Текст книги "Жених и невеста"

Автор книги: Алиса Ганиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

6. Каркунья

Абдуллаев-старший с женой встречали гостей на крыльце ресторанчика. Мать Марата, расцеловавшись с хозяйкой праздника, нырнула внутрь, в пестроту знакомых лиц, обниматься, шушукаться, вздыхать, восхищаться, судачить. Марат с отцом остались у входа обсуждать с мужчинами вчерашний, отгроханный в честь Халилбека концерт.

– Если дали провести концерт в посёлке, значит, скоро доберутся и до города. А там героя нашего и выпустят, – предрекали одни.

– Вот увидите, вся эта история с арестом – просто хитрый ход, чтобы отвлечь людей от общей неразберихи, – знающе пыжились другие.

– Говорят, настоящий Халилбек на свободе, а в тюрьме – подставной двойник, – шептали третьи.

Слухи про двойника, самые нелепые и фантастические, передавались из уст в уста, не то в шутку, не то всерьёз, но с особенным заговорщическим пылом.

– А на каком основании так решили? От кого слышали? – сердился отец Марата. – Что за небывальщина!

Оказывается, Халилбека видели то в городском парке, режущимся в шахматы с завсегдатаями тамошних скамеек. То на рынке, ловко взвешивающим инжир. То в рыбацкой лодке на заброшенном побережье вместе с местными, чёрными от солнца и просоленными морем подростками. То в поселковой мечети за «железкой» на утренней хутбе. Или же около «официальной» мечети на Проспекте, задумчиво изучающим раздаваемые рядом листовки. А то и вовсе – в том самом ресторанчике, где все и собрались отмечать сватовство сына Абдуллаевых.

Помешательство на Халилбеке росло как на дрожжах. Собравшиеся на торжество солидные отцы семейств перебрасывались сказочками о его тайном освобождении и вездесущести, словно детскими страшилками. С полудоверием и подавленным восторгом.

– Да просто заметят очень похожего человека, напридумывают и начинают передавать, – скептически предположил Марат, защищаясь от слепящего небесного шара ладонями.

– Конечно, – неожиданно поддержал его мрачный хилячок, переминавшийся рядом. – Халилбек никогда не стал бы играть в шахматы.

– Почему это? – удивились многие.

– Как? Вы не знаете? – Хилячок наставительно поднял указательный палец вверх. – В хадисах эта игра называется запретной.

– Только в недостоверных хадисах, вацок! – нашёлся что возразить знакомый Марату со школы здоровый усач в щегольской рубашке. – Нежелательно, но и не запрещено. Главное, чтобы доска не отвлекала от служения Аллаху.

Несколько человек засмеялись. В том числе круглый и влажный от пота человек лет шестидесяти с рассечённой губой. Марат услышал, как стоящий подле советчик хлопает по взмокшей спине товарища всей пятернёй:

– Ты бы поосторожнее хохотал, Исмаил, о тебе и так слава дурная.

Марат потом спросил у Шаха, что это за Исмаил и что за слава, и Шах пояснил ему, что речь о новом директоре школы, у которого вечные и напряжённые схватки со рьяными прихожанами. Особенно теми, кто предпочитает ходить за «железку». Исмаил не пускал на уроки девочек в хиджабах и требовал ношения белых блузок и синих юбок согласно уставу школы. Родители закутанных учениц возмущались, подавали в суды и то и дело угрожали директору расправой. Губу ему, как объяснил развесёлый Шах, рассёк житель посёлка и многодетный отец Мухтар.

– Тот самый Мухтар, у которого сын Алишка, избитый нашим соседом-полицейским? – вспомнил Марат.

– Да-да, у них вся семья соблюдающая, – поддакнул Шах.

Но разговор случился уже после, когда оба сидели за одним из столов ресторанчика и разглядывали танцующих. Гости вызывали друг друга на танец то палочкой, то салфеткой, то веточкой укропа. Оттанцевав своё, каждый приглашённый передавал эстафету дальше: палочки и салфетки переходили из рук в руки – мальчик-девочка, девочка-мальчик. С самим Абдуллаевым-женихом Марат успел обменяться разрозненными поздравительными восклицаниями, пока тот куда-то не умчался. Ему явно не сиделось на месте. Пройдя несколько танцевальных кругов с молоденькой суженой, одетой в малиновое платье, с пышной причёской, взбитой буклями на затылке, он переключался на её подруг, на скромничающих гостий, пожаловавших и с его, и с невестиной стороны, потом нёсся переговаривать о чём-то с друзьями, потом снова приглашал кого-то и снова исчезал.

