Текст книги "Камень Юноны"

Автор книги: Алина Егорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Ключевые алгоритмы она помнила, и это значительно облегчало работу. Весь день за компьютером с перерывами на кофе с сыром. К четырем утра основная часть программы была готова. Но все равно, к завтрашнему, вернее, уже к сегодняшнему совещанию представить результат Олеся не могла. На это она и не рассчитывала. Оставалось надеяться, что начальник убьет ее не сразу – даст возможность завершить работу.

Совещание тянулось монотонно. Без всякого интереса Агеев задавал вопросы по вечным проектам, начало которых давно все забыли, а о завершении никто не загадывал. Ему отвечали также скучно и вяло, равнодушно глядя в бумаги.

Наконец, Сырникова дождалась своего часа.

– Что у нас по «Приморскому»? – Егор вопросительно посмотрел на Олесю.

– Мы с заказчиком договорились на завтра.

– На сколько мне известно, в договоре стоит сегодняшняя дата. По какой причине был перенесен срок?

– Дело в том, что мне потребовался еще один день для работы над программой.

– Что же, понятно.

Сырникова заметила, как изменился голос шефа. Еще бы: поставить под угрозу его проект.

– Олеся, прошу вас зайти ко мне, – прозвучало у нее над ухом, когда все стали расходиться.

Она вздрогнула от неожиданности. Не было никаких сомнений в том, что сегодняшнее выступление не сойдет ей с рук, но все равно холодный голос Егора застал ее врасплох.

Сырникова остановилась в дверях, желая пропустить шефа в перед, дабы проследовать за ним, но Егор тоже остановился – он предпочитал, чтобы дама шла первой. Несколько метров до его кабинета Олеся чувствовала себя под конвоем. Она ощущала, как ее спину сверлит недовольный начальственный взгляд. Сырникову не пугало предстоящее разбирательство и вытекающие последствия – она никогда не трепетала перед руководством, но было неприятно выглядеть виноватой, когда вины вовсе не было. Эти минуты нужно было пережить, какие несправедливые обвинения не посыпались бы в ее адрес.

В кабинет Егора Олеся шагнула, словно самоубийца на карниз. Она застыла перед столом шефа, надеясь, что стоя беседа закончится быстрее, но номер не прошел.

– Есть хороший стул, присаживайтесь, – Егор сделал указательный жест, и сам, как обычно, откатился в кресле от края стола.

Следующие полторы минуты молчания давили неопределенностью. Раздражало намеренное оттягивание разговора. В том, что Егор нарочно не торопится ее пилить, Олеся не сомневалась. Она отвела взгляд в сторону – Сырникова вообще редко смотрела в лицо собеседнику, а Егору тем более.

– Значит, у вас личные обстоятельства? – наконец произнес он. – Работа мешает личной жизни?

Олеся молчала. Она решила ничего не говорить, чтобы не на дерзить. Впрочем, ее ответа и не требовалось – Егор прекрасно обходился монологом. Он что-то говорил своим невозмутимым голосом, и если не вникать в смысл его слов, можно было бы решить, что шеф мило щебечет. Олеся переключилась на свои мысли, чтобы не принимать выволочку близко к сердцу. До нее долетали только отдельные фразы.

– Прошу впредь свои проблемы решать без ущерба для компании, – строго сказал Егор, заканчивая монолог. Олеся почувствовала на себе его пристальный взгляд. «Усиливает эффект. Хочет, чтобы я осознала свою вину», – догадалась она. – «Не дождется!» – Она с вызовом посмотрела ему в глаза. Ей показалось, что по лицу начальника скользнула тень смущения. Это придало ей уверенности: она не спешила отводить взгляд. Олеся поймала себя на мысли, что никогда раньше не рассматривала его лица. Сейчас было для этого самое время. Глаза небольшие, но выразительные, на левой щеке тонкий шрам, губы средней величины с приподнятыми вверх уголками, что делало их привлекательными. Олеся нарочно продолжала бесцеремонно разглядывать шефа – пусть не думает, что это только его привилегия. Егор сдался первым. Он потянулся за ежедневником, и стал что-то записывать.

