Текст книги "Другая Оливия (СИ)"

Автор книги: Алиса Коршунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 6

Что страшнее: привычная холодная пустота или обжигающая теплота, которая может испариться в любой момент?

Утро ворвалось в покои неярким, размытым светом, просачивающимся сквозь тяжелые гардины. Оливия проснулась с ощущением, будто ее тело перестало ей принадлежать. Каждая мышца, каждый сустав мягко ныли, напоминая о страстной, почти бурной ночи, что разительно контрастировала с их прежним холодным сосуществованием.

Рядом, широко раскинувшись, спал Лоренц. Его мощная грудная клетка мерно поднималась и опускалась, а тихое, ровное посапывание было единственным звуком в комнате. Он выглядел умиротворенным, даже молодым, без привычной суровой складки между бровей.

Осторожно, стараясь не потревожить его сон, она выбралась из-под одеяла. Холодный воздух комнаты заставил ее вздрогнуть. Одеваясь в простое серое шерстяное платье, она ловила на себе взгляд в полированное серебряное зеркало: лицо казалось задумчивым, глаза – чуть больше обычного, с тенью смущения и какого-то внутреннего смятения.

Она чувствовала себя так, будто на ней стоит клеймо вчерашней ночи, и каждый встречный слуга мгновенно прочтет в ее взгляде историю их примирения.

Спустившись вниз, она попыталась укрыться в привычной рутине. Фрейя, уже накормленная нянькой, радостно лепетала, увидев мать. Оливия устроилась с ней в большом кресле у камина в малой гостиной, пытаясь отвлечься, показывая дочери простой фокус с серебряной монеткой, которая будто бы исчезала между ее пальцами. Детский смех был лучшим бальзамом для ее встревоженной души.

Именно здесь их и застал Лоренц. Он вошел в зал не как хозяин, а скорее как гость в собственном доме – чуть менее уверенно, чем обычно. Его взгляд сразу нашел ее.

Оливия подняла глаза, и их взгляды встретились на мгновение – слишком долгое, чтобы быть случайным. Она первая опустила ресницы, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

Он прошел мимо к столу с утренними донесениями, но его рука, широкая и теплая, на миг легла ей на плечо в беглом, почти невесомом касании. Это было не требование, не жест собственника. Это было напоминание. Признание.

От этого простого прикосновения сердце у Оливии екнуло, а в груди зажглась маленькая, тревожная надежда. Он не отступил. Он хотел продолжения.

С этого дня между ними установилась новая, хрупкая реальность. Днем Лоренц, всегда поглощенный управлением поместьем, стал находить причины быть рядом. Он спрашивал ее мнение о запасах на зиму, о подарках для семей солдат, павших в походе. Его вопросы были деловыми, но его присутствие – постоянным.

Он мог, проходя, поправить сбившуюся прядь ее волос, или его рука ненароком касалась ее талии, когда он наклонялся, чтобы взять что-то со стола. Эти мимолетные прикосновения были подобны искрам, от которых в ее теле разгорался тихий, тлеющий огонь.

А ночи… Ночи были посвящены тому, чтобы этот огонь раздуть в неуправляемое пламя. Он открывал ее заново, с терпением и страстью, которых она от него не ожидала, доводя до такого исступленного блаженства, что поутру она чувствовала себя одновременно разбитой и невероятно живой.

Впервые за все годы брака она почувствовала себя не просто обязанным сосудом для продолжения рода, а женщиной. Желанной. Нужной. И это ощущение было таким опьяняющим и пугающим, что она боялась поверить в его подлинность.

Глава 7

Всего один визит. Всего одно ядовитое замечание. И её хрупкий новый мир, стоивший таких усилий, мог рассыпаться в прах

Через месяц эта хрупкая идиллия была нарушена. Лоренц, вернувшись с объезда угодий, сообщил новость за ужином, его голос был ровен, но в нем слышалось легкое напряжение.

– Граф Теодор, кузен короля Альрика, следует со своей свитой на север, в свои новые владения. Он почтил нас просьбой о дневном привале. Они будут здесь через три дня.

Тишина, повисшая за столом, была красноречивее любых слов. Визит столь высокопоставленного гостя – это проверка на прочность всего Дернохольма, его хозяина и, конечно, его хозяйки. Годрик отложил нож, его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Оливии.

– Нам предстоит большая работа, – произнес старик, и в его тоне прозвучал безмолвный укор. – Всё должно быть безупречно.