Хозяйка праздника, озабоченно прихрамывающая на кухню проследить, не крадут ли оставшуюся еду и не мухлюет ли сортировщица, рассовывая несъеденные люляшки и чудушки по пластиковым коробкам, то и дело переваливалась между столами гостей, взмахивая украшенным бахромой платком и спрашивая про сына:

– И где опять наш жених? Куда он запропастился?

Сколько Марат её помнил, она плохо ходила. Кажется, повредила ногу, упав со строящейся крыши своего дома во время осмотра работ. Шах тоже появлялся и пропадал. Мелькали лица былых товарищей, одноклассников. Марата расспрашивали про его адвокатскую контору и молодецкие приключения. Интересовались:

– А серьёзка в Москве есть?

Марат отшучивался. К микрофону постоянно группами и поодиночке приглашались доброжелатели, советчики и сочинители однообразных тостов, предрекающих бедной засватанной девочке рождение десяти, а то и пятнадцати отпрысков. Потом откуда-то сзади к Марату подобралась разодевшаяся по случаю мать в изящных серьгах-цветочках с мелкими фианитами («пусть все думают, что бриллианты!») под руку с крашенной в блондинку женщиной в леопардовой накидке.

– Марат, поздоровайся с тётей Луизой!

Марат поздоровался и даже вспомнил с некоторым трудом имена Луизиных детей и мужа.

– Вот надо же, – покачивала мать головой с уложенными на затылке косами, кивая охотно соглашавшейся леопардовой, – целую свадьбу из сватовства сделали. Раньше как было? Тихо, дома, в своём кругу принесли чемодан невесте, подарили подарки, обсудили нужные детали, и всё. А тут! И ресторан сняли, и народу, как на хадже. Но ничего. Невеста – просто чудесная девочка. А жених – сокол, правда? Помню, как он к нам ещё маленький бегал. Адик его любил.

Это было враньё. Адик Абдуллаева не любил, а, наоборот, побаивался, но Марат не протестовал, тем более что голос у матери при упоминании Адика нехорошо дрогнул.

– А вон там, кстати, Луизина племянница! – Она снова взбодрилась и со значением ткнула подбородком в сторону танцующих: – Какая красавица! А как движется! Ну и ловкость, правда? А талия? Тоньше, чем мой палец!

– Не надо, Хадижа, – смеялась леопардовая, – ты на мою племянницу не наговаривай. Она совсем не худая. И не костлявая! Питается хорошо. Здоровая, крепкая. Характер – весёлый.

– А я что говорю, Луиза? Когда я сказала, что костлявая? Вот Муишка, которая Гаджиевых дочка, – она костлявая, как смерть. И ручки у неё тоненькие. Что этими ручками можно сделать? Или приготовить? У неё, наверное, духовку открыть сил не хватает. А твоя племянница – это радость. Дай Аллах любой женщине такую невестку.

Марат без всякого волнения взирал на пляшущую Луизину племянницу. Комплименты, расточаемые матерью, казалось, не врали. Фигура была ему по душе. Правда, лица он почти не мог разглядеть. Длинные, достающие до копчика волосы то и дело спадали девушке на грудь и кумачовые от косметики щёки. Вспомнилось полудетское смышлёное лицо Пати, и стало тепло и вместе с тем тоскливо.

– Пригласи её, Марат, пригласи, – успела шепнуть ему мать, выбираясь вместе с тётей Луизой назад, к женским столам.

Марат лениво следил за девушкой, пока та не села на своё место – прямо на виду, рядом с невестой Абдуллаева. Схватил за черешок брошенный кем-то на скатерти розовый бутон с потемневшими уже на краях лепестками и пошёл к Луизиной племяннице.