– Вы меня разочаровали, Олеся, – сказал он совсем мягко.

Розовый кот по-прежнему висел на лампе. Он подмигнул ей и самодовольно замурлыкал.

С «Приморским» кое-как обошлось. Усталая, ошалевшая от недосыпания, Олеся представила программу на следующий день после совещания. Егор, растрогавшись, предложил ей уйти домой пораньше. Его участие было приятным и неожиданным.

– Как тебе работа? Уже привыкла? – Рита зашла к подруге одолжить степлер и заодно поболтать.

– Нормально, – меланхолично ответила та, выключая компьютер.

– Как начальник, не обижает? – Ритка задала животрепещущий для себя вопрос, но кроме очередного «нормально», ничего не услышала.

– Что ты, заладила одно и тоже? Тебе с подругой трудно поговорить? Мне интересно знать подробности, устраивает ли тебя работа и Агеев?

– Работа чудная, шеф – ангел. Ритуля, извини, я очень устала. Сейчас пойду домой, отсыпаться, а завтра обязательно все расскажу.

– Домой?! Еще ведь только три часа.

– Я же говорю, Егор Александрович – ангел.

Сырникова подхватила сумку и ушла, оставив подругу в недоумении. Такой расклад Рите не понравился.

Скольких нервных клеток стоило ей залезть в компьютер подруги и удалить ее работу. Улучив момент, когда опустеет комната программистов, озираясь по сторонам, дрожащими пальцами Рита шарила по дискам. Где хранится информация, она знала – Олеся не раз при ней открывала папку со своей недописанной программой. Несколько секунд, в течение которых Рита уничтожала файлы, показались ей бесконечными. Она очень боялась, что кто-нибудь застанет ее за этим занятием. Сначала никто ничего дурного не заподозрит, но когда Сырникова обнаружит следы вторжения, ее причастность станет очевидной. Рите повезло: от страха удалось сработать чисто. Она так старательно удалила файлы, что восстановить их стало невозможно.

* * *

Вера. Париж

Жизнь снова швырнула Веру лицом об асфальт, на этот раз о вымытую чистящим гелем набережную Сены. Но сломать ее бешенную целеустремленность было не под силу никому, даже циничной судьбе. Устроившись в какой-то ночлежке для бездомных, Вера принялась обдумывать очередной план достижения всего и сразу. План включал в себя два основных этапа: первый – выкарабкаться из теперешнего жуткого положения, и второй – найти и женить на себе миллионера. О втором Вера пока не думала, она предпочитала решать задачи поочередно.

Долго ломать голову она не стала, выбрала проверенный и надежный способ заработать на первое время. К счастью, с гардеробом и косметикой дела обстояли гораздо лучше, чем в Турции. Были бы в ночлежке горячая вода и шампунь, тогда все стало бы совсем замечательно – с ухоженными волосами совершенно другой товарный вид.

В первый же рабочий день Веру ждало разочарование: в Париже полно турков. Она с тоской ощутила, что не было никакого авиа перелета, шикарный отель ей приснился, и по-прежнему продолжается турецкий кошмар. Снова все повторялось: немытые наглые пижоны, грязные кабаки и унизительно ничтожные заработки. К туркам теперь добавились негры – все ее клиенты, другие на принцессу в изгнании не смотрели. Конечно, было обидно и не справедливо отдавать себя, свою красоту и молодость этим грубым животным, но Вера понимала, что иного выхода сейчас нет. Все закончится, все очень скоро закончится и ей обязательно улыбнется удача, которая останется с ней на всегда.

Вечер выдался тяжелым и тягучим, ночь – еще паршивее. Измученная, она притащилась в первый попавшийся бар, чтобы прийти в себя за кружкой пива. Обводя зал покрасневшими от усталости глазами, Вера заметила невысокого крепкого мужчину, чуть за тридцать. С виду он был не ее уровня, как минимум, на порядок выше. Такие ею брезговали.

– Угостите даму сигаретой, – сказала она по привычке, ни на что не рассчитывая. Это уже стало рефлексом – предлагаться любому.

