Текст книги "Другая Оливия (СИ)"
Автор книги: Алиса Коршунова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
Глава 13
Тихий коридор, холодные слова, щемящая тишина. И его шаг из тени
Лоренц ловил себя на мысли, что эти недели изменили не только гардероб жены, но и что-то в нем самом. Он с нетерпением ждал утра, чтобы увидеть ее заспанной, с растрепанными волосами, такую домашнюю и уязвимую.
Его тянуло к ней не только ночью, но и днем – услышать ее тихий голос, увидеть, как она улыбается Фрейе, как плавно движется по залу в своем новом платье, будто заново учась владеть своим телом. Он с жадностью наблюдал за тем, как на ее щеках играет румянец, когда она увлекалась разговором, как блестели ее глаза, когда она что-то рассказывала дочери.
Его привязанность, зародившаяся как искра физического влечения к ее новой, зрелой красоте, теперь разгоралась во что-то более глубокое, более опасное. Он начал ценить ее тихую стойкость, ее скрытый ум, проскальзывавший в редких, но точных замечаниях.
Он ловил себя на желании не просто обладать ею, но и защищать. Ограждать от всего, что могло омрачить это новое, хрупкое сияние в ее глазах.
Именно это желание заставило его застыть как вкопанному в полутемном коридоре, ведущем из главного зала в кухонные помещения. Он собирался пройти дальше, но услышал голос – холодный, резкий, не оставляющий места для сомнений. Голос Годрика.
Сначала Лоренц не разобрал слов, решив, что отец отчитывает одного из слуг за оплошность. Но потом он ясно расслышал имя «Оливия» и ледяной тон, от которого кровь стыла в жилах. Он сделал шаг вперед, в тень арки, став невидимым свидетелем.
Годрик стоял, выпрямившись, как жердь, преграждая путь Оливии, которая, судя по всему, направлялась в кухню. На ее лице был написан ужас.
– …И не обольщайся, дурочка, этими обновками, – шипел старик, и каждое слово било, как плеть. – Они лишь подчеркивают твое истинное положение. Они – милостыня, которую мой сын вынужден бросать тебе из чувства долга, потому что стыдно показать королевскому родственнику, с кем он связал жизнь. Ты думаешь, бархат скроет твои бока? Он лишь кричит о том, как много места ты занимаешь. Ты даже одеть себя достойно не в состоянии, всё приходится решать за тебя. Удивляюсь, как ты вообще выносила ребенка. И та, слава богам, хоть лицом в отца, а не в тебя, иначе с такой наследницей…
Ярость, белая и ослепляющая, ударила Лоренцу в голову. Он вышел из тени прежде, чем успел обдумать действия. Его шаги были бесшумными, но присутствие ощущалось сразу, как падение атмосферного давления перед бурей.
– И как давно, отец, ты взял за правило поливать грязью мою жену в моем же доме? – его голос прозвучал обманчиво мягко, почти ласково, и от этого стало только страшнее.
Глава 14
В его замке всегда царил порядок. Пока он не понял, какой ценой этот порядок поддерживается. И кому приходится платить по счетам
Годрик резко обернулся, на мгновение потеряв дар речи. Оливия же просто побелела, будто из нее выкачали всю кровь. Ее глаза, огромные от ужаса и унижения, метнулись к Лоренцу, умоляя о пощаде, но не для себя, а чтобы не усугублять ссору.
– Лоренц, я… – начала она, но он мягко, но неумолимо перебил.
– Оливия, дорогая, поднимись, пожалуйста, в наши покои. И подожди меня там, – он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к отцу, но его тон не оставлял сомнений. Это был приказ хозяина.
Чувствуя исходящую от него леденящую ярость, она беззвучно кивнула и, подняв подол платья, почти побежала к лестнице, стараясь скрыть дрожь в руках.
Лоренц дождался, пока звук ее шагов не растворился наверху. Тогда он медленно, очень медленно перевел взгляд на Годрика. Воздух между ними сгустился, стал тяжелым, как свинец.
– Я пытался объяснить твоей жене… – начал Годрик, пытаясь вернуть себе утраченное преимущество холодной формальностью.
– Ты не объяснял, – перебил его Лоренц, и теперь его голос был низким, раскатистым, как далекий гром. – Ты унижал. Ты оскорблял. Ты кромсал ее самооценку тупым ножом собственной горечи. И делал это, судя по всему, давно. Теперь мне многое стало ясно.
– Она забывает о своем долге! О своем месте! – в голосе Годрика впервые прозвучали нотки не уверенности, а запальчивой защиты.
