Текст книги "Дневник горожанки"
Автор книги: Алла Борисова-Линецкая
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Вот эти люди не дают мне возможность спокойно разговаривать с иностранцами и не чувствовать своей ущербности. Я не хочу, чтобы бухгалтер из Прованса (или риэлтор из Спрингфилда) за мой счет ощутил бы себя, наконец, человеком в городе Петербурге и отрывался бы здесь по полной – а потом бы возвращался в свой чистенький домик с садиком, где никто и никогда не отключит ему горячую воду.
2009
Фото Галины Зерниной
Глухая пора листопада
Золотая осень бывает не всегда. Она как приз. Как подарок, за что‑то нам врученный природой – может быть за тяжелую затяжную зиму или короткое маловразумительное лето. И “день стоит словно хрустальный, и лучезарны вечера”. Можно выбрать этот день и этот вечер, и отправиться в осень.
В этот раз золото просыпалось на город и пригороды. И среди дождей выглянуло солнце, преобразив и украсив и без того невероятные пейзажи, которых немало в пригородах Петербурга. Загорелись на солнце Павловск и Царское село. Туда мы отправились в выходные, чтобы ходить, шуршать листьями, смотреть на это “золото на голубом”. Павловск встретил нас провинциальной тишиной. В каком‑то советском кафе на подступах к парку вовсю гуляли женщины средних лет, отмечая именины. Величественность дворцов и парков вступала в резкий контраст с этой провинцией не у моря. По дорожкам парка ходили парочки влюбленных, фотографировались у знаменитых павловских львов. Львы доверчиво смотрели, повернув к слегка поднадоевшим за сотни лет гостям потрескавшиеся морды. На самого симпатичного кто‑то надел венок из кленовых листьев. Так он царственно и смотрел на нас в рыжем, сверкающем на солнце ореоле листьев.
Дворцы сияли сквозь золотую листву, на озере слышался плеск весла, мимо лодки, бесшумно скользящей по воде, проплывали импрессионистические пейзажи. Отраженные в воде, они создавали удивительную картину, которую только там и увидишь…
А вот если сесть на маршрутку и добраться в этот же день до Пушкина, то там вас ждет совсем другая история. Там толпы шумных туристов выпадают из автобусов на дорожки регулярного Екатерининского парка и романтически запущенного Александровского. Там очереди в Агатовые комнаты, там вездесущие японские туристы и дети, швыряющие друг в друга ворох листвы. И лотки с сувенирами, и блины с пирожками, и официанты, сбивающиеся с ног… А парк у дворца – парадный, торжественный, то осенний, то вдруг поражающий зеленым кустарником и поздними цветами – кусочек лета среди осени.
Если пройти чуть дальше, забраться вглубь Александровского парка, дорожка выведет к Александровскому дворцу. Совсем недавно этот красивейший дворец, построенный в 1796 году для будущего императора Александра I по проекту Кваренги стоял в полной разрухе – и вот он во всем великолепии, с двойными флигелями, только внутри не все готово, идет реставрация. Но что‑то уже можно увидеть… Особенно поражают своей простотой и лаконичностью комнаты последнего царя – с 1904 года Александровский дворец стал постоянной резиденцией Николая II, который родился здесь и с особой теплотой относился к Царскому Селу. Здесь прошли последние 13 лет его царствования – отсюда утром 1 августа 1917 года императорская семья была отправлена в ссылку в Тобольск. Какая‑то удивительная гармония в убранстве комнат царской семьи, уютной гостиной, скромной спальне и детской.
И как гром среди ясного неба в этом уюте – горькая судьба домочадцев. И судьба самого дворца – во время оккупации Пушкина в Александровском дворце размещался немецкий штаб и гестапо, в подвалах – тюрьма; площадь перед дворцом была превращена в кладбище солдат СС. Слои истории – навсегда в этих камнях. А вид из окна дворца – все тот же, он не меняется, что бы ни происходило внутри.
