Текст книги "Танго на троих"
Автор книги: Алиса Перова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Ждут ли меня дома? Давно уже нет.
Будут ли мне там рады? Я не знаю…
Спустя час я медленно бреду вдоль панорамных окон, навьюченная фирменными пакетами. Объявили посадку на мой рейс.
Смотрю в иллюминатор на потемневшее, чужое небо – Лондон, гудбай, пора домой.
Глава 2
2003 год
– Вишенка моя, ты так похудела, у тебя нездоровый вид.
– А я и не здорова, мам, ведь ты меня бросила.
– Ну что ты, маленькая, я всегда рядом с тобой, и мне очень больно видеть тебя такой. Тебе надо быть сильной, моя девочка.
– Для чего, мама, зачем мне теперь быть сильной? У меня ничего не осталось больше.
– Ты ошибаешься, детка, с тобой твоя память, твои знания, твоё доброе сердечко. Ты просто потерялась, доченька. Пожалуйста, будь сильной, не заставляй меня страдать.
– А почему ты заставляешь меня страдать, мама?
– Мне очень жаль, родная. Но я всегда буду с тобой, моя девочка, ведь ты моя гордость, моя радость и моё продолжение. Тебе будет трудно, доченька, но я верю, что ты справишься, я верю в тебя.
Ласковые мамочкины руки обнимают меня, и по моим щекам льются горячие слёзы, растапливая ледяной заслон, отгородивший меня от жизни и заморозивший душу.
– Дианочка, дорогая, что случилось? Может, вызвать врача? – бабка Эльвира, скорее недовольная, чем обеспокоенная, нависает надо мной в свете настольной лампы.
– Сколько времени? – настороженно спрашиваю.
О том, какой сегодня день, и тем более месяц, спросить не решаюсь, иначе врачи не заставят себя долго ждать. А бабка, небось, вся на стрёме – готова уже их вызвать. Когда я мечтала о дворцах и палатах, то жаль не уточнила, что палата в психушке – не то, к чему я настойчиво стремлюсь.
– Сейчас без пяти семь. Ты плакала во сне, и я забеспокоилась. У тебя что-нибудь болит?
– Мне приснилась мама, – отвечаю честно, ведь это же не повод напялить на меня смирительную рубашку.
– Ох, моя дорогая, я так тебя понимаю. А только подумай, каково мне, ведь я потеряла дочь и теперь на мне столько забот и столько горя. Даже не знаю, как я это вынесу, – горестно всхлипнула бабка, скривившись, но слёз не получилось.
Равнодушным взглядом смотрю в упор на старую лицемерку, и бабка отводит глаза. Ну да, у неё действительно большое горе, вот только не от потери дочки, а от приобретения внучки. Ей бы посочувствовать. А мне так хочется выплюнуть в лицо лживой суке, что это они убили мою мамочку – бабка и её старшая доченька, две мерзкие гадюки. Они отвернулись от мамы, прокляли её и вычеркнули из своей сытой жизни.
Когда у мамы случился бурный роман с моим отцом, она после выполненной дипмиссии не вернулась домой из Франции. В то время мой папенька, молодой, амбициозный бизнесмен обрёл немало правильных связей, чтобы суметь уладить ситуацию на своей территории, в Париже. А ещё папочка имел море обаяния, в котором и потопил волю и благоразумие юной переводчицы. Но в СССР подобные финты не прощались. Деда, конечно, не расстреляли, но быстренько спровадили на пенсию и лишили служебной столичной квартиры. Ни дня не работавшая великосветская Эльвира билась в истерике и проклинала свою младшую непутёвую дочь. Добил паршивую ситуацию муж старшей Наденьки. Он отправил жену с годовалым сыном к её родителям и поспешно подал на развод, дабы не замарать себя порочащими связями.
Опозоренное семейство Кузнецовых, чью дочь объявили чуть ли не врагом народа, вернулось в родной город. И не в Глухопердинск какой-нибудь, а в красивый город-миллионник, в котором их ждала вполне себе достойная трёхкомнатная сталинка в историческом центре города. Дед, конечно, не все регалии растерял – уже, к счастью, не то время было. Он получил должность декана в местном университете и с головой ушёл в работу. С бабкой было куда сложнее – опыта ноль, хотя могла бы и переводами заняться, да и шила она неплохо. Но Эльвира предпочла пассивно страдать и выклёвывать мужу мозг.