– Ну и козел! – выругалась она по-русски, когда несостоявшийся клиент почти исчез за колонной.

Он неожиданно остановился и обернулся: из-под пепельной челки на него смотрели печальные светло-голубые глаза. Взгляд откровенный, нахальный и в то же время беззащитный.

К этой еще молодой, но потрепанной жизнью женщине он вдруг почувствовал жалость. Дешевая, яркая одежда и развязное поведение дамы безошибочно кричали о ее профессиональной принадлежности. Виктор всегда пренебрегал шлюхами, но сейчас неожиданно для себя с ней заговорил.

– Меня еще ни разу не называли «козлом». Мадам, это звучит довольно грубо.

– Ого! Да ты из наших. – Вера искренне удивилась – Виктор довольно сносно говорил по-русски, хотя акцент у него был очень сильным. Она мгновенно оглядела мужчину от стильной прически, до носков дорогих туфель. На свой искушенный взгляд она с точностью до десятков евро оценила всю упаковку визави: костюм, часы, галстук, маникюр – вышло на уровне служащего среднего звена.

– Программист? – предположила она.

– Что, так похож? – Виктор решил не говорить о том, что он прислуга.

– Все программисты из рашки валят. Но ты на эмигранта не смахиваешь – слишком ухоженный. Наши напялят дорогой прикид, обувь, аксессуары за бешенные бабосы купят, а ногти подстричь, как полагается и удалить из ноздрей волосы не считают нужным, поэтому их за километр в любой стране видно.

– Мадам, вы – тонкий психолог, – польстил Виктор, думая о том, что он не так уж и кривит душой – все путаны в какой-то мере психологи.

Вера заулыбалась желтоватыми зубами – комплимент ей особенно понравился.

– Все вы халявщики, – капризно пожаловалась Вера, проснувшись в чистой постели Виктора.

– Если тебя что-то не устраивает, задерживать не стану. Не думаю, что между моей, не богатой квартирой и социальным приютом, ты выберешь последний.

Вера умолкла – Виктор был прав. Она сразу сменила модель поведения: ее любимая роль избалованной девочки для общения с Виктором не годилась. Циники сразу чувствуют фальшь, с ними надо быть настоящей, иначе, будешь выглядеть глупой, и то, в лучшем случае. С другой стороны, это и хорошо, наконец-то можно перестать примерять на себя различные маски в угоду клиенту: от слащавой куклы до тигрицы. С постоянными спектаклями Вера уже забыла, какая она на самом деле.

– Что же, тогда давай договоримся…

– Смотрите на нее, она еще выдвигает условия. Запомни, детка, ты – никто, и звать тебя – никак. Разгневаешь меня, пойдешь отсюда, как миленькая в свой питомник. Что ты из себя представляешь, ворона пластилиновая? У тебя есть образование? А может, папа – банкир, нет? А, ты, наверно, мисс Вселенная. Тоже нет? Так на что же ты рассчитываешь, чучело? Весь твой капитал – это средненькая внешность и возраст. Второе, в вашей профессии, твоим достоинством не назовешь. Двадцать восемь лет. Да ты уже пенсионерка!

– Мне двадцать пять, – зло назвала она свой истинный возраст.

– А выглядишь на тридцатник.

Какой он все-таки хам! Как противно все это слушать, и от того, что Виктор во многом прав, делалось еще противней. И образования у нее никакого, и делать она, по большому счету, ничего не умеет, кроме того, чем в последнее время приходится заниматься. В видеоконференциях Вера всем врала, что ей девятнадцать лет – все три года, что она работала на сайте «Клубничка», ее возраст не менялся. При встречах в живую все-таки приходилось накинуть себе пару годков – Вера кокетливо сообщала, что ей двадцать один. Причем она сама в это начинала верить. Ну, не двадцать один. Во всяком случае, не больше двадцати трех. А этот его тридцатьник прозвучал, словно приговор. Вера замечала на своем лице мелкие морщинки, кожа перестала сиять, как раньше, но ведь это не возрастные изменения, а следы тяжелой и беспорядочной жизни. Они пройдут, стоит только поменять окружающие условия и посетить спа-салон.