Обратно возвращаемся сквозь лицейскую арку – я смотрю на окна лицейской библиотеки и маленьких спален – “Моя студенческая келья вдруг озарилась…” – тень Пушкина здесь навсегда. Здесь понимаешь, почему он так любил это время года, какая красота окружала лицеистов в дни “осени первоначальной”. Каково это было – взрослеть, учиться, в этой красоте и гармонии.
Но тихий Павловск с его просторами, живописными постройками, неожиданными скульптурами на золотом фоне запомнился мне в этот раз ярче, врезался в сердце навсегда. Теперь я знаю точно – в дни золотой осени можно и нужно ненадолго забыть о бушующем мире. “Глухая пора листопада” – она для того и существует, наверное, чтобы погрузиться в этот тихий мир, подумать о чем‑то несуетном, вечном. Здесь, в Павловске, история становится близкой, как будто только вчера дамы в кринолинах неспешно шли по дорожкам и звучала музыка Штрауса.
Однажды в поезде дальнего следования я проснулась, когда мы подъезжали к Павловску, и вышла в коридор вагона. Проходящий мимо электрик посмотрел на меня и произнес, казалось бы, странную фразу: “А что вы не спите? Концерта в Павловске все равно не будет…”.
Он знал о Павловске то, что знают не многие электрики – он знал о его музыкальном прошлом.
Конечно, они будут и сейчас, эти концерты в Павловске – но главное, что они были тогда, что звуки музыки запечатлены в этой вечной красоте, вечной гармонии, которая уже никуда не денется, не исчезнет, во всяком случае, хочется в это верить.
Приезжайте в осенний Павловск и в Царское Село, когда вы счастливы, влюблены, когда весь мир кажется новым и прекрасным. Приезжайте и тогда, когда душа требует отдыха, красоты и покоя. Прогулки в эту золотую пору по нашим царственным пригородам обладают целительной силой.
2013
Зимняя сказка по‑питерски
Зимняя депрессия во многом связана у нас с сугубо петербургскими зимними проблемами. А именно – снег, лед и нависшие над головой сосульки, как всегда, явились к нам неожиданно и оптимизма не прибавили. Никто не был готов к такой подлянке.
Петроградский район. Тропинка в сугробах. Бабушка с палочкой чуть не плачет. Тащу на себе бабушку, а снеговые завалы все не кончаются. Еще немножко, и мы с незнакомой мне питерской бабулей, живущей по соседству, поляжем здесь, в этих снегах. Так я шла на работу.
Фотография в социальной сети: котенок прокладывает себе путь в снегу. Видны только очумевшие глаза и хвост трубой. Вопрос: “А вы, как вчера добирались на работу?” Вот так мы и добирались. Не дорога, а сложный ребус. “Кроксворд”, как говорил Аркадий Райкин.
В снег и на присыпанный снегом лед я попадаю сразу у дома – просто тротуар у подъезда для меня недоступен, там трубу прорвало, чинить ее будут долго и упорно, поэтому мой удел – снежная тропка. И так до самого проспекта. Ну, потом легче, главное у метро не навернуться – там каток, не присыпанный песком. На выходе из метро “Выборгская” – снова тропка в снегу, ее никак не обойти, уже который сезон люди по ней бегают, пританцовывая, делая сложны па и с трудом сохраняя равновесие – а бегут они к остановкам автобуса и трамвая. Некоторые падают. Многие оказываются потом в травмпунктах, но мы не знаем, сколько этих несчастных. По свидетельству наших журналистов, таких данных нет ни в комитете по здравоохранению, ни в Скорой помощи. Вопрос “Почему?” считаю риторическим. Пресс‑секретари уклоняются. Потому. Ни к чему вам, граждане, эта печальная информация.
Поменялся губернатор и поменял свою администрацию. Не смог поменять только питерскую погоду и то, как чиновники решают связанные с этой погодой проблемы. То есть все осталось на своих местах. Город чистят местами. А местами не чистят. Грозный губернатор иногда видит эти неочищенные острова, осуществляет прорыв и оказывается там вопреки свите, указывает на лед и снег и призывает виноватых к ответу по всей строгости.