Трагедия Наденьки, по её собственному мнению, оказалась самой страшной, а утрата невосполнимой. От её проклятий в адрес сестры передёргивало даже обозлённую на младшую дочь Эльвиру.
– Ну что, родители, гордитесь своей дочкой – грязной шлюхой? Поздравляю вас, вы это заслужили! Леночка же у нас такая умница, а Надя дура неприспособленная. Вот, теперь получите – приспособилась Леночка ваша, чтоб она там сдохла. Это вы во всём виноваты, а я за что пострадала? Доцеловался, папочка, эту шалаву в задницу? Хлебай теперь большой ложкой! Ненавижу вас всех.
Всё это впоследствии тётя Надя высказывала моей маме в глаза не единожды, каждый раз дополняя свои обвинения новыми оскорблениями и пожеланиями.
А дед, казалось, окаменел. Всегда суровый и не дающий спуску своим женщинам, он замкнулся в себе и никак не реагировал на их истерики. Его сердце стонало о младшенькой – как там его нежная девочка? Что же она, глупенькая, так жизнь свою исковеркала, и как теперь обезопасить свою малышку. И бог с ней – с карьерой этой, лишь бы здорова была и в безопасности.
Леночку депортировали из Франции спустя полгода. Маленькая, тихая, с круглым выпирающим животиком, она появилась на пороге родной квартиры в сопровождении своего отца. Две недели бесконечного унижения в Москве и давления на все возможные рычаги принесли свои плоды. Блудная дочь признана морально разложившейся, безответственной и бесперспективной, следовательно, исключена из престижного вуза и – о, ужас! – из комсомола. И как только последняя новость их всех не убила?!
В результате дед вернулся с любимицей в родные пенаты измученный, постаревший, но очень счастливый. Жене и старшей дочери приказал рты на больную тему не разевать, под угрозой лишения материального благополучия. И Леночку гнобили тихо и беспощадно. Её сердечко впервые дало сбой, когда до родов оставалось две недели. Дед тогда сильно сдал, проводя всё свободное время в больнице, у постели дочери. Тогда бледная, чуть живая Леночка поклялась отцу, что будет очень сильной, не сломается, и что внук или внучка обязательно заставит деда собой гордиться.
Сердце деда не выдержало раньше, чем он успел начать гордиться – он умер через день после того, как принёс внучку домой из роддома. Но дед успел дать малышке имя, мне, то есть. Назвать меня Дианой было его последним желанием и, кажется, последними словами.
Я читала, что в римской мифологии Диана – богиня Луны и охоты. И прямо сейчас, не дожидаясь луны, я бы с радостью поохотилась с томагавком на свою бездушную, лживую бабку. Наверное, это зов тёмной крови.
С трудом подавляю в себе кровожадные мысли и безэмоционально произношу:
– Я тебе очень сочувствую, бабушка.
Бабка поглядывает на меня с сомнением и, видимо, не заподозрив в намерении перегрызть ей глотку, широко улыбается:
– Ну что ты, деточка, какая же я бабушка, называй меня Эльвирой. Твои брат и сестра именно так меня называют, и ты скоро привыкнешь.
Даже и не сомневайся, швабра престарелая, звание «бабушка» ты не заслужила. Эльвира, блин, повелительница змей.
Но вслух я спокойно ответила:
– Хорошо, значит, Эльвира. Но тогда и ты, Эльвира, называй меня Дианой, а не деточкой, – и пока бабка выпучивала свои зенки, я поинтересовалась с невинным видом: – А разве у меня есть брат и сестра?
Глядя в мои честные глаза, Станиславский бы аплодировал стоя. Эльвира же, нервно сглотнув, уставилась на меня поражённым взглядом.
– Конечно, есть – двоюродные. Ну как же, Дианочка, наверное, ты забыла? Ведь ты же их видела, правда, уже давно… Но неужели твоя мама тебе не рассказывала, как же так?
Да вот так, твари. Много чести для вас знать, как любила вас моя мамочка и сколько всего хорошего о вас мне рассказывала. И как она страдала без вас, и мучилась, и помнила все ваши важные даты.