– Ее место – рядом со мной. А ее долг – быть моей женой и матерью моих детей. И она с ним справляется, – отчеканил Лоренц. – Более того, она делает меня счастливым. А это, как мне кажется, превыше любых твоих уставов о «правильных» формах.
– Значит, у тебя не только со вкусом, но и с рассудком проблемы, сын, – прошипел Годрик, и его глаза сверкнули ледяной злобой.
Это было последней каплей. Лоренц сделал шаг вперед, и теперь он нависал над отцом всей своей богатырской статью.
– Слушай внимательно, ибо повторять не буду, – его слова падали, как отточенные стальные гвозди. – Если я еще хоть раз – не услышу, не увижу, а хотя бы заподозрю, что ты позволил себе унизительный взгляд в ее сторону, не то что слово, ты на следующее утро отправишься доживать свои дни в Обитель Братьев. В качестве послушника. А не почетного гостя.
– Ты не посмеешь! Я – твой отец! – Годрик выпрямился во весь свой невысокий рост, но его голос дрогнул.
– А она – моя жена. Любимая жена, – произнес Лоренц с такой простой, оголенной искренностью, что даже Годрик отшатнулся. – И чтобы у тебя было время обдумать новые границы дозволенного, ты отбываешь в свое поместье, в Эльхольм. До лета. А может, и дольше. Вещи тебе соберут. Можешь кричать на служанок, если это скрасит твой отъезд.
Не дожидаясь ответа, Лоренц резко развернулся и пошел прочь. Он не видел, как лицо его отца исказила гримаса бессильной ярости, как тот, сжав кулаки, фурией ринулся в противоположную сторону, снося с ног подвернувшегося под руку юного пажа.
Лоренца это уже не интересовало. Единственное, о чем он мог думать, поднимаясь по винтовой лестнице в башню, – это о женщине, которая ждала его наверху, и о том, как вытравить из ее памяти яд, который так долго вливал в ее душу один из самых близких для них в этом доме человек.
Глава 15
Он ждал слов. Она молчала. Тогда он перестал спрашивать и начал действовать – так, как умел только он
Он нашел ее именно там, где и ожидал. Оливия сидела в глубоком оконном проеме их покоев, обхватив колени руками, и смотрела в серое, затянутое облаками небо над внутренним двором. Ее поза – ссутуленные плечи, склоненная голова – была красноречивее любых слов.
Она пыталась стать меньше, незаметнее, раствориться в камне стены, словно улитка, уходящая в раковину от угрозы. Лоренц тихо прикрыл за собой тяжелую дверь, и этот щелчок запора прозвучал в звенящей тишине комнаты как начало нового, невысказанного диалога.
– Давно ли он позволяет себе такое с тобой? – его вопрос, тихий, но отчетливый, повис в воздухе между ними.
Секундная пауза, наполненная лишь трепетом пламени в камине.
– Нет, – прошептала она в окно, не оборачиваясь. Один слог, полный лжи, на которую у нее не хватило сил.
– Оливия. Сколько? – Он не повысил голос, но в нем появилась та самая стальная нота, которая заставляла трепетать врагов на поле боя.
– Это не имеет значения, – она отчаянно молила внутренне, чтобы он отступил, оставил эту рану неприкосновенной.
– Для меня имеет.
Сколько?
– на этот раз в его спокойствии была неумолимость ледника.
Она резко обернулась, и на ее лице, бледном от пережитых унижений, горели два пятна стыдливого румянца.
– Пожалуйста, Лоренц, умоляю… не заставляй меня говорить об этом. Это… это унизительно, – ее голос сорвался на шепот, в глазах стояли непролитые слезы.
– Значит, его слова, его яд – это не унижение? – Лоренц сделал шаг вперед, и его тень накрыла ее. Голос его понизился, стал опасным, зловещим. – А моя попытка докопаться до правды, защитить тебя – унижает?
Она видела, как сжимаются его челюсти, как вспыхивает в его глазах тот самый гнев, который заставлял отступать целые дружины. Она инстинктивно зажмурилась, словно ожидая удара.
Он выругался сквозь зубы, коротко и грубо, и в этот момент его терпение лопнуло.
Он не пошел к ней – он рванулся, как большой хищник, делающий последний решительный бросок. Его руки, быстрые и неотвратимые, схватили ее запястья, когда она инстинктивно вскинула их, пытаясь создать барьер.