Та заметила, что кто-то приближается, и тут же уткнулась в модный телефон, сделала вид, что глуха и слепа и что вся её забота – постукивать холёными пальчиками по чувствительному экрану. Марат протянул ей бутон, она отложила телефон и медленно встала, глядя не на Марата, а на улыбающихся соседок и саму невесту Абдуллаева – совсем ещё девочку, что было заметно вблизи, с угловатым худым профилем.

Партнёршей Луизина племянница оказалась что надо. Она не только искусно скользила и плыла по плиточному полу ресторанчика, но ещё и выделывала ногами под скорую музыку всевозможные петельки и ковырялочки. Марату даже показалось, что с ним она кружит дольше отмеренных приличиями двух-трёх минут. А впрочем, время могло и замедлиться.

– Ты знаешь что-нибудь вон про ту девушку? С которой я сейчас танцевал? – спросил он у возникшего на прежнем месте Шаха сразу после танца.

– А, знаю. Понтовщица. Любит роскошь, хотя и живёт её семья так себе. Дура, короче. Тебе что, понравилась?

– Маме понравилась, – ухмыльнулся Марат. – И танцевать умеет. Но лицо…

– Да по лицу видно, что мозгов нет. Я раньше от таких с ума сходил. Сейчас надоело, – затеребил Шах бутылку с водой. – Ты знаешь, Абдуллаев что-то очкует. Ему брюхатая эта с утра звонит.

– А он?

– Трубку не берёт. Но она ему смс написала. Что он пожалеет.

– Угрозы?

– Да. Он меня уже спрашивал, можно ли в судебном порядке от неё избавиться. Обвинить в шантаже.

– Привлечь-то можно, но тогда она объявит, что её соблазнили или даже изнасиловали, а потом бросили беременную. И если экспертиза докажет отцовство…

– Да всё равно ходы есть. Главное, чтобы родня этой потаскушки здесь не навоняла. Ты представляешь, какой будет позор?!

– Что же Абдуллаев предпринимает?

– Хочет перекрыть подходы к ресторану, чтобы не пропустить делегацию, как говорится, в праведном гневе. Пойдёшь с нами?

– Если он сам попросит. Это личное дело всё-таки…

– Оставь, да, Марат, не веди себя как Русик-гвоздь!

– Мне Абдуллаева не жалко, сам виноват. Если пойду, только чтобы его невесте праздник не портить. Хотя она всё равно узнает.

– Главное, чтобы после свадьбы узнала, а не сейчас. Его родители поседеют. Они столько готовились! – посерьёзнел Шах.

– Ле, салам, – перебил его огненно-рыжий парень, с которым Марат уже здоровался на крыльце. Это был один из пяти пламенноволосых братьев. В посёлке их называли «Красной армией», а каждого в отдельности: Рашид-красноармеец, Фарид-красноармеец, Гамид-красноармеец, Сайгид-красноармеец и просто Рома. Младшего рыжика на самом деле звали Ромео. Имя для пятого сына выбирала сентиментальная мать семейства, такая же оранжевогривая, блиставшая когда-то в любительском театре в одном горном селении. Муж простил ей эту слабость, а вот посельчане ворчали, что надо бы переименовать Ромео в Рамазана.

Прервавший их «красноармеец» был как раз Ромой. Он присел за стол, налил себе рюмку водки, хлопнул её и закусил салатом.

– Не окосеешь? – хмыкнул Марат.

– Да ладно, – заработал скулами Рома. – Ты бы видел, сколько я у нашего Гамида на свадьбе выдул…

– Так Гамид… он же у вас не пьющий! – удивился Марат.

– Ну да. Не пьёт, не танцует, музыку не слушает. Вместо свадьбы ему вообще мавлид[24]24
  Праздник по случаю дня рождения пророка. В Дагестане – также любое важное событие в жизни верующих, в том числе свадьбы (без алкоголя и танцев).


[Закрыть] сделали. Вот Шах был, знает. Но не все же гости такие. Люди выпить хотят. И короче, прямо во время мавлида стали выходить на улицу из ресторана, собираться в машинах кучками и выпивать тайком. Из пластиковых стаканчиков. А потом возвращались, как будто ничего не было. Гамид когда узнал, вот он рога включил, отвечаю!

– Чё кричал? – оскалился Шах и кинул в рот виноградину. – А то я не слышал.