А снег продолжает падать с неба, и моя немолодая тетушка боится выйти из своего дома на улице Жуковского. Потому что выйдет она, и что? Прямое попадание в сугроб. Этот сугроб упал с крыши – там веселые ребята из ближнего зарубежья орудовали лопатами, разбили форточку соседу и навалили кучу у подъезда. Так что, куда моя тетя пойдет, и главное, вернется ли обратно невредимой – большой вопрос.
Ну, и сосули пресловутые, куда же без них. Они тут как тут, дополняют интерьер питерской улицы – висели при Матвиенко, висят при Полтавченко. Они всех переживут. Дождемся ли мы лазерных технологий не знаю, а вот первых трагических происшествий уже дождались.
В общем, ситуация такова. Мы падали на льду (я лично это делала два раза за одну зиму) и уворачивались от сосулек при Матвиенко, мы продолжаем это делать в этом году, и что‑то подсказывает мне, что новогодний праздник тоже чудесным образом вопрос не решит. Я не видела особой активности в нашем дворе два года назад – не вижу ее и сейчас. Стук лопат и гул уборочного комбайна не будит меня по утрам, скорее, веселые группки гастарбайтеров с лопатами наперевес просто дополняют зимний пейзаж. Насколько удачно – не скажу. Хотелось бы увидеть лопаты в действии.
Если меня спросят, люблю ли я зиму, я отвечу “Да”. Я не стремлюсь в это время года в жаркие края, меня устраивает легкий морозец и снеговые шапки на ветках деревьев. “Зимы ждала, жала природа…” и я вместе с ней. Но, наверное, оказаться в это время года где‑нибудь в Финляндии было бы здорово. И не потому что я так люблю Суоми. Просто не хочется рисковать – здоровьем. Своим, своих близких и далеких соотечественников. Ну не заслужили они такой “зимней сказки”.
2011
Фото Галины Зерниной
Улица моей мечты
Я много лет хожу по этой улице. Нет, жить в центре мне не довелось, и потому моя любовь к этой улице лишена привкуса ностальгии. Но здесь живут друзья и родные. Да, я знаю, что когда‑то улица называлась Преображенской, потом Офицерской, потом Знаменской.
Здесь каждый камень меня помнит, хотя камней, вернее старого асфальта уже не осталось. Теперь тротуары красиво выложены плиткой, по которой зимой ходить – сплошное мучение, что на каблуках, что без. Все скользят и спотыкаются, поминая недобрым словом любителей плиточных тротуаров без подогрева. Наверное, мастера решили, что ремонтируют тихую итальянскую улочку, ведущую к морю. Как Доминик Перро, который когда‑то задумал сделать ажурное здание театра, накрыв его стеклянным покрывалом в суровом зимнем Питере, так и наши строители порой забывают, где находятся.
В общем, речь идет об улице Восстания, вернее, о небольшом ее отрезке. Повернете с Невского и…
И – разруха, стройка века, здесь будет город‑сад. А пока – сада нет, а есть ремонт ни на один год: ухают сложные механизмы, трещат стены соседних зданий. Кому‑то (не будем уточнять кому) понадобилось построить здесь очередной торговый комплекс с паркингами и бутиками.
Вот все, ребята, у нас есть, а бутиков с паркингами очень не хватает. Особенно бутиков. Особенно в городе Петербурге, где зарплата в тысячу долларов считается хорошей, а тряпок дешевле трех тысяч в бутике испокон веков не было. И грядут, как мы знаем, увольнения, падение зарплат, сокращение довольствия. Ну, мало нам магазинов, в которых болтается один покупатель на целый отряд вышколенных продавщиц.
А раньше… Я смутно помню эту улицу до эпохи перемен. Кажется, когда‑то там был трамвай, весело позванивающий на поворотах. Помню серые, но красивые дома, построенные в начале века (а некоторым еще больше лет, и они не сдались под напором инвесторов), больницу в здании женского института, старые, но внушительные двери с названиями каких‑то канувших в небытие контор, продуктовые магазины. Все стало меняться в 90‑х.