Но я молчу и отрицательно качаю головой, типа нет, ничего про них не знаю, впервые слышу. И вы, женщина, кто вообще такая?
– Странно как… – бабка смотрит недоверчиво, но заподозрить меня в неискренности не получается. И тут на неё снизошло озарение: – Это же стресс! Ты забыла, наверное, всё из-за стресса!
Ага, как раз самое время вызвать мне врача и полечить. Ну, а как ещё объяснить бабкину радость по поводу моей амнезии вследствие стресса? Я пожимаю плечами и отвечаю, глядя ей в глаза:
– Я хорошо всё помню, Эльвира. И тебя хорошо помню, видела раз пять. Может быть, и остальных видела, но только не знала, что они мои родственники, а сами вы признаться постеснялись.
Бабке вовсе не по душе мои откровения, но спорить уже не о чем, и она начинает вещать:
– Мою дочь зовут Надежда…
Я стискиваю зубы – офигенное вступление.
– Я думала, что мою маму зовут Лена, – я тоже игнорирую вероятность существования другой дочери.
Бабка явно сомневается в моей адекватности, но делает поправку:
– Да, Дианочка, у меня было две дочери. Старшую зовут Надежда, она замужем и со своей семьёй живёт в Восточном районе. У них с мужем двое детей – твои брат и сестра. Артурчику уже пятнадцать лет, он такой умный и красивый мальчик, хочет быть архитектором…
И старая ведьма пустилась в долгое воспевание достоинств своего доблестного внука Артурчика…
Конечно, я помню этого белобрысого придурка. Бабка тогда отмечала свой полтинник в ресторане и каким-то чудом вспомнила про нас с мамой. Нам было очень неуютно в этой пафосной компании, и пробыли мы там недолго. Но поганый Артурчик постарался остаться незабываемым. Он вылил мне на новое белое платье вишнёвый сок, назвал грязной чуркой и вклеил в мою длинную косу жвачку, да так, что пришлось потом отрезать волосы. Тогда этому дебилу было лет десять. Интересно, сволочизм с годами крепчал вместе с ним?
Эльвира продолжала восторженно щебетать. Вот любопытно, если её не заткнуть, истории про этого кретина когда-нибудь иссякнут? Но бабка всё же заметила мой скучающий взгляд.
– Ох, кажется, я увлеклась… А к чему это я? – она рассеянно похлопала густо накрашенными ресницами. Шахерезада престарелая, и куда она, интересно, намарафетилась спозаранку? Не уверена, что к постели приболевшей внучки.
– Ты, Эльвира, хотела рассказать мне про брата и сестру и увлеклась братом, – спокойная и непробиваемая, как скала, смотрю бабке в глаза.
Она слегка поёжилась и осторожно, словно нащупывая почву, продолжила:
– А твою младшую сестрёнку зовут Снежаночка… – бабка делает паузу и смотрит на меня, а я цепляю на лицо подобие заинтересованности. Наверное, получилось, потому что сказительница продолжила уже смелее: – Снежаночке одиннадцать лет, но она такая маленькая и худенькая, что кажется ещё младше. И беленькая, как одуванчик – такая хорошенькая, просто нежный цветочек. Снежаночка мечтает стать моделью. Я уверена, что если она не передумает, то с её данными… – бабка мечтательно закатила глаза.
Я смотрела на неё и думала, что она действительно очень любит своих внуков. И я ни грамма не завидовала. Не хочу, чтобы меня любила эта змея. Даже если бы год назад я не наткнулась на мамин дневник, которому она на французском языке изливала свою израненную душу, то всё равно бы знала, что эти твари не достойны моей любви. Я это чувствовала даже тогда, когда мама говорила о них столько прекрасного. Несмотря ни на что, она всегда их любила, а я всегда буду их ненавидеть.
Глава 3
2018 год
Самолёт приземлился в аэропорту Шереметьево в четыре часа утра. Получив свой багаж, я направляюсь к такси. Холодный октябрьский ветер пробирается в рукава моей лёгкой кожаной курточки. Я зябко передёргиваю плечами – кажется, в Лондоне было теплее. Ускоряю шаг в попытке сбежать от холода.
