Текст книги "Дар богов"

Автор книги: Алина Егорова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Судя по оживленной беседе женщин, бывшая соседка и портниха нашли общий язык.

Лишь бы Степанида ничего ей не рассказала про Зининых родителей, лишь бы она ей ничего не рассказала про родителей, лишь бы ничего не рассказала! Как заклинание твердила про себя эти слова девочка. До исступления, до дрожи она молила небеса исполнить эту маленькую, но очень важную для нее просьбу. Желание кататься с горки исчезло напрочь. Ей захотелось убежать куда-нибудь, где никого нет – ни злобной Степаниды, ни Димкиной матери, ни Димки, – никого.

Остаток каникул Зина прожила словно остаток всей жизни. Короткие январские дни таяли, как карамельки из новогоднего подарка. Всё самое вкусное – конфеты «Красный мак», «Белочка», «Кара-Кум», орехи и мандарины, и даже «Старт» – было уже съедено. В помятом бумажном пакете со снеговиком сиротливо болтались лишь «Раковые шейки», но и они за неимением других охотно шли в ход. Необходимость рано вставать и сама учеба Зину вовсе не тяготили – ее пугала встреча Степаниды с Димкиной матерью. Если бывшая соседка рассказала про ее родителей, тогда всё – это катастрофа!

* * *

Темным морозным утром Зина брела в школу. Это был первый школьный день после зимних каникул. По улицам сонные, отвыкшие от ранних подъемов, плелись дети. Как же она не любила такие первые после каникул дни! Приходишь в класс, будто бы заново вливаешься в коллектив, где про тебя уже всем все давно известно, и при этом все смотрят на тебя с повышенным вниманием, а внимания одноклассников к себе она не любила.

В этот раз Зине досталось еще на подступах к школе. По спине ее больно ударил твердый снежок. Следующий пролетел мимо, едва коснувшись головы. Девочка обернулась и заметила Темку. Одноклассник стоял нагнувшись и лепил третий снежок.

– Косой! – крикнула Зина, ускоряя шаг.

– Дура! – промазал он.

Зина подняла с асфальта его снежок и швырнула назад, угодив им точнехонько в лицо Темке, и скрылась за дверью вестибюля.

Темка вошел в класс злой, горя желанием отомстить. В классе уже собралась скучавшая от безделья компания хулиганов. Зина стала готовиться к уроку: доставала из школьной сумки тетрадь и учебник, укладывала в парту шапку и варежки, которые в гардеробе оставлять не рекомендовалось.

Темка, как шакал, подскочил к Зине, схватил ее шапку и отлетел на безопасное расстояние. Он демонстративно брезгливо, двумя пальцами, взял шапку за помпон и с криком «Сифа!» бросил ее товарищам. Началась игра. Шапка летала по классу, как теннисный мяч по корту, до тех пор пока не оторвался помпон. Ее бросили ей на парту по частям – помпон отдельно, шапку отдельно.

– Помпоны носит только малышня! – пояснили ей.

Нарядную, с оленями и снежинками, эту шапку Зине связала бабушка на Новый год. Ей стало очень обидно, надломленная психика опять не выдержала. Зина склонилась над партой, чтобы спрятать наворачивающиеся слезы.

– Сейчас заплачет!

– К бабусе побежит жаловаться.

– Папе расскажет. Вешайся, Темка! – посоветовали Коржину.

– У нее отца нет, а мать в тюрьме, за то что она его убила, – сообщил Димка.

– Да ладно тебе, Димас! Хоре свистеть.

– Кто свистит?! Я свищу?! У Соболевой мать отца убила! Моей мамке соседка Соболевых из их старого дома все рассказала. Она сама видела, как мать Зинки арестовывали – в наручниках по двору вели и в каталажку потом отправили!

– Ни фига себе! С кем мы учимся?! Постой, паровоз, не стучите колеса…

– Соболева – дочь убийцы. Убийца! Пойду-ка я отсюда подобру-поздорову, – Темка театрально сгреб с парты свои пожитки, изображая готовность пересесть.

– Убийца, убийца, – послышались шепотки.

Зина почувствовала, как ее шея и щеки окрашиваются в пурпурные цвета, внутри все похолодело, руки задрожали.

Она встала и выплыла из класса. Хотелось лететь стрелой, быстрее звука, доносившегося из-за спины шепота: «Убийца! Дочь убийцы!» – но ноги ее не слушались, они могли лишь апатично передвигаться.

– Соболева – убийца! Мелкий монстр! – хихикнул Тема.

– Заткнись ты уже, – шикнул на него посерьезневший Полтинников. Он понял, что перегнул палку.

– А чё? – обиженно чекнул Коржин.

– Ничё! – Лаконичный Димкин аргумент вкупе с жестким взглядом возымел действие – Темка больше вопросов не задавал. И вообще, все ребята прекратили шушукаться и обсуждать эту тему, словно ничего и не произошло.

Начался урок. Учительница обратила внимание на лежавшие на первой парте Зинины вещи только в самом конце занятия.

– А где Соболева? – спросила она.

– Не знаем. Была здесь и ушла.