Замок погрузился в водоворот лихорадочных приготовлений. Мыли, скребли, чистили, выбивали ковры, доставали из сундуков лучшее серебро и скатерти. В конюшнях готовили места для породистых коней графа, в погребах пересчитывали бочки с выдержанным вином.

Оливия, сердце которой сжалось от тревоги, пыталась утонуть в хлопотах: проверяла запасы белья для гостевых покоев, составляла меню с Мартой, чье лицо стало еще более решительным в предвкушении кулинарной битвы.

Утро дня приезда она провела в своей гардеробной, охваченная тихой паникой. Она стояла перед большим зеркалом, критически оглядывая свое отражение. Несмотря на страстные ночи, ее тело, изменившееся после родов, оставалось прежним: мягкие округлости бедер и живота, полная грудь, тонкая, но не осиная талия.

Платья, сшитые для нее портнихой Милой в последний год, сидели на ней безупречно, подчеркивая достоинства и скрывая, как ей казалось, недостатки. Но теперь, под пристальным взглядом собственного страха, каждый изгиб казался ей уродливым напоминанием о том, что она далека от идеала хрупкой, изящной дамы, которую, наверняка, привезет с собой граф.

Она примерила и отвергла полдюжины нарядов. В конце концов, выбрав великолепное платье из изумрудно-зеленого бархата, отделанное серебряным галуном, она тщательно убрала свои темные волосы в элегантную, но не вычурную прическу, обнажив шею. В ушах сверкнули скромные жемчужные серьги.

Сделав глубокий вдох, она вышла из комнаты, чувствуя себя немного более защищенной в этом доспехе из дорогой ткани.

На широкой лестнице путь ей преградил Годрик. Он был безупречен, как всегда, в темно-сером дублете, и его пронзительные глаза смерили ее с ног до головы.

– Ты собираешься предстать перед кузеном короля в этом? – спросил он без предисловий, и его голос был тихим, острым, как лезвие кинжала. – С твоей… нынешней фигурой, дочь моя, следовало бы выбрать что-то более… скромное. Более скрывающее. Или ты хочешь, чтобы при дворе шептались, что мой сын женился на молочнице, раздобревшей на барской кухне? Иди и переоденься. Немедленно.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Оливия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Горячая волна стыда и унижения сожгла ей лицо и шею. Она не смогла вымолвить ни слова в ответ, лишь кивнула, избегая его взгляда.

Глубоко в душе, в самой уязвимой ее части, шевельнулось предательское убеждение: он прав. Она была недостаточно хороша. Недостаточно стройна. Недостаточно прекрасна для того, чтобы быть лицом Дернохольма.

Глава 8

Иногда один вечер может стать проверкой на прочность. И этот вечер обещал быть именно таким

Повернувшись, она почти бегом поднялась обратно. Слёзы жгли глаза, но она сжала кулаки, не позволяя им пролиться. В гардеробной она сорвала с себя зелёный бархат, словно он был пропитан кислотой, и надела первое, что попалось под руку – широкое, безвкусное платье из грубого серого сукна, мешковатое и бесформенное, с длинными, скрывающими кисти рукавами. В нём она чувствовала себя невидимкой. И в этом была её единственная защита.

Когда она вновь, уже почти крадучись, вошла в большой зал, праздник был в самом разгаре. Воздух гудел от смеха, звенели кубки, а у камина, окруженный свитой, стоял сам граф Теодор – высокий темноволосый мужчина с умными, насмешливыми глазами и изысканными манерами. Рядом с ним томно нежились две дамы, тонкие, как тростинки, в шелках и кружевах, чьи взгляды, полные холодного любопытства, сразу же устремились к Оливии.

Лоренц, беседовавший с графом, заметил ее. Его лицо на мгновение стало каменным. Извинившись перед гостем, он быстрыми шагами пересек зал.

Он подошел так близко, что только она могла слышать его слова, произнесенные сквозь стиснутые зубы.

– Если ты потратила целый час, чтобы натянуть этот балахон и явиться сюда, словно переодетая служанка, то твое чувство стиля повергло меня в настоящий ужас, – его голос был низким, но каждое слово жгло, как удар плетью. – Ты – леди Дернохольм. Веди себя соответственно. У тебя есть пятнадцать минут, чтобы это исправить.

– Но, Лоренц, я… – попыталась она шепнуть.