– Да не спрашивай! Меня-то он не поймал, а от отца запах коньяка почувствовал и такой разнос ему устроил. Сказал, что всю свадьбу ему испортили… А куда, кстати, жених ушёл с пацанами?

Рома явно ничего не знал о нависшей над Абдуллаевым угрозой, состоявшей из мстительных братьев, обманутой возлюбленной и её грешно раздувшегося живота.

– Они что, пошли уже? – Шах привстал и начал беспокойно озираться. – А что мне не сказали?

– Ты о чём, ле?

Не успел Рома дождаться ответа, как монотонное гудение поздравительных тостов сменилось чьим-то странным скрипучим голосом. Марат взглянул на площадку, где до этого танцевал с Луизиной племянницей. Там с микрофоном в руках стояла дотемна загорелая старая женщина в длинном чёрном платке и вещала, закатив глаза и демонстрируя белые глазные яблоки:

– Я желаю жениху и невесте столько коз, сколько звёзд на небе, и столько несчастий, сколько волос на козах! Пусть их род оскудеет, пусть прохудятся их кошельки и кишки, пусть небеса расплющат их в лепёшку, а души горят в адском пламени, пусть стираются там и превращаются в пепел! Пусть дети их не родятся, а если родятся, то оплачут тот день, когда их проклятый отец взял в жёны их многострадальную мать. Пусть язвы, чесотка, глисты, припадки, мор и опухоли одолеют их, пусть лепра украсит их лица, а ноги сгниют в Сибири! Желаю тебе, жених, мужского бессилия, позора на всю округу и вечной подагры! Да наплачется над тобой твоя мать, да отпустит траурную бороду твой отец! Да пошатнутся столбы в твоём доме, да рухнет крыша! Да бегут от тебя добрые люди, как от чумной собаки, да гонят тебя от очагов, куда бы ты ни пришёл! Быть тебе скитальцем и чужаком, носить суму, чахнуть за решёткой! Да не носит тебя ни земля, ни море, ни небо. Да скинут тебя со своих сёдел горы! Да предадут тебя тысячью тысячу раз, да плюнут в душу, как ты плюнул в сердце моей невинной дочери! Не знать тебе счастья с этого чёрного дня!

Она продолжала вещать, но никто почему-то не решался вырвать из сморщенных рук микрофон. Суженая Абдуллаева сидела побелевшая, с раскрытыми от шока губами, Луизина племянница, наоборот, в ужасе закрыла руками рот. Родители Абдуллаева остолбенели в проходе, гости переглядывались в полнейшем недоумении.

– Кто это? Что это? – повторял, пялясь на женщину в чёрном, Рома-Ромео.

– Наверное, мать брюхатой. Приползла с проклятиями. А где этот баран? – выдавил также остекленевший на время Шах.

– Какой брюхатой? Ле, говори! – пристал Рома.

– Вашему потомству, если оно и будет, желаю цистит, колит, полиомиелит, ринит, отит, стоматит!.. – продолжала каркать чёрная гостья.

В ресторанчик вбежал Абдуллаев с несколькими друзьями.

– Вырвите у неё микрофон! – заорал он истошно. – Это сумасшедшая! Я её не знаю!

– «Скорую», зовите «скорую»! – услышал Марат другой вопль, уже своей матери.

– Это невестиной матери плохо стало, – пояснил Шах, присматриваясь к женским столам.

Наконец все зашевелились. Мужчины стали выкручивать микрофон, женщины оттаскивать безумную в сторону. Пойманная, она не стала сопротивляться, но, лишь только хватка ослабла, вырвалась и, погрозив пальцем всему собранию, мгновенно исчезла через главный выход.

– Ловите её, ловите! – взывала мать Абдуллаева.

– Продолжаем, продолжаем, не обращаем внимания! – одновременно бубнил в микрофон тамада.

Шах уже сбегал к жениху и принёс назад информацию: братья брюхатой были пойманы на подступах к посёлку и скручены ближайшими друзьями Абдуллаева, а мать брюхатой то ли не посмели тронуть, то ли не узнали, и так она беспрепятственно проникла в зал.

– Не уходите, дорогие гости! Не будем слушать сумасшедших! Лучше я специально для вас объявлю зажигательную лезгинку! – уговаривал ошеломлённых гостей тамада.