– Заболела, наверное, – озвучили версию.

– В медпункт пошла?

– Да скорее всего, – сказал Димка.

– Тогда вы ее вещи ей передайте.

Девочки из свиты Милы Капраловой сложили в оставленную Зиной сумку ее учебник и тетрадь. Все думали, что Зина отсиживается в каком-нибудь крыле школы, этажом выше. Поплачет и придет на следующий урок. Но ни на следующий – биологию, – ни на алгебру, что стояла в расписании третьим уроком, Соболева не явилась.

Сумку ее принесли домой девочки из класса. Позвонили в дверь и передали вещи открывшей им Алевтине Наумовне. Зайти отказались.

На следующий день Зина в школу не пошла. Она, как обычно, встала в полседьмого, позавтракала, оделась, но, когда за бабушкой закрылась входная дверь, девочка сборы в школу прекратила. Она переоделась в домашнюю одежду и никуда не пошла. Вечером, когда Алевтина Наумовна вернулась с работы, Зина ни словом не обмолвилась о своем прогуле. На следующий день все повторилось, и на третий – тоже. Но бабушка о прогулах все же узнала. В четверг Алевтина Наумовна пришла с работы раньше обычного, сердитая и встревоженная.

– Зинаида, что происходит? Почему мне звонят из школы и говорят, что ты пропускаешь занятия? – начала она с порога. Женщина даже не стала разуваться – так и прошла на кухню с сумками и в уличной обуви, где, судя по звукам, находилась девочка.

Зина, которая в этот момент сливала воду с отваренной картошки, от неожиданности опрокинула кастрюлю. Она взвизгнула от боли, ее тонкая рука тут же покраснела.

Алевтина Наумовна вмиг прекратила читать нотации. Для нее сразу стало неважно, сколько уроков прогуляла ее внучка, это было мелочью по сравнению с ее здоровьем. Она бросилась к шкафчику с лекарствами, быстро нашла нужное средство и обработала поврежденную руку.

– Очень больно?

– Да, – закивала девочка со слезами на глазах.

– Что же ты так неосторожно?

Вопрос был риторическим. Алевтина Наумовна понимала, что сама виновата в случившемся – не смогла поговорить с ребенком спокойно, и вот, пожалуйста, результат – на руке волдыри.

– Сегодня мы уже в поликлинику не успеем, завтра с утра поедем. В школу не пойдешь.

Девочка улыбнулась едва заметной улыбкой. Вышло, как она и хотела – теперь можно официально не ходить на уроки.

Алевтина Наумовна собрала рассыпавшуюся в раковине картошку, закончила начатое внучкой приготовление ужина. Когда они с Зиной поели, Алевтина Наумовна, придав голосу как можно больше мягкости, спросила:

– Так почему ты все-таки не ходила в школу?

Зина ожидала этого вопроса. Она рассчитывала сказать, что заболела; знала, что бабушка ей не поверит, но ничего другого на ум не пришло.

– Я… я… – всхлипнула девочка. Горький комок подкатился к ее горлу, мешая говорить. – Переведи меня в другую школу! Я больше не могу туда ходить! Ну, пожалуйста, бабушка!

– Бедная моя девочка! Что же у тебя стряслось?

Что стряслось, Зина рассказать бабушке не могла. Если бы она заговорила про родителей, у нее бы сплошным потоком полились слезы. Она всегда плакала, когда вспоминала ту историю. А еще нужно было бы поведать о непростых отношениях с одноклассниками, о том, что ее постоянно дразнят и она в классе – изгой. А об этом говорить стыдно, потому что стыдно быть изгоем.

– Ничего, бабушка. Ничего не случилось. Но я больше не могу там учиться!

– Куда же я тебя переведу? – вздохнула Алевтина Наумовна. Она поняла, что откровенности от внучки не дождется.

– Куда-нибудь. Шестнадцатая школа рядом или двадцать вторая.

– Это же нужно с директором вопрос обсудить. А если там мест нет?

– Ну и что? Есть и другие школы в городе. Сходи туда, бабушка. Пожалуйста!

– Хорошо. Если уж тебе этого очень хочется.

– Спасибо, бабулечка! А когда?

– Может, через недельку выберусь. Мне же для этого с работы надо уйти.

– Так не скоро? – погрустнела девочка.

– Раз уж тебе так приспичило, можешь сама сходить в новую школу после уроков.

– Сама? А меня там будут слушать?

– А почему бы нет? Ты ребенок, а школы работают для детей. Директор просто обязан тебя выслушать.