– Сейчас же, – отрезал он, и в его глазах вспыхнуло нечто, похожее на гнев и разочарование. Его окликнули, и он, бросив на нее последний ледяной взгляд, развернулся и ушел.

Это было хуже, чем слова Годрика. В тысячу раз хуже. Боль, острая и режущая, пронзила ее насквозь. Она стояла, чувствуя, как на нее смотрят, как шепчутся. Ценой невероятных усилий она заставила ноги двигаться, снова поднялась в свои покои.

На этот раз, дрожащими руками, она надела платье из темно-синего тончайшего хлопка, простого покроя, но безупречно сшитого, и поверх – короткую накидку из мягкого меха горностая. Украшений она больше не надела. Ее душа была уже слишком обнажена.

Когда она вновь появилась в зале, Лоренц лишь коротко кивнул, и в этом кивке было холодное одобрение, но не тепло. Для нее это уже не имело значения.

Весь вечер она чувствовала себя чужестранкой в собственном доме. Каждый взгляд, каждая улыбка в ее сторону казались ей насмешкой. Она ловила обрывки фраз, доносившиеся от группы придворных дам графа, и ей чудилось в их смехе ее имя.

Ей казалось, что все видят ее нелепой, жалкой, недостойной стоять рядом с таким мужчиной, как барон Лоренц. Через два часа, сославшись на легкое недомогание, она получила от мужа безразличный кивок и бежала наверх, в тишину своих комнат, где наконец позволила тихим, горьким слезам оросить щеки.

Глава 9

Порой самые важные разговоры ведутся без единого слова. На языке прикосновений, вздохов в темноте и доверия, найденного на краю обиды

Лоренц поднялся поздно, когда луна уже высоко висела над башнями. Гости были устроены, замок погрузился в сон. В их спальне горел только камин, отбрасывая трепетные тени на стены.

Оливия лежала на кровати, укрывшись до самого подбородка тяжелым стеганым одеялом, повернувшись к нему спиной. Она не двигалась, дыхание было ровным, но слишком нарочито размеренным.

Он разделся в темноте и лёг рядом. В тот момент, когда матрас прогнулся под его весом, она чуть сдвинулась, освобождая ему место, и этим выдала, что не спала.

Лоренц вздохнул. Его рука нащупала ее под одеялом, обвила талию и мягко, но неотвратимо притянула к себе. Она не сопротивлялась, но и не расслаблялась, оставаясь напряженной, словно вырезанной из дерева.

– Я был сегодня с тобой жесток, – тихо произнес он, его губы почти касались ее волос. Его пальцы начали медленно, почти невесомо водить по ее плечу, чувствуя, как под кожей дрожат ее мышцы. – Прости меня. Но ты не должна была появляться перед такими важными гостями в том… в том убожестве. Это выглядело так, будто я не забочусь о тебе, будто мне все равно, как ты выглядишь. А это неправда.

– Да, милорд, – прошептала она в ответ, и голос ее прозвучал приглушенно, будто из глубины подушки. Она чувствовала, как предательская слеза, горячая и соленая, скатывается по виску и тонет в волосах. Она молилась, чтобы он не заметил.

Его рука скользнула под ее тонкую ночную сорочку, ладонь легла на теплый, мягкий живот. Она инстинктивно, со всей силы втянула его, напрягшись. Он почувствовал это движение, этот жест стыда и отторжения, и его сердце сжалось. Неужели она так сильно обижена, что не терпит его прикосновений?

– Так дело не пойдет, Оливия, – проговорил он, и его голос у самого ее уха звучал уже не как приказ, а как просьба. Он осторожно развернул ее к себе.

Она зажмурилась и, чтобы скрыть влажные ресницы, прижалась лицом к впадине его ключицы, в тепло его кожи.

Он не стал настаивать, чтобы она посмотрела на него. Вместо этого он крепче обнял ее, одной рукой продолжая нежно перебирать шелк ее распущенных волос, а другой – рисовать на ее спине, на лопатке, под которой билось сердце, медленные, успокаивающие круги.

Его прикосновения были нежными, почти целительными. Он чувствовал, как постепенно судорожный комок напряжения в ней начинает рассыпаться. Она выдохнула глубоко и прерывисто, и всё её тело обмякло, прильнув к нему в немом поиске утешения.