Появились новые кафе – вывески слетали со скоростью разорения владельцев, а от чего эта скорость зависела, уж и не знаю. Однажды меня привлекла витрина, появившаяся в доме слева – “Магазин знакомств”. В витрине смешные объявления: “Бомж познакомится с бомж для совместного проведения досуга”.
Но скоро этот островок частного предпринимательства был сметен ветрами перемен, и на его месте стали появляться кафе: дорогое, не очень дорогое… Наконец, все – кончен бал, погасли свечи. Домик украли, поставили высокий строительный забор.
Идем дальше. Хороший недорогой галантерейный магазин, где я так любила разглядывать сумки, бижутерию, косметику, приказал долго жить. Маленькая кафешка “Капуцин”, где так удобно пить кофе с деловыми партнерами, как‑то держится уже лет семь, не меньше. Браво, хочется пожать руку хозяину заведения. Элитный салон, элитный бутик – пропускаем… Секонд‑хенд во дворе оказался живее всех живых – держится уже не первый год, не зарастет к нему народная тропа. Канцелярский магазин тоже вцепился в дом мертвой хваткой – ну хорошо ему здесь, много офисного люда разгуливает по тротуарам, вот только надолго ли? “Офисный планктон” первым пострадает в кризисе” – в этом уверены многие аналитики.
Кафе разного достоинства и национальной принадлежности всегда полны – это плюс. Практически нет продуктовых магазинов – это минус. Все эти лавочки и магазинчики с фруктами и пирожными не выдержали нашествия ретейла на российский рынок – вот только, как гипермаркетам развернуться в центре? Никак. Негде. Поэтому жители окрестных домов могут обойтись без хлеба. Единственный на пол‑улицы магазин задирает цены – маленький, но гордый продмаг в окружении кафе и бутиков знает, что деваться покупателю некуда…
…Как выяснилось, именно в октябре 1923‑го, ровно 85 лет назад, эта старая питерская улица стала улицей Восстания. И когда‑то она избежала переименования, чему я даже рада. Я ее люблю вопреки названию. Я не хочу восстаний, переворотов, свержений и кровавого передала, и это название лишний раз напоминает, что всего этого нам не надо. Но хотелось бы, чтобы на улице теплилась жизнь – люди гуляли с детьми, заходили в кафе и доступные магазины, любовались сохранившейся стариной, а не устрашающим новоделом. Просто жили.
2014
Фотография на память
Мир 90‑х видится мне монохромным. Никакой лихости тех лет не помню, а помню глотки свежего воздуха, мечты и грезы. Эти куски жизни остались на черно‑белых фотографиях, которые мы делали для газеты. Но в этом есть неким символизм, мир действительно был, как мне кажется, черно‑белым.
Интересная тенденция, однако. Все начали выкладывать в социальные сети старые черно‑белые фотографии. И даже то, что ты на этих фотографиях – моложе на – дцать лет и десять килограммов, кажется, никого не останавливает. Что это – ностальгия, усталость от сегодняшнего разноцветья или от сегодняшнего непонимания – где белое, а где черное?
И я, поддавшись общему ностальгическому настроению, выложила несколько фотографий из 90‑х. А поскольку тогда я занималась журналистикой, фотографии эти, сделанные моим мужем для моих статей потихонечку стали историческими. Мой брат‑историк так и сказал “вот ты и в историю попала…”.
На одной из них веселая молодежная компания журналистов сидит и лежит на стульях и раскладушке у Мариинского дворца. Это 90‑й год, газета “Смена” объявила голодовку, требуя независимости, не желая больше быть рупором обкома комсомола. За свободу голодали, в общем. И хоть продлилась наша голодовка недолго, цель была достигнута. Вроде бы. Вот только что делать с обретенной свободой, как выяснилось, никто не знал. “Ах, свобода, ах, свобода, у тебя своя природа, у тебя такой капризный климат, ты наступишь, а тебя не примут”, писал Бродский. Так и случилось, в общем. А мы там – юные, вдохновленные и еще все – живые.
