорное падение не могли сломить их хищнический, бойцовый дух. Но вот выражение лица их недавнего клиента, начисто утратившее вдруг былое пьяное радушие, заставило дрогнуть и пустить мурашками по коже их уличную бандитскую лихость.

Так безголовые пацаны взирают на откопанную ими в овраге фашистскую, чудом уцелевшую с войны мину, только что представлявшую мертвый и ржавый кусок металла. И вот ребячьи пальцы, курочившие ее смертоносную плоть, отдергиваются в испуге, и она оживает и неотвратимо тикает чем-то внутри. И детвора понимает, что надо бежать очень быстро и далеко, но нет на это сил, и сковывают страх и щемящее любопытство смертника, стоящего у последнего порога. И предвзрывная тишина оглушающа, и немеют уста, и невозможно отвести взгляд от предмета, соединившего в себе твою жизнь и смерть.

Мина еще только мирно тикала, но быки уже знали, что в этот раз неудача столкнула их с грозным матадором, которого бесполезно пытаться поднять на рога, а можно лишь умолять. Ян тоже почувствовал их покорную сдачу и, поняв, что более никакого захватывающего продолжения не предвидится, тут же потерял к отморозкам интерес. Но уходить не торопился, раздумывая, как с ними поступить дальше. Не то чтобы Ян Владиславович вдруг озаботился безопасностью на улицах или проникся сочувствием к подгулявшим денежным кошелькам – следующим возможным жертвам поверженных им громил. Не было в его голове и мыслей о мести и воздаянии за проступки, роль людского судии никогда не привлекала Яна Владиславовича. Но Ян еще с незапамятных времен детства и юности любил во всем порядок и знал, что в окружающем его мире способствует его сохранению, а что ведет к анархии и безобразиям. Порядок людского существования и существования вампов должен был быть непреложен, иначе худо придется и тем и другим. И в первую очередь недопустимо было, как мыслил себе Балашинский, чтобы подобные так откровенно и нагло грабили и истребляли подобных себе. Конечно, далеко не во всех случаях Ян Владиславович мог или позволял себе вмешиваться в человеческий распорядок и уклад жизни. Но вот на этот раз был подходящий случай исправить чужую ошибку.

Тащить этих троих с собой за город на прокорм семье не имело смысла. Во-первых, дома у него, слава Богу, все были пока сыты, а держать в подвале несколько недель дебильных отморозков представлялось ненужными хлопотами. Во-вторых, доставить в поселок добычу можно было лишь в собственной машине быков, а Балашинский не только не удосужился научиться водить автомобиль, но имел смутное представление даже о том, что следует делать, чтобы запустить хотя бы двигатель. Да, собственно, Ян не видел ни удовольствия, ни нужды самолично управлять железной и неживой четырехколесной коробкой, то ли дело лошадь.

Но надо было принять наконец хоть какое-то решение. И Ян, с присущей ему жестокой фантазией, придумал, как сложить из разрозненных человеческих кубиков нравоучительную и в то же время не пугающую обывателя кровавыми пятнами картину. Он сделал полшага к главарю шайки, требовавшему у него всего минуту назад закурить, а теперь съежившемуся на нечистом тротуаре, и коротко приказал:

– Садись в машину. За руль, быстро! – Потом повернулся к оставшейся парочке. – А вам – сидеть и не двигаться.

Двое громил жалко закивали, а их предводитель сунулся к автомобилю, причем первые несколько шагов были им проделаны на карачках. Когда же он наконец занял водительское место, Ян отдал следующее распоряжение:

– Съезжай на дорогу и паркуйся нормально, как положено. Потом глуши мотор и открывай дверь.

Бык без возражений исполнил все в точности. Балашинский подошел к водительской двери, не очень беспокоясь о том, что происходит у него за спиной. А там не происходило ровным счетом ничего – одуревшие от сверхъестественного страха подельники и не думали рыпаться. Его черный плащ, будто грозовая завеса, заслонил собой происходящее внутри салона. Они не могли видеть, как темная фигура, чуть наклонясь, одними пальцами правой руки сжала борцовскую шею их главаря, и не услышали, как хрупко и жалобно раскрошились под сжатой рукой позвонки. Но тут пришел и их собственный черед.

– Теперь вы, по одному, марш на заднее сиденье, – негромко и страшно повелела фигура в плаще.

Быки переглянулись, и один из них нехотя поднялся. Но, увидев, что с его командиром вроде ничего страшного не произошло – он тихо-мирно сидит, положив крупные руки на руль, – пошел живее и уже секунды спустя бодро лез на заднее сиденье. И, усевшись, ощутил на своем загривке цепкий, стальной захват и безболезненно отошел в лучший мир.