Она не сказала больше ни слова. Не пожаловалась. Но, обвив его шею руками, она прижалась к нему так крепко, как будто он был единственной твердыней в рушащемся мире. И в этой тихой, отчаянной потребности в его близости было больше доверия и больше правды, чем во всех их прежних церемонных разговорах.

Лоренц продолжал гладить ее по волосам, смотря в потолок, по которому плясали отблески огня, и думал о том, что врагов, которых можно сокрушить мечом, он победил десятки. Но как победить тени в глазах собственной жены, он пока не знал.

Глава 10

Что может заставить барона на рассвете перебирать гардероб жены с видом полководца на поле боя?

На следующее утро Оливию разбудили не солнечные лучи, а странные шумные звуки, доносившиеся из ее собственной гардеробной. Сначала ей показалось, что это служанки затеяли непривычно раннюю уборку, но потом она различила низкий, ворчащий голос Лоренца.

Любопытство пересилило осторожность. Накинув на плечи легкий шелковый пеньюар, она приоткрыла дверь.

То, что она увидела, заставило ее застыть на пороге в немом изумлении. Лоренц, одетый лишь в простые штаны и рубашку с закатанными рукавами, стоял на коленях перед большим резным сундуком из ореха. Он методично, с какой-то почти воинственной решимостью, вытаскивал оттуда ее вещи и швырял их на каменный пол.

На кровати аккуратно лежала скромная стопка из нескольких платьев и костюмов, но основная часть ее гардероба – простые шерстяные платья, безликие юбки, блузы из грубого льна – уже образовала на полу у его ног печальную бесформенную гору. В его мощной руке, контрастируя с ее хрупкостью, болталось вчерашнее серое платье из сукна, тот самый «балахон».

– Что вы… что вы делаете? – вырвалось у нее, и в голосе прозвучали одновременно испуг и непонимание.

Лоренц обернулся. Его лицо было сосредоточенным, без тени улыбки. Он взвешивающе посмотрел на серый лоскут в своей руке, а затем, с легким жестом отвращения, бросил его в общую кучу.

– Провожу ревизию, супруга. И выношу приговор, – ответил он ровным, не терпящим возражений тоном. – Это, – он кивнул на груду тряпья, – подлежит уничтожению. А это, – его взгляд скользнул по скромной стопке на кровати, – может остаться для простых дней в поместье.

– Но я… Я останусь практически без одежды! – воскликнула она, делая шаг вперед. Ей казалось кощунственным так обращаться с вещами, пусть и простыми, в которые было вложено столько часов шитья.

– Ты останешься без этого, – поправил он, подойдя к ней и мягко, но твердо взяв ее за подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. – Оливия, ты – леди Дернохольма. Жена барона, получившего милость короля. Твое платье должно говорить об этом, прежде чем ты откроешь рот. Эта… ветошь, – он снова бросил взгляд на пол, – говорит о пренебрежении. О моем пренебрежении к тебе. А это неправда.

– Мне не нужно ничего нового, – пробормотала она, опуская глаза, чувствуя, как под его пальцами загораются ее щеки. – Я привыкла к своему. Это удобно.

Лоренц издал короткий, хриплый звук, что-то среднее между усмешкой и вздохом.

– Клянусь всеми богами, я в жизни не встречал женщины, которая отказывалась бы от новых нарядов так, словно я предлагаю ей выпить яд. Не бойся, я не собираюсь одевать тебя в парчу, как куклу. Но одежда должна быть достойной. И сидеть безупречно. А эту гадость, – он решительно ткнул ногой в сторону кучи, – мы сожжем. Сегодня же.

Его слова повисли в воздухе, окончательные, как приговор. Оливия нервно сжала губы, не зная, как реагировать. Шутил он или нет насчет костра? В его твердом взгляде не было и тени шутки.

Глава 11

Иной раз перемены въезжают в ворота замка на двух повозках. И диктуют свои условия

Он сдержал слово. Не просто сдержал – он действовал с той же скоростью и эффективностью, с какой планировал военные кампании. Уже на следующий день во внутренний двор Дернохольма въехали две тяжело груженые повозки в сопровождении небольшой, но весьма представительной свиты.

Это были не просто «мастера». Это была сама мадам Хельга, легендарная портниха из столицы, обслуживавшая когда-то двор покойной королевы, со своей командой подмастерьев, закройщиков и вышивальщиц. Они привезли с собой целый мир в сундуках: свертки итальянского бархата, шелка из далекого Катая, тончайшую шерсть, французское кружево, ленты, тесьму, меха горностая и соболя.