На второй фотографии – Борис Стругацкий. Я помню его квартиру, всю уставленную книгами, нашу неспешную беседу. Помню, что на вопросы о будущем он категорически отвечать не хотел, говорил о более вечных вопросах, и я тогда поняла, что Стругацкий, конечно, не фантаст, а философ, и беседовать мне с ним интересно, но нелегко…
А на другом портрете – Евгений Клячкин, поэт и бард. Он снят на фоне Невы. Клячкин тогда уезжал из страны, из своей уютной квартиры. Мы сидели на кухне, и он немного обиженно говорил, что не удостоился еще большого интервью на родине. “Вот вы – первая…” Читал мне свои стихи, прощальные, и одна строчка стала названием статьи, которая вышла мелко‑мелко на последней странице газеты. Не принято было тогда еще писать об “отъезжантах”. “Я прощаюсь со страной, где. Прожил жизнь, не разберу чью. И в последний раз – пока здесь. Этот воздух как вино пью”.
Как выяснилось, он уезжал навсегда… Предчувствовал ли он скорую смерть? Во всяком случае, был грустен. В эмиграции, в Израиле прожил недолго – умер, купаясь в Средиземном море, и это было далеко от Невы… А у меня, кроме фотографии, осталась от того разговора его гитара, проданная моему мужу, потому что вывозить это произведение искусства, сделанное мастером на заказ, было никак нельзя.
Мы беседуем с Ростроповичем. Сидим где‑то на официальном мероприятии, и он мне, молодой журналистке, с жаром что‑то рассказывает. Речь, помню, шла о благотворительности, о фонде, который они организовали с Вишневской, чтобы сделать прививки детям. Ростропович так неформален, так открыт и радостен. Полон идей, планов, оптимистичен…
А вот поэт Виктор Кривулин. Он сидит в снятой квартире где‑то в центре, где бригада таких вот знатоков готовит абитуриентов к поступлению в вузы. Кривулин преподает им литературу, и на эти честно заработанные деньги и живет его небольшая семья. А между тем выходит его первый трехтомник, и я зачитываюсь его холодноватыми стихами.
Из ныне здравствующих на моих фотографиях – Вероника Долина. Она тогда приехала в Ленинград, свой “Невинград”, как поется в одной из ее песенок. Тоненькая, худенькая, воздушная. Пела тонкие, мудрые песенки. Говорила очень эмоционально, была задумчива – ну, веселой ее никто и сейчас не назовет. Вчера под той старой фотографией она написала: “Жили были мы с гитарой, мужчиной, тремя детьми и многими сотнями стихов… Ну и публикой. Вот… Но я думала что всего этого надо бы иметь много больше… Гитар, стихов, мужчин, детей приключений, как в Острове сокровищ, публики много больше, чем команда одного пиратского корабля… И что из этого вышло? Одна гитара со мной”. Но это – кокетство. С ней – огромное количество людей, любящих ее и ее песни, следующих по пятам за ней – в фейсбуке ли, на концерте ли…
А вот поют Татьяна и Сергей Никитины. Это потом за статью о них на меня подали в суд, и я судилась, потому Никитины что‑то смело сказали про антисемитизм. И слова эти я не записала на магнитофон. Суд был мною выигран, спустя полтора года.
В общем, там еще много фотографий, все не выложишь. Иосиф Бродский, который был противником фотографирования, когда‑то сказал в интервью, что он “фотографирует сетчаткой глаза”. Но что‑то в этих снимках все же есть, ведь они останавливают мгновение и на секунду возрождают ощущения, чувства, мысли, даже запахи. И глядя на них, с отчетливостью понимаешь – ушло то время. Навсегда ушел черно‑белый мир. Где, в общем, было понятно, кто друг и кто враг. Где черное было черным, а белое – белым. И надежды опьяняли нас не меньше, чем вино, которое мы пили после завершения голодовки у Ленсовета. А потом наступило отрезвление.
2013
Голодовка газеты “Смена” у Мариинского дворца (здания Ленсовета).