Покончив без шума и с третьим отморозком, Ян аккуратно прикрыл в машине все двери и оглядел свою работу. Ребята сидели в салоне как живые, с предусмотрительно закрытыми глазами, и, казалось, предавались безмятежному сну.

Балашинский рассчитывал, что слух об этом тройном и необычном смертоубийстве быстро разойдется по здешней округе и бравый смотритель магазинного порядка в следующий раз остережется посылать своих варягов вдогонку неповинному прохожему.

Испытал ли Ян удовлетворение от своей добровольной миссии, он не знал и сам, но настроение его перешло в мирный и благодушный регистр, отчего тяга к поиску приключений совершенно улетучилась. Больше всего в настоящий момент хотелось отыскать средней руки, но пристойное питейное заведение, где можно выпить в тепле и покое, пребывая в согласии с самим собой. И Ян, не торопясь, пешком отправился к Садовому кольцу, но не людными улицами, а дворовыми закоулками, срезая путь, ведущий к оживленной и в ночное время автодороге. В какой-нибудь приглянувшейся забегаловке на обочине загазованной городской артерии он и намеревался осесть. Но у его судьбы-фортуны нынешним поздним вечером были иные планы.

Выйдя из облупившейся арки в очередной проходной двор и уже отшагав немного по протоптанной посреди чахлого газончика тропинке, Ян в стороне, за мусорными баками, чутким ухом уловил противное сопение и возню. Затем отчетливо в гулком дворовом колодце прозвучала и звонкая оплеуха, за ней еще одна. Ян и не подумал обращать внимание на шалости столичной шпаны, его путь на сей раз лежал мимо. Но тут за звучными затрещинами последовал тяжкий вздох-крик, умолявший о помощи и немедленно кем-то задавленный, задушенный. Голос был женский, да что там женский – девичий, почти детский, полный безнадежной жути и безысходного отчаяния. Словно его владелица и не рассчитывала хоть на малейшую подмогу, а вскрикнула, чтобы не задохнуться от собственного ужаса.

Балашинскому против воли пришлось остановиться. Не из христианского милосердия или рыцарского полузабытого долга, а оттого, что был уверен: пройди он сейчас равнодушно мимо, и все его благодушное вечернее расположение будет непоправимо отравлено и разрушено, и для посиделок в пивной уже не будет повода. Дело было минутное, но польза от его разрешения представлялась очень даже ощутимой. И Ян, оставив колебания, свернул к бакам.

Так и есть – пьяные, вонючие от бормотухи подростки драли в куски одежонку на светловолосой девчушке. Один из них, похотливо оскалясь, зажимал девушке рот заскорузлой пятерней. Парни негромко ржали и перекидывались похабными словечками, словно предвкушением насилия продлевая жестокие радости от своей забавы.

Ян вмешался быстро и без злобы, даже никого из пьяных малолетних дурней не покалечив. Да и удирала пэтэушная ребятня от страшного дядьки так, что в лунном свете часто-часто сверкали подошвы их разношенных кроссовок. Девчушка вроде не потерпела особенного урона, не считая отдельных деталей ее туалета, и Ян вознамерился уже следовать далее намеченным путем, как вдруг девушка, всхлипнув и шмыгнув мокрым носиком, схватила его за рукав:

– Не уходите, пожалуйста, я бо-о-ю-юсь! – и по-всамделишному разревелась.

Ян не стал вырывать руку, только досадливо хмыкнул. Но решил уж быть последовательным до конца.

– Ты где живешь, детка? – спросил, стараясь выказать голосом участие и тем самым остановить зарядивший было ливень слез, Балашинский. – Ну успокойся. Ну же! Видишь, я никуда не ухожу и уходить не собираюсь. До тех пор, пока не отправлю тебя домой. Так где же ты живешь?

– Здесь не очень далеко, – девушка еще всхлипывала, но была уже в состоянии говорить и слушать, – на Лефортовском Валу. С мамой... У меня и пятьдесят тысяч на такси есть.

– У меня тоже, – усмехнулся ее простодушному страху Балашинский. – Ладно, пойдем к Садовому кольцу... И чего тебя носит по подворотням в ночную пору?

– Не-а, обычно я дома в это время сижу, – горячо, словно непременно пытаясь оправдаться в его глазах, залепетала девчушка. – Сегодня же День города. И в университете я на первом курсе всего-то четыре дня. Мы пошли гулять с одногруппниками, чтобы поближе познакомиться. Познакомились...