Вера ничего не ответила, лишь зыркнула на демагога недобрым взглядом. Обиду пришлось проглотить.

Как ни странно, Виктор больше Вере не хамил. Одного раза оказалось достаточно, чтобы та усвоила, где ее место. Вера вела себя примерно и не лезла на рожон. Конура на улице Де Лаборде в придачу с ее хозяином отнюдь не была ее мечтой, но в качестве перевалочного пункта вполне устраивала. К тому же, отпала необходимость продавать себя в дешевых кабаках ради еды. Надо отдать должное Виктору – на продуктах он не экономил и позволял Вере питаться со своего стола. Со временем любовники стали почти друзьями. Они прекрасно чувствовали и понимали друг друга, и друг другу же не доверяли.

Однажды Виктор сказал Вере: – Тебе пора выходить на работу. Хватит на моей шее висеть.

Сказал, как отрезал – его слова обсуждению не подлежали.

Против ее ожидания, Вера в борделе не оказалась. Виктор ее устроил в очень даже приличное место. Это был особняк на окраине города богатый и престижный, такой, какой жил в ее грезах.

– Хозяин холостой? – поинтересовалась Вера.

– И думать забудь, иначе вылетишь со свистом.

Владелец особняка, действительно, оказался холостяком, вернее, вдовцом. Статный, солидный, преклонный. Иван Арсентьевич помнил свое происхождение и любил окружать себя всем русским, поэтому прислуга у него могла быть только русская. Виктора он держал в помощниках исключительно из-за его славянских корней. Малый с блуждающими глазами сначала старику не понравился – как Виктор не старался выглядеть достойно, в его манерах проскальзывало дурное воспитание, а это Иван Арсентьевич очень не любил. Но Виктор хорошо говорил по-русски, что сыграло в его пользу.

Вера пришлась ко двору. Она не промахнулась с выбором роли – милая улыбчивая простушка, ко всему прочему, ловко справлялась с несложными обязанностями горничной. Вечерами Вера развлекала старика рассказами, преимущественно, о жизни в России – все, как тому нравилось.

Все-таки, Вера не могла изменить себе: в ее планах значилось стать, не больше не меньше, хозяйкой этого шикарного дома. Сценарий стандартный: выйти замуж, затем овдоветь. Она считала, что так долго, как Иван Арсентьевич не живут – старик задержался на этом свете только для того, чтобы жениться на ней. Почему-то охмурять будущего мужа у Веры не получалось. Она злилась на себя из-за непонятно откуда берущегося оцепенения, в то время, когда действовать сам бог велел. Из всего арсенала прожженной соблазнительницы Вере давалось лишь скромное кокетство в сочетании с фривольными нарядами. Но ни того ни другого объект словно не замечал. Своим равнодушием Иван Арсентьевич едва не довел Веру до комплекса неполноценности.

«Но почему?!», – спрашивала себя Вера. – «Чем я ему не хороша? Не в его летах пренебрегать молодыми привлекательными женщинами. Либо он полный кретин, либо сволочь», – сделала она вывод.

Потом Вера не раз поблагодарила судьбу за то, что старик не проявил к ней ни малейшего внимания. На ее извилистом пути к роскоши, похоже, появился нужный ей человек. Молодой, привлекательный, перспективный и неженатый. Анатоль приходился хозяину особняка внуком и был единственным наследником его имущества.

Вера переориентировала свое внимание на более интересный объект. Ее предприятие имело успех: молодой человек довольно быстро увлекся хорошеньким, по-детски наивным созданием.