Он легко свел ее руки за спину, удерживая одной ладонью. Она дернулась, пытаясь вырваться, но он просто поднял ее с подоконника, прижал к своей груди так крепко, что она ощутила рельеф его мускулов через ткань рубашки.
Он лишил ее не только возможности бежать, но и самой мысли о сопротивлении. Он не причинял боли, только абсолютный, подавляющий контроль.
Оливия отчаянно заморгала, чувствуя, как предательское жжение подступает к глазам. Слёзы, горячие и едкие, как сок дикого перца, копились под веками, угрожая прорваться и окончательно смыть остатки её достоинства.
Глава 16
Слёзы. Его руки, которые не отпускали. И медленное, ритмичное покачивание, которое длилось до тех пор, пока в комнате снова не стало тихо
– Посмотри на меня, – приказал он тихо, его губы почти касались ее виска. Он все еще держал ее на весу, заставляя чувствовать каждое свое движение. – Перестань прятаться. Просто посмотри.
– Отпусти… Пожалуйста, отпусти, – ее просьба вырвалась срывающимся, детским шепотом. Она запрокинула голову, глядя в потолок, – старый, бесполезный трюк, чтобы удержать слезы внутри. Но одна, затем другая соленая капля проделали путь по ее щекам, оставив влажные, блестящие дорожки.
Лоренц увидел их. Он не стал вытирать их пальцами. Он наклонился и губами, теплыми и удивительно нежными, поймал крошечную, дрожащую слезинку, скатившуюся к уголку ее рта. Этот жест, столь интимный и милосердный, сломал что-то в ее последних защитных укреплениях.
Он поставил ее на пол, но лишь для того, чтобы в следующее мгновение подхватить на руки совсем иначе – как что-то хрупкое и бесценное. Лоренц сел на край их большой кровати, усадил ее к себе на колени и обнял так крепко и надежно, будто вокруг бушевала буря, а он был ее единственным укрытием.
Она замерла, все еще кусая губу до боли, из последних сил пытаясь удержать внутри бурю стыда, обиды и горького самоосуждения.
И тогда он положил ее голову себе на плечо. И начал покачивать. Медленно, ритмично, совсем как когда-то, должно быть, качали ее в детстве, или как она сама теперь качала Фрейю. Это простое, почти инстинктивное движение стало тем самым ключом, который открыл все шлюзы.
Тихие всхлипы переросли в глубокие, душераздирающие рыдания. Она плакала так, как не плакала, кажется, никогда в жизни – не изящными дамскими слезами, а всеми силами своей израненной души.
Вся накопленная за месяцы, а может, и годы боль, вся горечь невысказанных обид, весь яд сомнений, которые вливал в ее уши Годрик, – всё это вырвалось наружу в потоке горячих соленых слез.
Она дрожала, вцепившись в его рубашку, прижимаясь лицом к его шее, к яремной впадине, ища там спасения, как испуганный зверек ищет тепла. Ее тело сотрясали спазмы, а он… Он просто держал ее. Крепко. Молча. Его ладонь медленно гладила ее спину, большие пальцы стирали влагу с ее щек, когда она на миг отрывалась, чтобы глотнуть воздух.
Шторм постепенно утихал, оставляя после себя изможденную, почти прозрачную тишину. Ее рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а затем и вовсе угасли. Она лежала на его плече, обессиленная, но странно… легкая. Как будто вынесла наружу какую-то непомерную тяжесть.
Только тогда Лоренц заговорил, и его голос был низким, густым от непролитых собственных эмоций.
– Мне жаль. Жаль, что я был слеп. Жаль, что не увидел этого раньше, – он осторожно отстранил ее, чтобы посмотреть в глаза. Ее ресницы были слипшимися, нос покраснел, но в этих глазах уже не было прежней паники, только усталая открытость. – Если бы ты сказала мне… Я бы понял. Я бы положил этому конец в первый же день.
– Он твой отец, – прошептала она, как будто эти три слова были неопровержимым и исчерпывающим аргументом, оправдывающим любые страдания.
– А ты – моя жена, – он сказал это так просто и так безоговорочно, что у нее снова затуманилось в глазах. – И я не позволю никому причинять тебе боль. Ни отцу, ни королю, ни самому господу богу, если бы он спустился с небес. Единственный, кто имеет право судить тебя в этом доме, – это я. И знаешь что? – он мягко провел большим пальцем по ее скуле. – Я не нахожу в тебе ни одного изъяна. Ни одного. Потому что для меня ты безупречна.
– Я не безупречна, – она покачала головой, и свежая слеза скатилась по его пальцу. – Я… Я не такая, какой должна быть.