Врубили громовую музыку, но никто не вышел танцевать. Невеста убежала рыдать в туалет, подружки всей свитой помчались за ней, подавать надушенные носовые платочки. Её мать, приведённая в чувство с помощью сердечных капель, и отец, нахмуренный, нахохлившийся, как птица, о чём-то уже совещались с Абдуллаевыми, безлицыми и жёлтыми от стыда и недоумения.

К Марату подошёл его отец и хрипло предложил:

– Тут такая ситуация, слушай. Нам в это дело лучше не лезть. Сторона невесты рвёт сватовство… Лучше уйдём.

– Все расходятся?

– Твоя мать, может, и остаётся, но это её дело. Мужчинам не стоит в эти сплетни вникать.

Музыка продолжала греметь, гости гудели пчелиным роем, сбивались вокруг хозяев лопнувшего праздника, прислушивались к горячо разъяснявшему что-то молодому Абдуллаеву. Его невеста всё ещё не выходила из туалета. Марат решил уйти вместе с отцом.

Когда они спускались с крыльца, переговариваясь вполголоса с такими же смирно ретирующимися гостями, Марата догнал возбуждённый Шах:

– Уходишь? Ладно, драки всё равно не будет. Наши ослы упустили всю команду.

– Какую команду?

– Ну братьев той беременной дуры. И мамаша – старуха с грязным ртом – тоже как провалилась.

– Что, брак теперь расстроится?

– Сто пудов. Хотя кто знает… Слушай, я же тебе чего хотел сказать. У тебя с этой Патей как?

– С которой ты меня познакомил? Хорошая девушка, естественная, а что?

– Да она с борцухой встречается.

– Каким ещё борцухой?

– Тимуром, который из молодёжного комитета. Он сам мне сказал. Так что смотри.

– Если бы встречалась, номер бы свой не дала.

– А она что, сразу номер дала? – Шах свистнул. – Ты с ней осторожнее. У неё брат на какой-то левой женился. Сначала жил с ней, а потом женился. Подкаблучник. И эта Патя тоже… с дурой Аидой дружит.

– Эта не та Аида, которая по тебе сохла?

– Ещё как та. И ещё у них подружка Амишка. Только школу окончила, а уже весь посёлок знал, с кем она гуляет. Такой, на солидняках, из города. Без сватовства, без ничего приезжал, букеты возил…

– И чего?

– И чего! На постель эту Амишку уломал и бросил, пацаны говорят. Такие ха-ха. Она сначала не соглашалась, а он просит: «Ну давай на полшишечки». Ха-ха, чтобы ничего не задеть. И тогда…

– Всё, Шах, пошёл я домой работать, – устало отмахнулся Марат, начиная прощаться и с Шахом, и с переминавшимися неподалёку мужчинами за руку. Отец его уже ушёл вперёд, а гости продолжали вытекать из ресторанчика. Некоторые останавливались пошептаться, другие сворачивали за угол, третьи, не переглядываясь, садились в автомобили и уезжали.

Из бокового выхода, который шёл из кухни, выскочило несколько девушек, а за ними – Луизина племянница с пустыми глазками, обнимающая заплаканную, с грустно повисшими буклями абдуллаевскую невесту.

Когда Марат добрался до дома, оказалось, что не только отец, но и мать его опередила. Она бродила взад и вперёд по веранде, всё ещё в выходном платье и сверкающих на мочках фианитах, накаченная переживаниями, как колесо воздухом. Отец сидел над тетрадью и писал какой-то рабочий отчёт.

– Вай, вай, Марат, – повторяла мать, – что же теперь будет с Абдуллаевыми?

– Да ничего не будет, тебе зачем беспокоиться?

– Вы слышали, да? Вы слышали, какие проклятия пали им на голову? В такой день, в такой день… Ты же знаешь, из-за чего весь базар, Марат.

– Это их дело.

– Нет, это наше дело! Луизина племянница невесте Абдуллаева, бедной девочке, двоюродной сестрой приходится.

– Да не коснётся её проклятие, не бойся.

– Ты что, издеваешься? – остановилась мать. – Ты думаешь, это легко теперь с такой семьёй родниться? Невеста Абдуллаева, конечно, ни при чём, но история всё равно нехорошая. Её унизили, опозорили, прокляли перед всеми.