* * *

Спустя годы, наконец, обретя не бог весть какое постоянное пристанище на окраине Парижа, Катерина-Юнона часто вспоминала ушедшее беспокойное время, выпавшее на ее молодость. Вырвавшись с Ванечкой из страны Советов, она спасла тем самым себе и ему жизнь. Позади остались страх и ожидание неизбежного ареста, так знакомые Полине. В этом кухарка – Катя повторила судьбу своей подруги дворянского происхождения. Только Полина опустила руки, не верила, что может противостоять обстоятельствам. Катерина, боец по натуре, привыкла идти до конца. Она сделала все, что могла и не могла – всеми силами цеплялась за жизнь, и выторговала у смерти отсрочку для себя и для ребенка. Они скитались сначала в Польше, затем в Чехии, примкнув к группе советских эмигрантов. Их было пятеро: преподаватель химии Марк Зильберман с супругой Рахиль, жена расстрелянного белогвардейца Алевтина и сестры – студентки, сбежавшие прямо с институтских занятий, спасаясь от ареста. Жили впроголодь в какой-то трущобе. Из всех самая неприхотливая и привычная к походным условиям, Катерина чувствовала тяготы отвратительного быта, что уж было говорить об остальных. У Рахиль обострилась астма и через год она умерла. Больше всего Катя боялась за Ванечку, но мальчишка оказался крепким и вопреки ужасным условиям почти не болел. Так он и вырос, кочуя по баракам чужих стран, впитывая их нравы и языки. Ваня Роллер почти не говорил по-русски, зато знал чешский, польский, немного немецкий и лучше всего французский, потому, как во Франции жил с десяти лет. Он во всем помогал Катерине, которую считал матерью, хотя та не скрывала его происхождения. Катя хотела, чтобы Иван знал, кто его родители, и очень сокрушалась, что мальчик не носит фамилию Ипатовых. Впрочем, Иван по этому поводу ничуть не переживал: единственным воспоминанием, связанным с родителями была фольга от конфеты, что отец подарил на рождество. Ни отца, ни конфету он не запомнил, а вот фольга почему-то врезалась в память. Существовала еще одна связь между ним и Ипатовыми. Какая именно, Катерина не называла, но постоянно говорила о ней в будущем времени: «Придет время – узнаешь», – обещала она.

* * *

Париж

День выдался паршивым хотя бы уже потому, что начался с беспросветной пробки на авеню Георга Пятого. Вопреки предчувствию, Анатоль выбрал самый короткий и неудачный маршрут. Он нервно курил, безнадежно глядя на бампер стоящего впереди «Ситроена». До совещания, проводимого топ – менеджером месье Кабьером, оставалось полторы минуты.

Только спустя два часа Анатолю удалось переступить порог офиса. Это произошло как раз в тот момент, когда его дисциплинированные коллеги покидали зал переговоров. Он добрался до своего рабочего места, хотя это было лишним – мог бы сразу направляться в кабинет шефа.

– К сожалению, я вынужден констатировать, что вы, месье Роллер, злостно пренебрегаете корпоративными правилами. Ваши опоздания, ставшие закономерностью, я не могу расценивать иначе, как вызов установленному порядку.

Тихий с хрипотцой голос Кабьера не предвещал ничего хорошего. Анатоль, привыкший к нагоняям, был морально готов к любым мерам в отношении себя, вплоть до увольнения. «Искать другую работу было бы некстати, но переживаемо», – думал Анатоль, глядя в сторону. Но увольнения не последовало. Прочитав нотацию, топ-менеджер сменил тон и перешел к делу.

– Не смотря на все, вам дается последний шанс. Как вы знаете, в связи с расширением нашего рынка, мы собираемся представить свои услуги на выставке, которая будет проходить в России. Я хочу, чтобы этим делом занялись вы, месье Роллер.

При слове «Россия» Анатоля передернуло: про выставку было известно давно, и никто не хотел связываться с русскими. Все гадали: кому не повезет, кого назначат ее курировать. Анатоль своим опозданием помог начальству сделать выбор.

– К тому же, вы владеете русским языком, и вам будет легко договориться с нашими партнерами. Насколько мне известно, у вас русские корни, не так ли? – Кабьер выразительно посмотрел на Анатоля. Во взгляде шефа Анатоль прочел ехидство.

Как только Иван Арсентьевич узнал, что его внук собирается лететь в Россию, он просветлел лицом, глаза засияли, голос стал бодрее. Старик накупил гору русских газет и журналов, то и дело расспрашивал Анатоля о предстоящей поездке, снабдил его путеводителями по Санкт– Петербургу и Москве. Карта Северной столицы Анатолю пригодилась потому, как ехал он именно в этот город, но вот зачем ему Москва? Если бы дед раздобыл атласы других российских городов, он их тоже непременно бы ему всучил.