Оливия, увидев это богатство, выставленное в одной из светлых комнат, превращенной в ателье, почувствовала легкое головокружение. Цена одного только отреза темно-синего бархата с серебряным шитьем могла содержать небольшую деревню месяц. Она попыталась возразить, заикаясь о непозволительных тратах, но Лоренц, появившийся на пороге, одним взглядом пресек все протесты.

– Мадам Хельга имеет четкие указания, – сказал он, и его голос прозвучал так, что даже опытная портниха выпрямила спину. – Снять мерки с леди Оливии лично. Не с ее старых платьев. Использовать лучшие ткани. И если у леди возникнут какие-либо… сомнения или чрезмерная скромность, – он посмотрел прямо на жену, – вы немедленно сообщаете мне. Всё ясно?

Сомнений не оставалось ни у кого. Процесс был запущен.

И тут случилось неожиданное. Мадам Хельга, женщина лет пятидесяти с острым умным взглядом и руками, которые, казалось, чувствовали ткань на молекулярном уровне, оказалась не чопорной столичной дивой, а земной, остроумной и невероятно тактичной особой.

Она быстро смекнула, в чем дело. Пока ее помощники разворачивали ткани, она усадила Оливию, отослала служанок за чаем и начала говорить. Не о фасонах и выкройках, а о новостях со двора, о смешных случаях с клиентками, о своих путешествиях.

Ее речь была подобна ручью – живой, непрерывной, увлекательной. Она болтала, смеялась, задавала вопросы и тут же на них отвечала сама, не требуя от ошеломленной Оливии почти ничего.

И Оливия… расслабилась. Сначала незаметно для себя, затем всё больше. Она слушала, иногда улыбалась, а Хельга между делом, будто невзначай, обмеряла ее гибкой лентой, делая пометки в маленькой книжечке, и комментировала не ее фигуру, а достоинства тканей.

«Ах, посмотрите, этот цвет морской волны просто создан для ваших глаз, леди, он заставит их сиять, как аквамарины», или «Эта шерсть – она обнимет вас, как облачко, вы даже не почувствуете веса».

Под этот мелодичный фон тревога и стыд отступили, уступив место робкому любопытству. Когда Хельга предложила ей потрогать шелк, описывая, как он будет струиться при ходьбе, Оливия впервые за долгое время позволила себе почувствовать не вину за предполагаемую трату, а предвкушение красоты.

Глава 12

Иногда настоящее преображение начинается не в душе, а в зеркале. В тот миг, когда отражение вдруг перестаёт быть врагом

Через две недели, в течение которых Дернохольм напоминал муравейник с бегающими подмастерьями с булавками в зубах, работа была завершена. В гардеробной Оливии появилась новая жизнь.

Там висели не просто платья – там висели обещания. Элегантные костюмы из тонкой шерсти, идеально сидящие по фигуре, подчеркивающие талию и мягко ниспадающие с бедер. Рубашки из батиста и шелка, легкие, как дыхание. Бархатные жакеты, богатые, но не вычурные. И два плаща – один из плотной шерсти с отстегивающейся подкладкой, другой, вечерний, из черного бархата, отороченный серебристым мехом.

Надев первое же платье – глубокого винного цвета, с высоким поясом и V-образным вырезом, – Оливия замерла перед зеркалом. Оно не пыталось втиснуть ее в несуществующий идеал. Оно сотрудничало с ее формами. Оно делало ее не худой, а изящной. Не скрывало ее бедра, а придавало им благородную плавность линий.

В этом отражении она увидела не «молочницу, раздобревшую на барской кухне», а женщину. Достойную. Красивую по-своему. Почти… графиню.

С этого утра выбор одежды превратился из мучительного испытания в тихое, сокровенное удовольствие. Лоренц не скрывал своего одобрения. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, когда она спускалась к завтраку, зажигал в ее груди теплую, гордую искру.

В этом взгляде была мужская удовлетворенность, гордость обладания, но также и неподдельное восхищение. А вечерами… вечерами это восхищение находило иное выражение.

Для него теперь было отдельным, изощренным наслаждением медленно, слой за слоем, освобождать ее тело от этих прекрасных тканей, обнажая ту самую кожу, которую эти наряды так искусно преподносили. И Оливия, к собственному изумлению, начала не просто позволять это, но и ждать, сгорая от нетерпения под его властными, опытными руками.