Но память покрыта такими большими снегами
Историческая память страны, государства, нации… Должна ли она влиять на день настоящий, на судьбы ныне живущих? И если да, то, как именно? Германия, мне кажется, знает ответ на этот вопрос.
Германия в целом и Берлин в частности – большой остров, даже целый материк исторической памяти. Мы с друзьями ходили по немецкой столице и всюду, на каждом шагу в прямом смысле слова натыкались на эту память.
Вот у подъездов домов в плитки тротуара вделаны медные таблички с еврейскими именами, датами жизни и смерти этих людей в Освенциме. Еврейские семьи жили здесь в квартирах обычных, ничем не примечательных домов, а потом умерли страшной смертью в концлагере, и Германия помнит это. Мне тоже греет душу, что имена Паулы и Евы Харзопп, жертв бесчеловечного гитлеровского режима, погибших в 1943‑м, не забыли в их городе, в их стране. Еве, кстати, было всего десять лет…
И огромный мемориал в память Холокосту, совсем рядом с Бранденбургскими воротами, тоже греет душу. Огромное пространство, полное прямоугольных плит разной высоты, – как символ всех погибших, разного возраста и живших в разных местах… Да, Германия совершила это, но Германия помнит об этом своем преступлении. И бундестаг с ямками от снарядов на стенах – это тоже бережно сохраняемая память. Как и полностью разрушенная, когда‑то старинная площадь Александрплатц, на которой теперь – безликие коробки зданий.
А в соседнем Лейпциге, тоже разбомбленном (пусть и не так основательно, как Дрезден), в центре исторической части города, совсем близко от монументов Мефистофеля и доктора Фауста, – ужасающего вида памятник Германии. Это некое угловатое безголовое существо с выброшенной в фашистском приветствии рукой и отставленной назад ногой в грубом армейском сапоге. Откровенное Зло. И памятник этот, и та историческая память, которую он символизирует, не мешают немцам любить свою страну, показывать нам музей Баха и кирху, где великий композитор и музыкант служил много лет… Это все как‑то соседствует в сознании, не мешая сегодня немцам жить тихо, спокойно, без толкотни в метро, с улыбками в магазинах и трамваях (трамваи и автобусы, кстати, ходят по улицам с точностью часового механизма), зачастую передвигаясь просто на велосипеде, без риска быть задавленным автомобилем. Велосипедисты здесь на дорогах – самые главные участники движения…
А еще страна помнит совсем недавнюю историю. В Берлине, на набережной реки Шпрее, – там, где около бундестага она становится совсем узкой, – яркие белые кресты с именами тех, кто пытался переплыть реку и оказаться в западной части города. Но с берега пловцов расстреливали без суда и следствия. Стреляли в своих. Это уже 60–70‑е годы, но кровь застывает в жилах, глядя на эти кресты. Это было так недавно. А кажется, что давно, в другой жизни. Но нам напоминают на каждом шагу – остатками берлинской стены, полосой кирпичей, сохранившейся на ее месте: это было, это нельзя забывать. Да и сам Берлин, с его эклектичностью, отсутствием центра города, разрозненностью разных районов, – тоже памятник недавнему прошлому.
Я спросила молодого жителя Берлина русско‑еврейско‑американского происхождения, не чувствует ли он некоторую неловкость от того, что сегодня выбрал для жизни страну, развязавшую страшную войну и погубившую миллионы русских и евреев. Нет, он говорит, ему здесь вполне комфортно. И добавляет, что страна, которая покаялась и продолжает это делать по сей день, вызывает у него уважение.
И я не могу с ним не согласиться. Возникает неудобный уже для меня вопрос: а почему у нас, живущих в России, нет желания разобраться с историческими грехами и принести покаяние? У нас мало жертв сталинского террора, которых сгноили в лагерях, оставив “без права переписки”? Или мы забыли, как по ночам “черные маруси” увозили их от семьи и детей? А потом забирали и тех? Но нет, кажется, до признания этих и других ошибок далеко как до Луны. И медные таблички не скоро появятся у наших подъездов.