Анатоля спасало то, что он жил отдельно, иначе дед совсем замучил бы его рассказами о России. Ивана Арсентьевича угораздило родиться в этом странном и непонятном Анатолю государстве, когда оно переживало наиболее тяжелые для себя времена. Хоть Иван покинул родину в младенческом возрасте и больше ни разу туда не приезжал, Россию он вспоминать любил. Это по его настоянию Анатолю в детстве пришлось выучить русский язык. С тех пор Иван Арсентьевич разговаривал с внуком исключительно на русском.

Накануне отлета Анатоль не имел права не навестить деда. Иван Арсентьевич выглядел особенно торжественно и слегка взволнованно. После роскошного ужина, как водится, в русском стиле, Иван Арсентьевич пригласил внука в свой кабинет для разговора. Как догадался Анатоль, это и было то, ради чего дед так настойчиво просил его сегодня заехать.

– Толя, ты знаешь, что наши предки из России, – начал Иван Арсентьевич, удобно усевшись в свое любимое кресло перед камином.

«Забудешь тут, как же», – хотел сказать Анатоль, но благоразумно промолчал.

– Мы обязаны помнить свое происхождение. Тебе известно, кто твой прадед? Он был великим человеком. Для Ипатовых честь была не пустым звуком. Мои родители Арсентий и Полинушка погибли…

Анатоль глубоко вздохнул, готовясь в тысячный раз выслушивать подробный рассказ о тяжелой жизни своих предков. «Святая Мария! За что мне все это?!» На этот раз повествование драмы семьи Ипатовых закончилось не так, как обычно.

– Ты меня слушаешь, Толик? – строго спросил Иван Арсентьевич, старательно борющегося со сном внука.

– С огромным вниманием. Ты как всегда рассказываешь очень интересно и увлекательно.

– Так ты выполнишь мою просьбу?

– Ну, конечно! Какой разговор! – заверил он, соображая, как поделикатнее переспросить, о чем шла речь. – Понимаешь, у меня по работе много дел, боюсь, замотаюсь. Ты запиши мне детали, чтобы из головы не вылетело.

– Ты меня поражаешь, Анатолий! Как можно так беспечно относиться к семейным ценностям?! И это я слышу от потомка Ипатовых, – дед сделал расстроенное лицо и выдержал театральную паузу. – Это для нас дело чести, и если бы не годы, я бы сам отправился в Россию.

* * *

Командировка образовалась очень не во время, и, как водится, неожиданно. К внезапности Олеся привыкла – с Агеевым иначе быть не могло. Егор позвонил ей в конце дня и сообщил, что завтра она летит в Нижний Новгород. Объяснять цель командировки он, конечно же, счел излишним. Сырникова не пошла к начальнику за разъяснениями – прошлого раза хватило. Пришлось распрощаться с планами на неделю, отчего настроение слегка испортилось.

На следующий день ее ждал очередной сюрприз: Агеев летел вместе с ней. Это значило, три дня провести под его чутким руководством. Если в офисе внимание Егора рассеивалось на весь отдел, то теперь оно будет сконцентрировано на ней одной. Больше всего Олеся беспокоилась, что Егор станет давать ей ценные указания. Самое скверное в этой ситуации было то, что Агееву не возразишь, придется молча слушать его советы, или хотя бы делать вид, что преисполнена вниманием. Оставалась крохотная надежда, что по приезде на место, их пути разойдутся: начальник отправится по своим начальственным делам, которые ее, рядовую сотрудницу, не касаются, а она пойдет по своим, и будет заниматься ими без надзора и в свое удовольствие.

Но все вышло не так, как ей представлялось. Егор не собирался работать обособленно. Этот факт Олесю расстроил – все-таки придется терпеть его распоряжения. Но вопреки ожиданиям, начальник занудствовать не стал и повел себя несколько иначе. Она привыкла к совершенно другому поведению начальства. В «Ламиноре» четко делились функции: шеф – руководит, она выполняет указания.