– Так это твои приятели-студенты тебя у помойки тискали? – нехорошо усмехнулся Балашинский.

– Нет, что вы! – Голос у девчушки сделался испуганным. – Здесь, в доме, одна из моих новых подружек живет. Нина, кажется. Она всех к себе и позвала. Ребята еще долго у нее просидят. А мне домой надо. Я маме позвонила – она ругается.

– Ну что же, все понятно объяснила. А теперь пошли, что ли. – Ян на всякий случай взял в дворовой темноте девчушку под локоть. – Тебя как зовут, студентка?

Девушка ответила чисто и просто:

– Маша.

* * *

Пройдя от силы десяток метров, Ян и его спутница вышли в пристойно освещенный проулок, и Балашинский как следует разглядел девушку. При электрическом свете она выглядела старше, чем показалось ему на первый взгляд, и действительно могла быть студенткой. В заблуждение относительно детского ее возраста Балашинского ввела ее коса, оказавшаяся сложным и декоративным предметом прически. Толстая, русая, искусно заплетенная, но недлинная, она придавала владелице несколько школьный вид. Голубые, чуть навыкате глаза со светловатыми, ненакрашенными ресницами только усиливали это обманчивое впечатление. О достоинствах студенческого личика в целом ничего определенного сказать было нельзя, так как было оно заплаканным и местами распухшим.

– Мама у тебя как, очень строгая? – спросил вдруг Ян мнимую школьницу.

– Нет, она не строгая, просто нервная очень. – Маша подняла к нему лицо, подумала, посмотрела и объяснила: – Мы с ней вдвоем живем. Она говорит, что у нас с ней, кроме друг друга, никого на свете нет.

– А на самом деле? – поинтересовался для поддержания разговора Ян.

– А на самом деле есть еще папина мама в Воронеже. Только она пьет сильно. – Девушка вздохнула с вовсе не детским сочувствием. – Мама ей изредка деньги посылает. Когда может.

– А отец где? – продолжал расспрашивать из праздного любопытства Балашинский.

– А он с нами давно не живет. Раньше помогал, а как в Америку переехал, так и забыл. Теперь даже и не пишет. – Но осуждения не было в словах девушки. – Он у меня врач. Кардиохирург.

– А мама у тебя кто? – с какой-то тупой инерцией задал Ян следующий ненужный вопрос.

– Тоже врач. Терапевт, но в хорошей поликлинике. – Маша на миг призадумалась и вдруг отважно предложила: – Если вы заболеете, я маме скажу, она вас бесплатно вылечит. Хотите?

– Я не заболею! – От нелепости самой этой возможности Ян расхохотался, но, увидев недоумение в Машиных глазах, перевел стрелку разговора: – Ну и как же ты представишь меня своей маме? Познакомься – вот дяденька, который спас меня от хулиганов поздно ночью у мусорной свалки. Вылечи его, пожалуйста.

– Это трудно будет объяснить. Я как-то не подумала, – ответила ему Маша, но добавила: – Если надо будет – объясню. Тем более мама – она умная. Она вас увидит и все сразу поймет.

– И что же поймет твоя мама? – Балашинского начал занимать этот нелепый диалог.

– Что вы очень сильный и очень храбрый. Вы – настоящий и замечательный!

– Интересно, с чего ты это взяла? Мы с тобой знакомы-то всего несколько минут. – Яну стало немного зябко и противно от ее незаслуженной похвалы.

– Вы же не прошли мимо. А другие прошли. – Увидев его вопросительный взгляд, Маша пояснила: – До вас там еще двое проходили. Я видела. И ни один не остановился и не подошел. Наоборот, чуть что не бегом прочь бежали. А я ведь громко кричала. Это мне потом уже рот зажали.

– Ладно, детка, все это уже в прошлом, – Ян снова увел разговор в сторону, хотя слова девушки задели его и были приятны, – а пока, раз уж у тебя имеется нервная мама, лучше тебе привести себя в порядок. Сейчас зайдем в какое-нибудь кафе, ты пойдешь в туалетную комнату, а я тебя подожду... Не беспокойся, я не уйду.

Ян остановил свой выбор на заведении с романтическим названием «Кантри-бар». Девушка направилась в туалетную, а Балашинский, как и обещал, расположился за столиком в ожидании. Маша отсутствовала порядочно времени, и к ее приходу Ян успел опорожнить пузатый графинчик со сносным армянским коньяком. Идти ему уже никуда не хотелось, и, напоив девушку кофе, он предложил ей отправить ее домой на такси.