Ночная Москва великолепна. Из окна такси я жадно изучаю старые дома, новостройки, башни и торговые центры. За два года здесь ничего почти не изменилось, но я любуюсь, как в первый раз. Чуть больше двух лет назад я прилетала сюда, чтобы подстелить себе соломки для новой жизни, а всё свободное время проводила, гуляя по Москве. Тогда был август, и я много гуляла пешком, привычно маскируясь под расхлябанного тинейджера – рваные джинсы, широкая, длинная футболка и бейсболка, низко надвинутая на лоб. Я не хотела привлекать к себе внимание, наслаждаясь одинокими прогулками. Но, даже нацепив солнечные очки в дополнение к неброскому наряду, слиться с толпой не всегда удавалось. Но и к этому я привыкла и давно научилась подавлять ненужный интерес к своей персоне.
Такси подъехало к зданию шестиэтажной гостиницы, в которой я планировала жить всю ближайшую неделю, пока буду решать дела первостепенной важности.
– Доброе утро, для меня забронирован номер, – я постучала ноготком по стойке ресепшна и извлекла из компактного рюкзачка свой паспорт.
Слегка осоловевшая от недосыпа девушка администратор внимательно посмотрела на меня и в паспорт. Мой немного шпанский вид с трудом вязался с фотографией в паспорте и бархатистым, хорошо поставленным голосом с лёгкой хрипотцой и едва уловимым акцентом. Долгие скитания по чужим странам оставили побочный эффект. Думаю, что за пару дней я избавлюсь от этого недостатка.
Оформив заселение, девушка принялась подробно расписывать предоставляемые мне возможности для исключительно комфортного проживания.
– Пока не высплюсь, я не готова воспринимать такой поток информации, благодарю Вас, – погасила я внезапный энтузиазм проснувшейся Марии, её имя значилось на бейджике. Она понимающе кивнула и протянула ключ, разглядывая меня с детским восторгом. Привычная реакция. Пожелав девушке спокойной ночи, я устремилась к лифту за беллбоем, катившим мой багаж.
Самыми прекрасными в этот ранний час в моём номере были гигантская кровать и ванная. Выдав носильщику чаевые, я избавилась от его присутствия и подошла к окну. Главным условием моего проживания в этом отеле стал вид из окна. И сейчас моему взору предстал Кремль во всём своём великолепии. Приоткрыв окно и впустив в комнату холодный воздух, я начала раздеваться перед большим зеркалом. Мне нравился этот волшебный процесс превращения бесформенного подростка в ослепительную диву. Я не привыкла себе льстить, но своё тело я старательно лепила годами, приводя изнурительными тренировками свою, изначально хорошую, фигуру в совершенную. И вот он результат – обнажённая, я вызываю больший эстетический восторг, чем в самом элегантном вечернем платье. Когда-то, в детстве, я даже стеснялась своей внешности. Теперь же моё тело, лицо и мой голос – это оружие массового поражения, кропотливо сотканное мной и тщательно отшлифованное.
Нет, ванная – это долго. Быстро приняв душ, я подключила мобильник к зарядке и рухнула в разобранную постель, как подкошенная. В сон провалилась мгновенно.
– Вишенка моя, какая же ты красивая.
– Теперь я знаю это, мам.
– Ты всегда была красавицей, моя девочка. Но ты снова отрезала свои прекрасные волосы.
– Они уже отросли, мама, ты просто давно не приходишь ко мне.
– Ты сильно устаёшь, доченька, и не видишь меня.
– Мамочка, я всегда тебя жду, ты же знаешь это.
– Я беспокоюсь о тебе, что ты задумала, дочка? Ты стала совсем другая…
– Прости, мамочка, просто я выросла. Но ведь я всё ещё по-прежнему твоя Вишенка и я очень люблю тебя, мама. – Я беру её маленькие белые ладошки и прижимаю к своим щекам.
– Но ты ведь не будешь мстить? Месть – это удел слабых, милая, и очень большой грех.
– Месть – это моё прощение, мама. И тебе ли не знать, какая я грешница.
– Нет, ты просто запуталась, моя хорошая. Но ведь ты не причинишь зла своей семье?
– Семье?! Ты была моей семьёй, моим сердцем, моей совестью, ты была всем моим миром. Но теперь тебя нет, и совести у меня больше нет, и сердце моё не со мной, и мой мир давно разрушен, мамочка! Ты хотела, чтобы я была сильной, и теперь я очень сильная, и я построю заново мой идеальный мир. Но в нём не будет места для ТВОЕЙ семьи, для этих змей, отравивших твоё сердце и мою душу. Теперь я им не по зубам и скоро все они захлебнутся собственным ядом.