На совещание к заказчику они пошли вместе. Обычно, руководители не брали с собой на такие мероприятия подчиненных, предпочитали уединяться с равными по должности. Поэтому приглашение Егора поучаствовать в обсуждении технического задания Олесю слегка удивило. Поведение шефа настораживало: он не давал поручений и не оценивал ее действий, одобрительно улыбаясь или выразительно хмурясь. Агеев ее окончательно обескуражил, когда собственноручно принялся устанавливать программу. Так они и работали на пару: Егор разворачивал программные продукты, Олеся их адаптировала под нужды клиента. Способность начальника выполнять какую-либо работу, кроме административной, заставила посмотреть на него другими глазами. Перед ней стоял обычный человек, совершенно безвредный, приятный и обаятельный, замученный собственной должностью и амбициями. Олеся подумала, что они могли бы стать друзьями, если бы не его фанатизм к соблюдению субординаций.

Вернувшись в Питер, Сырникова пересмотрела свое отношение к начальнику. Недоверие к Егору исчезло, а с ним и напряжение, появлявшееся всякий раз, когда Олесе приходилось с ним общаться. Она больше не ждала от него подвоха, к которому приучил ее предыдущий шеф. Аллергия на начальство в лице Агеева прошла, сменившись симпатией. Олеся и не пыталась ее скрыть: зачем прятать доброе отношение к человеку – оно никому не повредит. Почему-то многие считают излишним проявлять свое расположение, в то время, как негатив демонстрировать не стесняются. Олеся улыбалась при встрече с Агеевым, и он стал улыбаться в ответ.

Идиллия не осталась не замеченной женской частью коллектива, и, как следовало ожидать, была истолкована превратно. Теперь дамы с удовольствием наблюдали за «сладкой парочкой», в запой обсуждали отношения между Агеевым и Сырниковой, каждый раз приписывая им новые подробности. Почву для сплетен дала их совместная поездка в Нижний Новгород. Олесино сияющее лицо при виде шефа, превратило догадки в утверждение: бесспорно, служебный роман. Жизнь в кулуарах «Парадиза» закипела: она стала интересной и насыщенной. Только герои новостей ни о чем не догадывались – с их появлением кривотолки тактично умолкали.

Рита верить слухам не хотела, но не верить было трудно, особенно когда ревность блокировала способность трезво мыслить. Она ходила сама не своя, и старалась не смотреть на Олесю. Рита не хотела видеть, как подруга светится от радости – от этого ей сделалось бы еще хуже. Немного помогал шоколад с ромовой начинкой. В последнее время Рита его поедала в большом количестве, махнув рукой на талию. Какая тут фигура, при таком стрессе?

Однажды Сырникова в разговоре с Егором невзначай сказала:

– Мне нравится ваш кот.

Они сидели в его кабинете, и Олеся, как всегда, смотрела на плюшевую игрушку.

– И мне он нравится. Его подарила одна подружка.

– Имиджевый котик. Отдайте его мне.

Егор, наверно, не ожидал такого нахальства. Олеся и сама от себя ничего подобного не ожидала. Это шоколад с ромом придал ей смелости – сегодня подруги вместе обедали, и Рита угостила ее своим антидепрессантом.

– Люблю котов – они своенравные и независимые.

– Самое совершенное создание природы, воплощение изящества и элегантности. Так что, отдадите? – продолжала клянчить Олеся, особо не рассчитывая на щедрость Егора.

Не дождавшись великодушного жеста, она направилась к выходу.

– Я подумаю, – сказал он вдогонку.

Через неделю плюшевый кот поселился у Олеси на подоконнике. После санобработки, его шубка преобразилась: стала пушистой и поменяла оттенок – с грязно-розового на нежный цвет опала. Неудивительно, что никто не узнавал любимую игрушку шефа. Никто, кроме Ритки, и, само собой, Яны.

Рита сразу его заметила, когда зашла к Олесе за скрепками. С пол минуты, словно под гипнозом, она стояла, не отрывая взгляда от плюшевого создания.

– Егор Александрович подарил, – прокомментировала Олеся и рассмеялась – не заметить Риткиного удивления было не возможно.