А еще этот парень не хочет, чтобы на его свободу покушались. Он не хочет бояться полицейских, он не желает быть избитым на улице за нестандартную форму носа (понимая, что в Германии на этот счет иммунитет), быть незаконно уволенным без всякого “парашюта”. Он желает спокойно жить в симпатичной съемной квартирке, которая ему абсолютно по карману, ездить на велосипеде по улицам города, не боясь машин с мигалками, которых здесь нет, и вечерами сидеть в хорошем кафе за качественным пивом. А на Пасху он собрался со своей девушкой в Париж. Такие вот вполне объяснимые желания и мечты, которые не всем ребятам двадцати с небольшим лет удается воплотить в жизнь в России – стране, выигравшей страшную войну, но ни в чем не признающей своих ошибок.
Может, истоки российских бед именно в этом? В нежелании покаяться и признать исторические грехи, чтобы уберечься от их повторения и поселить гармонию в душах.
2012
Фото Павла Маркина
Жизнь – черно‑белая и цветная
На черно‑белой классной фотографии мы все такие… нежные, что ли. Девочки с тонкими чертами лица, с серьезными глазами и белыми воротничками на платьях, с комсомольскими значками. Мальчики – взъерошенные и, как правило, нахмуренные. Это было очень давно, в другой жизни.
Когда мы собираемся – традиционно у Горьковской – сначала подсчитываем потери. Смерти начались еще на заре юности, а сейчас все грустнее – рак, инфаркт, смерть в психушке, смерть от передозировки, исчезновение где‑то в 90‑х… И все это в одном классе когда‑то примерной советской школы с углубленным изучением английского языка, ныне гимназии. Мы вспоминаем ушедших и пытаемся осмыслить происходящее – то, что все может оборваться внезапно, а готовы ли мы? Потом жизнь берет свое, и в кафе напротив Петропавловки начинаются разговоры за жизнь.
Это странные беседы, потому что понять друг друга мы можем только на уровне общих детских воспоминаний и бытовых семейных новостей – у кого‑то сын женился, у кого‑то внук родился…. Наш класс, выпущенный в конце 70‑х, собрал представителей того самого поколения, которое пережило слом эпох в уже зрелом возрасте, а значит, мы все по‑разному приспосабливались к новой жизни и прощались со старой. Мы разошлись в разные стороны и не всегда слышим друг друга. Мы – это в каком‑то смысле наше общество в целом, его крошечный срез. Вот только одно важное “но” – мы все говорим по‑английски, и совсем неплохо, спасибо учителям. Они, может, и не бывали тогда в Англии и США, но выучили нас языку Шекспира на всю жизнь. Для нашего поколения это, в целом, редкость, и всем это как‑то помогало в жизни.
Вот Боря – наш местный “олигарх” – это он собирает нас и “накрывает поляну”, отказываясь от любых попыток поучаствовать в мероприятии. “Да ладно, иди, создавай информационное поле!” – заявляет он мне, отказываясь от денег. Выглядит молодо, дети пристроены, график жизни – свободный, в общем, все хорошо, 90‑е прошли без ощутимых потерь. Теперь иногда он помогает нашей Гуле – она мать‑одиночка, учительница музыки в школе, ну, все понятно. Но очень любит путешествовать, и перед очередной поездкой занимает у Бори “на всякий случай”.
Ее подруга, та самая, которая умерла в психушке, сначала лишилась квартиры. Какая‑то афера там произошла в 90‑х, ну и не выдержала слабая психика, что вполне объяснимо…
Рядом со мной сидит Вова – кадровый офицер, он командным голосом торопит официанта “Быстрее обслуживай, чего копаешься!” и интимно сообщает мне, что недоволен нашей прессой, давно пора ввести цензуру, чтобы было все, как раньше. “А что так уж было плохо в 70‑е?” – задиристо спрашивает он, и я не ввязываюсь в спор, потому что это надолго и неуместно в режиме праздничной встречи.