ГЛАВА 4
2003
– Эльвира, мне нужно прогуляться и съездить в школу. Я очень много пропустила и теперь надо навёрстывать, пока меня не исключили.
Я уже выяснила, что выпала из жизни почти на четыре недели, три из которых меня продержали в психушке, как буйнопомешанную – спасибо добрым родственничкам. Если бы не активность Шерхана и Серёжи, то пускала бы я слюни до конца дней своих в клинике для душевнобольных. Директор подключил к моему спасению все свои связи, Серёжа почти прописался со мной в больнице. А моя бабка тем временем справлялась о моём самочувствии по телефону и просила лечить меня как следует. А следовало, вероятно, превратить меня в баклажан и забыть навеки.
– Дианочка, очень хорошо, что ты пришла в себя, но я считаю, что ты ещё слишком слаба для прогулок. И ещё нам необходимо подумать о переводе тебя в другую школу, ведь твоя слишком далеко, – заявила старая ведьма.
– Нет! – отрезала я жёстко. – Даже если мне придётся добираться пешком, то я всё равно буду ходить в свою школу. К тому же, до конца учебного года осталось совсем немного.
– Это да, но тебе придётся добираться с пересадкой, а это ненужные траты, – проблеяла бабка, нервно покручивая массивные кольца на ухоженных пальцах.
– Во-первых, Эльвира, я смогу заработать себе на проезд, а во-вторых, разве отсюда нет прямого маршрута? – я завелась не на шутку и мечтала припечатать по брехливой морде чем-нибудь увесистым. Где я собираюсь зарабатывать деньги, идей, конечно, не было. Пока не было.
– От нас прямой маршрут есть, но я думаю, что жить ты будешь у Надежды.
Ну, ни фига ж себе, новости!
– А это ещё кто? – решила я доконать старуху.
– Господи, Дианочка! – бабка всплеснула худыми граблями, – ведь мы же говорили с тобой, это тётя твоя и моя дочка… старшая.
– А-а, я просто не обратила внимания на её имя. Ну и зачем мне жить у неё? – стараюсь говорить спокойно.
– Я уже не в том возрасте, дорогая, чтобы заниматься воспитанием детей, да и материально мне тебя одной не вытянуть, – подытожила «бедная родственница».
Да у тебя в ушах и на пальцах бриллианты размером с куриные яйца. Продай парочку, и мы будем пару лет кушать икру столовыми ложками.
– А знаешь что, бабуля, – от моего вступления «бабулю» знатно перекосило, – мне абсолютно фиолетово, где жить – у тебя или у твоей доченьки, но учиться я буду в своей школе. Андестенд?
Понимания на вытянутой морде было ноль, а в глазах плескался неприкрытый ужас. Ну да, сучка крашеная, как видишь, я уже выздоровела и теперь хватит манерничать.
– Мы поговорим об этом после, Диана, – с недовольным видом заявила бабка.
– После чего? – оскалилась я.
– После обсуждения данного вопроса с твоей тётей.
– Хорошо, бабушка, – я сделала ударение на втором слове и «бабушкины» губки превратились в куриную жопку. – Кстати, а где мой телефон? – вдруг вспомнила я, когда бабка попыталась слинять из комнаты.
– Какой телефон, Дианочка? – змеиные глазки забегали, и голос стал неожиданно ласковый.
– А такой, весь из себя мобильный, который мне подарила администрация школы за победу на чемпионате. И этот телефон всё время был со мной, – твёрдо заявила я, хотя не и была уверена, что он не потерялся в тот самый, ужасный день.
– Ну, это был очень дорогой телефон, детям иметь такие игрушки небезопасно, – старая карга пыталась быть убедительной.
– Был? Ты говоришь, что он был? И где он сейчас – мой дорогой подарок? Кому оказалось не опасно с ним играть? – я изо всех сил старалась не взорваться.
– О, боже, Диана, ну ты же не будешь скандалить из-за телефона, когда у нас уйма других проблем, а об этом мы можем поговорить позднее. Ты, кстати, в школу собиралась, передумала уже? Сейчас выдам тебе деньги на проезд. – Эльвиру выдуло из моей комнаты раньше, чем я вдохнула воздух для потока возмущений.