Глава 17
Порой самые важные слова остаются невысказанными. Их заменяют прикосновения, подарки и взгляды, которые говорят громче любых клятв
– Ты – именно такая, какой должна быть.
Моя, – в его голосе зазвучала несокрушимая уверенность. – Раньше, когда ты была той «совершенной» благородной девицей из учебника, холодной и правильной, я чувствовал себя чужим в собственной спальне. А теперь… теперь я вижу тебя. Настоящую. Ту, что способна выносить и родить мое дитя, пережить мою долгую отлучку, выстоять под холодным дождем отцовских насмешек и при этом каждую ночь дарить мне такой жар, от которого у меня темнеет в глазах. Ты думаешь, это что-то простое, обыденное? Нет. Это сила.
Твоя сила.
Он наклонился ближе, и его дыхание смешалось с ее.
– Запомни раз и навсегда, Оливия. Ты умна. Ты добра. Ты – прекрасная мать и удивительно терпеливая жена для такого черствого солдафона, как я. Но помимо этого, – его голос стал тише, интимнее, – ты самая желанная женщина, которую я когда-либо знал. Ты сводишь меня с ума. И дело тут не в долге, не в наследнике. Дело в том, что я хочу тебя. Каждый день. Каждую ночь. И я… я люблю тебя. Такую простую и совершенную.
Признание, вырвавшееся у него, казалось, отозвалось эхом в тихой комнате. Оливия замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых отражался и трепет, и неверие, и робкая, ослепительная надежда.
– Я… Я тоже тебя люблю, – выдохнула она, и эти слова, такие простые, стали для нее самым смелым поступком в жизни. – Но я боялась… Боялась, что это мое нынешнее тело… Что оно может быть неприятно…
– Неприятно? – он откинул голову назад и рассмеялся, коротко и искренне. – Дорогая моя, если бы ты знала, каких усилий мне стоит порой не пасть на тебя, как изголодавшийся юнец, в самый неподходящий момент. Твое тело – это не недостаток. Это дар. И я намерен наслаждаться им каждый день, пока у меня есть силы.
Она покраснела до самых корней волос, но на ее губах дрогнула первая за этот тяжелый день настоящая, крошечная улыбка.
– Теперь я знаю, о чем ты… – сказал он, и в его глазах вспыхнула знакомая, волнующая искорка. – И раз уж мы заговорили об этом… Я собираюсь предъявить тебе доказательство. Первое. Прямо сейчас.
И Лоренц принялся доказывать. Не словами, а губами, которые находили самые чувствительные места на ее шее, ладонями, которые с благоговением исследовали каждую новую для него округлость, теплом всего своего тела, которое говорило ей на древнем невербальном языке: «Ты желанна. Ты прекрасна. Ты моя».
И он доказывал это снова и снова, пока ее мысли не спутались, а мир не сузился до трепета свечей, жара его кожи и всепоглощающего чувства полной, абсолютной принадлежности. Пока она, задыхаясь, не взмолилась о пощаде, но в этом возгласе не было просьбы остановиться – только признание его полной и безоговорочной победы.
На следующее утро Годрик, холодный и не прощающийся, в сопровождении небольшого эскорта действительно покинул Дернохольм, отбыв в свое дальнее поместье. В замке воцарилась странная, непривычная тишина, в которой уже не звучали его язвительные комментарии.
А Лоренц… Лоренц продолжил свое доказательство. Не одноразовой акцией, а ежедневной, непрекращающейся кампанией. Он доказывал свою любовь не только в темноте их спальни, но и при свете дня: нежным прикосновением к руке за завтраком, неожиданным подарком в виде редкой книги с иллюстрациями цветов, которые она любила, восхищенным взглядом, когда она, ничего не подозревая, смеялась с Фрейей.
Он доказывал это, отстаивая ее мнение перед управителем, доверяя ей ключи от кладовой с семейным серебром, спрашивая ее совета в делах поместья.
И однажды, спустя несколько недель этого тихого, настойчивого «доказательства», Оливия проснулась утром, потянулась к его стороне кровати и, не найдя его там, не почувствовала привычного укола тревоги. Вместо этого она улыбнулась просеянному сквозь шторы солнечному свету, встала и, накинув одно из своих новых, прекрасно сидящих платьев, пошла навстречу новому дню с легким сердцем.
Она наконец поверила. Не потому, что он сказал, а потому, что он делал. Каждую минуту. И в этой вере рождалась новая, неизведанная прежде свобода – свобода быть собой. Просто Оливией. Его Оливией.
Конец.