А вот умная и красивая когда‑то (да и сейчас) “девочка” Оксана – второй раз удачно вышла замуж – дети в Америке и Европе, она путешествует… Но, пожалуй, устроившихся комфортно в этой жизни в нашем поколении все‑таки маловато, вот я и насчитала двух.
Хорошенькая двоечница Маша – много пьет и выглядит все хуже на каждой встрече, и все быстрее, после первой же рюмки начинает шумно веселиться, и наш вездесущий Боря заботливо усаживает ее в такси. А сидящая со мной рядом портниха Надя – весело сообщает, что похоронила двух мужей, но, ничего, вырастила сына и дочку, так что все хорошо. “А кто‑то у тебя есть, ну, ты понимаешь?” – интересуются “девочки”. Надя смеется, она вообще оптимистка такая, неунывающая, и показывает три пальца. Трое мужчин. На все случаи жизни.
Давно мы не видели нашу классную руководительницу – она, конечно, на пенсии… В последний раз, когда встречались у нее дома, она со слезами описывала нам 11 сентября 2001– этот день застал ее на Манхэттене – она приехала в гости к дочери и оказалась в эпицентре трагедии. Ее воспоминания – это воспоминания об Апокалипсисе в отдельно взятом городе, но семья выжила, и это, конечно, главное.
Сегодня особый случай – прямо из Калифорнии к нам приехал наш “умный мальчик” Женя – не был в России 25 лет и выглядит слегка обалдевшим, что вполне естественно. У него за плечами далекая эмиграция в Израиль, где он с семьей долго приживался, осваивал иврит и затем катапультировался в Америку, в Силиконовую Долину. “Почему?” – допрашивают одноклассники, и он пожимает плечами. Так вышло. Теперь живет в домике с садиком и гуляет с фотоаппаратом по берегу океана. Его жена мало говорит об Америке, но с неподдельным ужасом – об отделении Почты России, куда супруги заглянули по делу. Там старушки стоят за пенсией в нескончаемой очереди, а продавцы и клерки нещадно хамят. Отвыкли от всего этого наши “американцы”. А их дети уже не очень охотно говорят по‑русски.
Вот такой класс. Вот такая у нас жизнь – с трагедиями и историческими катаклизмами, переездами из страны в страну или из строя в строй, с болезнями и смертями близких людей… Но сегодня мы смеемся и фотографируемся на фоне любимой Петропавловки – пусть уже не на черно‑белую пленку… Застываем на секунду. Для чего, для кого эти снимки? Для вечности, наверное.
2012
Интервью
Евгений Клячкин: «Я прощаюсь со страной, где…»
“На лестнице хлопают двери. Прощайте, прощайте…” – Мелодия кружилась в голове, звучала в такт шагам… Я шла к известному нашему барду Евгению Исааковичу Клячкину. Шла прощаться, зная, что вскоре он покидает страну, и не на месяц или на год – навсегда. Страшное слово.
Только что, рассказав об этом знакомым, услышала от молодого и интеллигентного человека:
– Да пускай едет! Подумаешь!
Наверное, так же когда‑то говорили вслед Аксенову, Войновичу, Любимову… А сейчас мы встречаем их как триумфаторов, и журналисты выстраиваются в очередь на интервью. Трагично, но понятно. Они уезжали в печально известные времена.
А что гонит человека из страны сегодня?
Фото Юрия Борисова
– Евгений Исаакович, когда мы с вами разговаривали по телефону, мне показалось, что вы очень сердиты на “Смену”. В чем мы провинились?
– Когда‑то давно в “Смене” появилась статья обо мне, где говорилось примерно так: “Лирический герой Клячкина не радует нас разнообразием состояний. “Отвыкну я, отвыкнешь ты…” “Чем тебя порадовать? Зайдем в парадную…” ну и т. д. И выходит такой, извините за выражение, певец и семеня ногами у микрофона…” Вот вам стиль того времени.
– Но это была другая газета…
– Вы понимаете, весь фокус заключается в том, что секретарь райисполкома, например, нам говорит: “Я вам такую плохую бумагу не подписывал. Это был другой”. А исполком‑то остался прежним. И вывеска та же самая…