Кажется, новые родственнички меня пришпилили, как бабочку. И если я вырвусь, то как смогу взлететь на дырявых крыльях?
В родную школу я вошла с замиранием сердца и впала в ступор, наткнувшись на… мамин взгляд. Прямо напротив входа, утопая в цветах, на стене в серебристой рамке располагалась большая фотография. И надпись прямо на стене гласила «Мадам, Вы навечно в наших сердцах». Я стояла не в силах пошевелиться и отвести взгляд от маминых глаз и такой счастливой улыбки. И молча проживала заново наш самый счастливый и самый несчастный день.
– Ох, ты ж господи, деточка ты моя, – техничка, всегда угрюмая и ворчливая тётя Фая ласково обнимает меня, гладя по спине, и осторожно подталкивает к лестнице, – иди, милая, чего тут стоять-то, мучиться.
Я заторможенно ей киваю и медленно поднимаюсь на второй этаж.
Кабинет директора приоткрыт и оттуда доносится громкий голос Шерхана – он говорит по телефону. Как странно – мамы нет, а жизнь продолжается. А Шерхан – ведь он так её любил, а теперь занят какими-то делами, звонками, будто не было никакой любви, и мамы не было. В школе все любили мою мамочку, а сейчас живут спокойно, веселятся над чем-нибудь, словно и нет никакой трагедии.
Я не заметила, когда голос в кабинете стих и дверь отворилась. Очнулась лишь от мягкого прикосновения к плечу. Шерхан взял меня за руку, завёл в свой кабинет и, плотно прикрыв дверь, предложил присесть.
– Как ты, Диана?
Я пожимаю плечами и честно отвечаю:
– Не знаю, как-то странно – все живут и радуются, а мамы нет. Вам всё равно? Это разве справедливо, Денис Павлович?
Шерхан тяжело вздохнул, подбирая слова.
– Нет, девочка, поверь, здесь всем не всё равно. Вся школа скорбит, ведь мама твоя была нашим солнышком, а теперь у нас в школе случилось затяжное затмение. Просто твоя боль намного глубже, ведь ты потеряла самого близкого человека. Сейчас тебе сложно это понять, но просто поверь, Диана, что жизнь продолжается, и твоя мама точно не хотела бы видеть тебя такой подавленной. Я ведь и сам никогда не перестаю о ней думать, но у нас с тобой есть обязательства в этой жизни и нам никак нельзя опускать руки. А память о нашей Мадам всегда будет с нами, она будет продолжать жить в наших сердцах. Ты веришь мне?
Я отрицательно качнула головой – не верю, не понимаю.
– А ты знаешь, Диан, у нас тут совсем беда с французским языком. Никак не получается найти нового преподавателя, ученики бойкот объявили – никого после Мадам не воспринимают. – Было так странно слышать от Шерхана это «мадам», но на сердце потеплело – «никого не воспринимают», значит, помнят и любят.
Мы ещё долго обсуждали школьные проблемы, моё возвращение и снова говорили о маме. Шерхан так же сообщил, что я не смогу больше зайти к нам с мамой домой, в нашу комнатку в общежитии, потому что теперь в ней живут чужие люди, а все вещи забрали наши родственники. Это бабка что ли? Вот ведь старая стервятница, ищи теперь эти вещи. Я рассказала Шерхану об этой змее и о пропаже телефона, и он подорвался с места. Схватив свой портфель, Шерхан выудил из него мамочкин простенький и старый мобильник.
– Вот, отвоевал его в милиции. Хотел на память себе оставить, но теперь вижу, что тебе он нужнее – застенчиво проговорил он, протягивая мне телефон, а я прижалась к его груди и заплакала.
Так и просидели мы с Шерханом в его кабинете со слезами и воспоминаниями до конца уроков. Встречаться сегодня больше не хотелось ни с кем, и Шерхан вызвался отвезти меня пообедать и потом подбросить домой к ненавистной бабке.