– За какие заслуги и почему именно тебе? – Катасонову начинало выводить из себя веселое настроение подруги.

– Наверное, за хорошую работу, – лукаво улыбнулась она.

Рита намек Сырниковой поняла – что уж тут не понять? То, что у Олеси все так хорошо складывается с Егором, и ее веселье, когда у нее, у Риты, на душе мрак, выглядело свинством. Это она должна быть рядом с Агеевым, а не Олеся. Все ее мечты, связанные с Егором, воплощались, но только без нее. Агеев с Сырниковой о чем-то болтали, смеялись, секретничали, вместе куда-то уезжали в обед и часто уединялись. Когда он касался ее руки, Риту передергивало – смотреть на это было невыносимо. «Почему так происходит?», – стенала она в пустоту. – «Ведь это я люблю его, а не она!».

Агеев стал ее наваждением, душевной болезнью, фантазией. Чтобы совсем не сойти с ума от ревности, Катасонова придумала себе успокоение: у них все не серьезно – для Егора Олеся такое же развлечение, как и он для нее.

* * *

Узнав, что ее новый друг собирается в Петербург, Вера стала виться вокруг него лисой:

– Возьми меня с собой! Это же мой родной город. Я так давно не видела маму.

Анатолю было не сподручно брать с собой девушку – все-таки, он не развлекаться ехал, но аргумент насчет мамы, его тронул. Анатоль был сентиментален. К тому же, Вера не плохо знала город и могла послужить ему гидом.

– Хорошо, – согласился он, – Только увеселительную программу не обещаю – я еду работать.

В походах по Эрмитажам и Мариинским театрам Вера не нуждалась. Ей было важно не упустить выгодную партию. Их отношения с Анатолем еще не успели стать достаточно прочными, чтобы отпускать его одного. Сейчас любая продолжительная разлука могла перерасти в разрыв. А если учесть, куда едет милый, то пустить все на самотек было бы верхом глупости: в России пруд пруди охотниц до одиноких обеспеченных иностранцев – вмиг уведут ее Анатоля.

С Верой было легко. Не тепло и душевно, как бывает с близким человеком, а именно легко. Всегда веселая, энергичная, до умиления безалаберная и авантюрная Вера одним своим присутствием прогоняла скуку и хандру напрочь. С ураганом эмоций она врывалась в гостиничный номер, наполняя смехом и звонким голосом все пространство. С порога она возбужденно о чем-то щебетала, не замолкая ни на минуту, сбрасывала с ног туфли, снимала не по погоде легкий плащ и скрывалась в ванной комнате. Тут же раздавался громкий возглас и смех – Вера слишком сильно открывала кран и, как следствие, обрызгивалась. Она продолжала что-то рассказывать в ванной, но за шумом воды ее не было слышно. С намокшими волосами она появлялась в гостиной, таща за собой огромные пакеты с покупками: платьями, юбками, брюками, топами всевозможных цветов и фасонов. Все это вываливалось на кровать, и счастливая Вера начинала перебирать обновки. Ее глаза сияли, как у ребенка, получившего новую игрушку, и сама она из-за своей непосредственности напоминала маленькую девочку. Наблюдая за подругой, Анатоль невольно начинал себя чувствовать ответственным за нее, словно был ей отцом или старшим братом. Он не понимал, как эта беспечная, ветреная, зачастую фантастически наивная женщина смогла выпутаться из всех передряг, которые организовал ей ее неугомонный характер. Рядом с теми проблемами, которые пережила она, его собственные мельчали до бриллиантовой крошки, что сияла на подаренном Вере колечке. В свете ее опасных приключений, Анатолю становилось неприличным расстраиваться из-за неприятностей на работе или переживать по поводу помятого на стоянке бампера недавно приобретенного автомобиля. Вера кое-что рассказала ему о своей жизни – не все, конечно, и не совсем так, как было на самом деле. Она постаралась, на сколько это было возможно, выгородить себя в наиболее выгодном свете. И это ей удалось: сердобольный Анатоль увидел в подруге жертву обстоятельств и проникся к ней сочувствием.