– Кто её унизил?

– Жених! Не делай вид, что не знаешь. От него же дочь той выступавшей ведьмы рожать собралась. Какая-то студенточка. Никто, оказывается, не знал, а тут всё вылезло. Если родниться…

– С кем родниться? Ты что, собралась невесту Абдуллаева за меня просить?

– Астауперулла, – опешила мать. – Невесту Абдуллаева какая мать попросит? У неё же всё семя теперь проклято. Я про Луизину племянницу говорю!

– А с чего ты решила, что мы сойдёмся?

– Как? – Мать упала на подвернувшийся стул. – Вы же так долго танцевали. Я думала…

– Мама, забудь про Луизину племянницу, не нужна она мне, понятно? – не сдержался Марат.

– Ты что на мать кричишь? – оторвался от писанины отец.

– Не кричу я, только не надо мне кого не надо навязывать.

И Марат стремительно удалился в комнату, к компьютеру. Ему нужно было связаться с московскими коллегами, узнать новости по делу правозащитницы, изучить документы, но в голове крутилось предупреждение Шаха. Патя встречается с каким-то трескучим Тимуром. Невозможно… Она слишком для него умна.

Потом озарила ещё одна мысль: конечно, Шах злословит про Патю, потому что не хочет, чтобы кого-то предпочли его кузине – Сабрине Шаховой.

Но, подумавши, Марат тут же сам себя опроверг: «Да нет, он же сам называл Сабрину драконом».

Тогда рука сама потянулась к телефону, чтобы набрать Патю, но замерла на полпути: «Прошёл только день, звонить слишком рано. Подумает ещё, что мне сильно надо».

И Марат перевёл внимание на экран компьютера, чтобы на время забыть о Пате.

А Луизина племянница, проводив горюющую невесту Абдуллаева домой и отправив умываться в ванную, осталась в прихожей одна, улыбнулась висящему на стене длинному, в золочёной оправе зеркалу, задвигала, закрутила гибкими плечами и запела тихонечко популярную песенку, слышанную вчера на концерте в честь Халилбека:

 
Ты мой свет, ты мой луч,
Ты горяч и могуч!
Тутуту, тататарам…
 

Ещё перед катастрофой тётя успела намекнуть, что танцевавший с ней парень со жгучим взглядом ищет невесту. Звали его Марат. Он так проникновенно смотрел! Когда они с девочками уходили из ресторана с чёрного хода, он опять попался на пути и снова пронзил её взглядом. Конечно же, влюбился! Влюбился, влюбился! А его мама, Хадижа… Она всегда так приветлива, так внимательна. Значит, скоро что-то случится. Что-то чудесное, волшебное…

Луизина племянница задумалась о приготовлениях к собственной свадьбе. Конечно, их будет две. Первая, «невестина», где соберутся только её родственники и родители и куда пожалует Марат с дружками. А вторая, на следующий день – более пышная, «жениховская». Туда «невестиной стороне» путь заказан, будут только сёстры, подружки да пара мужчин-делегатов. Платье на первый день – золотое, с корсетом, и сверкающие камни в волосах. А на второй – белоснежное с серебряным поясом, длинная фата, как в том журнале… Надо бы обязательно сделать биотату хной и химзавивку ресниц. Подкатить на кабриолете. И пусть у жениха будут запонки. Она концы отдаст, если папа не наймёт лучшего фотографа и не пригласит танцевальный ансамбль в кожаных чувяках. Лишь только она вплывёт в нарядный зал, а за ней двухметровый шлейф, – все ахнут! На высокую причёску в стиле барокко (не забыть записаться в салон) полетят купюры…

Дверь в ванную хлопнула. Луизина племянница оборвала свои мечтания, напустила сочувствующий вид и приготовилась утешать умывшуюся невесту Абдуллаева и дальше. Но та уже не плакала и не сокрушалась, а молча подошла к окну, под которым нервно ревела заблудившаяся корова, и шумно вздохнула:

– Ну и ладно. Ещё лучше.

– Лучше, лучше, – эхом подхватила Луизина племянница.

– Ум-бу-у-у-у! – согласилась с ними невидимая корова.