Жила Эльвира почти в центре города в двухуровневом доме, огороженном высоким забором. После смерти моего деда вдова была безутешна целых три месяца, а потом её утешил настоящий полковник и забрал к себе за высокий забор. У тёткиной семьи была отдельная квартира, а трёхкомнатную сталинку бабка сдавала большой армянской семье. И это в то время, когда мы с мамой ютились в общежитии, на окраине города в десятиметровой тесной комнатёнке.
Я попросила Шерхана не подвозить меня к самому дому. Было ещё не поздно и мне хотелось пройтись пешком и подумать. Сегодня четверг и мы договорились с директором, что к занятиям я приступлю в понедельник. О справке для школы он обещал позаботиться сам. Зачем кому-то было знать, где именно восстанавливали моё душевное равновесие в период моего отсутствия в школе. Ещё Шерхан приобрёл для меня новую сим-карту и пообещал регулярно пополнять баланс. И, пресекая на корню моё смущение, заявил:
– Позволь мне хоть немного о тебе позаботиться. Ведь это самое малое, что я теперь смогу сделать для твоей мамы. Я готов был отдать ей всё, что у меня есть, но она даже не принимала мои скромные подарки. Я давно готов был оставить свою семью, но она не позволяла мне даже думать в этом направлении. Прости, что говорю это тебе, но хочу, чтобы ты знала – я на многое был готов ради Леночки, ведь я любил её. Твоя мама была ангелом на земле, а теперь она приглядывает за нами сверху.
В глазах мужественного Шерхана заблестели слёзы, но он встрепенулся и продолжил:
– Я не хочу, чтобы ты сильно обременяла своих неожиданных родственников и не хочу, чтобы у них был повод обвинять тебя в неоправданных тратах. Поэтому я буду тебе каждую неделю выдавать деньги на проезд и другие мелкие расходы, и не спорь со мной! – Шерхан заметил мои расширившиеся глаза и раскрытый в попытке возразить рот. – Ведь я объяснил тебе свои мотивы и не будем больше возвращаться к этому. Можешь не обольщаться, моя дорогая, спонсировать буду скромно, но ты пообещаешь непременно ко мне обращаться, если денег не будет хватать. – С этими словами он сунул в мою руку несколько свёрнутых купюр и сжал мой кулак.
– Ну, обещаешь?
– Обещаю, Денис Палыч, – от волнения мой голос перешёл на шёпот.
– И родственникам своим об этом молчок. А по поводу работы пока даже и не думай. Поговорим о подработке, когда тебе исполнится хотя бы четырнадцать.
–Так мне уже скоро тринадцать, а выгляжу я вообще на шестнадцать, – капризно промямлила я, а Шерхан недовольно поморщился.
–Так, всё, тема закрыта. Иди уже, а то я и так с тобой задержался. И в понедельник в школу, как штык, поняла? – снова включился грозный директор.
Я согласно кивнула и выскользнула из машины в февральскую стужу.
Я не любила февраль. После новогодних каникул зима теряла своё очарование, и хотелось весны. Этот же февраль стал для меня самым ненавистным. Хорошо, что ему осталось жить несколько дней, но, видимо, он не желал сдавать свои позиции, и ударил лютым морозом по моему недовольству.
До бабкиного дома оставалось совсем немного, и я замедлила шаг. Лучше мёрзнуть, чем лицезреть лживую старую ведьму. Ну как старую – для своих пятидесяти шести выглядела она супер. Конечно, с позиции моих лет было сложно оценивать столь почтенный возраст, но бабкой бабка не выглядела. И тем приятнее мне было подчеркнуть её старушечий статус. Подойдя к калитке, я тяжело вздохнула и, как только потянулась к звонку, автоматические ворота раскрылись, и показалась морда синего «BMW». За рулём сидел бабкин, уже отставной, полковник. Недовольно зыркнув на меня сквозь лобовое стекло, Полкан выехал со двора, а я успела проскочить в закрывающиеся ворота. Может, вообще повезёт остаться незамеченной?
Потихоньку войдя в дом, я сняла сапожки и спрятала их в шкафчике, в прихожей. Из гостиной раздавались женские голоса, значит, бабка была не одна. Не снимая верхней одежды, я на цыпочках кралась в комнату, выделенную для моего временного проживания, и чуть не подпрыгнула от визгливого женского выкрикивания:
– Ты в своём уме, мам? Эта грязная потаскуха разрушила мою жизнь, а я должна заботиться о её мерзком отродье?
– Не горячись, Надюша, она уже взрослая девочка и вполне самостоятельная. Ей просто нужна крыша над головой и трёхразовое питание. Ну и пригляд, конечно, нужен, чтобы не принесла нам сюрприз. Она красивая девочка и выглядит гораздо взрослее своих лет.
– Фу, мама, у тебя испортился вкус? Ты называешь красивой эту черномазую дочь шлюхи?
– Поаккуратнее с выражениями, Надежда, ты говоришь о моей дочери и твоей сестре, – повелительным тоном заявила бабка.
– Раньше тебя это не сильно беспокоило, – собеседницу не проняло замечание.
– Раньше, Надя, моя дочь была жива и виновата перед нами, а теперь её нет и винить уже некого, и ничего уже не исправишь, – голос бабки стал тоскливым и уставшим.
– Ах, так теперь она и не виновата ни в чём? Сама сдохла, а нам подкинула свою ублюдочую чурку!
– Надя, я, кажется, попросила тебя выбирать слова. Диана тоже моя внучка и, между прочим, твоя родная племянница. Да и сколько уже можно оплакивать свою разбитую жизнь? Ты ведь не обделена ничем – прекрасный муж, дети, квартира, собственный бизнес. Разве ты недовольна? Судя по тому, как быстро от тебя отказался твой первый муженёк, вряд ли ты была бы с ним счастлива, – припечатала бабка свою зарвавшуюся сучку-дочку.
– Ну, спасибо, мама, не ожидала от тебя такой поддержки. Внучка, говоришь? Так оставь её себе и целуй в её чёрную задницу.
– Ты ведь знаешь, что я не могу, что это даже не мой дом. Леонид Петрович и так уже злится. Ты хочешь, чтобы я осталась одна, без мужа? – тусклым голосом жаловалась бабка.
– Он и так тебе не муж. И это, видимо, ты хочешь лишить меня мужа. Думаешь, Эдик мечтает воспитывать подкидыша?
– Да твой Эдик слова не скажет, даже если ты привезёшь домой троих голодных оборванцев. Ты давно загнала его под каблук, а у меня совсем другая ситуация. И как ты справедливо заметила, Лёня мне не муж и моё положение в этом доме пока слишком шаткое. Я буду помогать тебе деньгами на содержание Дианы, но ты должна её взять, Надя. Если мы с Лёней разойдёмся, думаешь, только я пострадаю? Ты забыла, сколько всего он для вас делает?
– Ну конечно, только этот дом достанется его детям, как и всё остальное его добро.
– Не хотела говорить раньше времени, но Леонид Петрович уже заводил разговор о браке и поэтому сейчас я не могу всё испортить.
– Мам, слушай, да сдай ты её в детский дом и проблема решена.
– Полагаю, ты шутишь? Или твоя злоба совсем поглотила твой мозг? Да нам тогда вовек не отмыться! Ты хочешь поучаствовать во всех ток-шоу на тему «Как стать брошенной сиротой при наличии кучи обеспеченных близких родственников»? Ты готова к этому?
Я стояла за дверью, еле дыша, и боролась с искушением ворваться в гостиную и вцепиться в морду своей паскудной тётке. Но желание выяснить побольше информации оказалось сильнее. После бабкиных слов повисла долгая пауза и я, не желая быть застуканной, попятилась в сторону своей каморки, когда раздался противный тёткин голос:
– Ну, не знаю… Мне нужно поговорить с Эдиком, с детьми. А где, кстати, твоя приблуда?
– И правда, поздно уже. Она поехала в свою школу, чтобы…
Дальше я уже не слышала – тяжело дыша, я нырнула в своё убежище и плотно прикрыла дверь изнутри. Однако вовремя я сегодня пришла. То, что я никому из них не нужна, не стало для меня новостью. Удивило другое – бабка, похоже, ненависти ко мне не испытывает, хоть и мечтает скорее избавиться. А вот тётка оказалась ещё мерзопакостнее, чем я могла предположить. Судя по всему, бабкины аргументы перевесили, и впереди мне предстоит та ещё весёленькая жизнь. Этак тётка меня и отравит под крышей дома своего. Бабку разжалобить никак не получится, она зубами вцепилась в своего престарелого лысого гоблина и яростно рвётся под венец. Вот я попала!