Апрель. Санкт-Петербург

На небе пригорюнилась круглолицая луна в окружении тусклых городских звезд. Время – начало двенадцатого – самое подходящее для общения с сущностями потустороннего мира. Майя зажгла свечи, много свечей – электрический свет в таком деле не союзник, заварила кофе с имбирем – он всегда ей помогал прийти в нужное состояние, когда все мелкие бытовые мысли замолкали, оставляя место лишь приятным и высоким, как то: о поэзии или о любви, большой и вечной, о любви прекрасного принца. То, что у нее получилось материализовать желаемое с помощью письма, Майю вдохновляло. Пусть Иван и не красавец (все-таки белобрысые не в ее вкусе) и далеко не миллионер, а предприниматель средней руки и он ей даром не нужен – по говору ясно, что он приезжий, но, черт возьми, она же сама описала факт их знакомства! Пусть все совпало не в точности, но это – детали. Ну, промашка вышла – вместо респектабельного красавца материализовался какой-то замухрышка, совсем не того уровня, как ей хотелось, и ростом ниже ее на голову. Можно считать это тренировкой, а в следующий раз она непременно опишет свою встречу с олигархом.

Майя налила в чашку кофе, и красное, как кровь, вино в высокий бокал, разулась, распустила волосы, тряхнув ими перед зеркалом, как цыганка, достала с полки томик стихов Блейка – он тоже помогал ей настроиться на нужный лад – и уселась на широком подоконнике. Майя пила кофе и вино, отстраненно смотрела вниз, на мерцавшие огни города, и нараспев читала стихи. Они звучали как заклинание, вводя ее в транс. Майя произносила слова громко, хмелея и смеясь. Она всегда смеялась, когда была пьяна. Опустошив второй бокал, Майя ощутила негу во всем теле и необычайную легкость.

В таком состоянии у нее лучше всего получалось ворожить. Для этого она описывала в тетради то, что хотела получить. Выходила небольшая зарисовка о ней самой. Майя описывала себя в желаемой ею обстановке, ощущая это желаемое почти как реальность. Она закрывала глаза и чувствовала дуновение теплого ветерка на побережье, слышала шум прибоя, ощущала лучи ласкового мадагаскарского солнца на лице и теле, и в эти минуты на ее губах появлялась счастливая улыбка.

На этой неделе у нее пропала ее любимая тетрадь. На автозаправке, когда она отлучилась в кассу, из салона ее машины вытащили сумку. Бумажник она взяла с собой, а больше ничего ценного в сумке не было. Тетрадь, ключи, документы и косметика. Майя хотела заявить в полицию о краже, чтобы легче было восстановить документы, но не успела – вечером ей позвонили с заправки и сообщили, что в кустах нашли ее сумку. Все оказалось на месте, кроме тетради. «Наверное, воришка из любопытства взял почитать ее стихи», – пришла к выводу Майя. Другого объяснения для этой нелепой кражи она не нашла. «Хорошо хоть, готический альбом цел», – порадовалась Майя. Она его из дома выносила редко.

За неимением любимой тетради Майя решила ворожить посредством нового, привезенного ей кем-то из Парижа блокнота. А что, пусть ее суженый будет французом, озарила ее идея!

Она достала с полки нарядный блокнот с Эйфелевой башней и витиеватым автографом художника на обложке, удобно устроилась на полу, в окружении подушек, и начала выводить ровные строки на бумаге. Ей представился благородный французский олигарх – высокий, молодой, с офицерской выправкой, с манерами принца Уэльского. Они идут с ним под парусом по Бискайскому заливу. Закатное солнце золотит оранжевыми бликами тихую воду, ветер играет подолом ее платья и треплет мелко завитые кудри. На яхте они с олигархом вдвоем, и вокруг – никого, только гладь залива, солнце и ветер.

В материализации олигарха была одна загвоздка. В глубине души Майя не верила, что ее персона заинтересует столь завидного жениха. И все из-за ее трезвого взгляда на жизнь, будь он неладен! Да, она хороша собой, умна, обладает отменным вкусом, но ей уже тридцать два года. Разве олигарх станет разглядывать ее богатый внутренний мир, когда на нем гроздьями виснут юные девицы с модельной внешностью?

Скрепя сердце Майя пошла на компромисс с собственным самолюбием – она решила ворожить на мужчину с достатком немного ниже, чем у олигарха, но с привлекательной внешностью и хорошими манерами. В ее грезах ничто не изменилось, в них остались та же яхта, залив и чувственный француз, разве что не столь богатый, как изначально. Он говорил ей грассирующим баритоном французские слова любви. Майя не знала французского, но слова сами собой появлялись в ее голове.

Майя стала описывать свое видение и связанные с ним эмоции. Руки ее дрожали, она чувствовала азарт, как его ощущает охотник, увлеченный загоном зверя. Закончив писать, Майя перечитала написанное еще раз, представляя свою мечту. Она достала блюдце, положила в него исписанный лист и ритуально подпалила его с четырех сторон. Листок бумаги на глазах превращался в пепел, на котором проглядывали строки. Потом она подошла к окну и вытряхнула на улицу свои сожженные грезы. Ветер задул пепел в комнату, обсыпав им Майины волосы и лицо, частичка пепла попала в бокал. Майя сочла это символичным, налила в бокал еще вина, чтобы попробовать на вкус свои мечты. Пригубив вино, она вновь оказалась на яхте, в лучах оранжевого солнца, рядом с великолепным французом.

Раздался глухой, как из преисподней, стук в дверь, распугав ее сладкие видения.

Майя одним махом опустошила бокал и, громко хохоча, со свечой в руках пошла в прихожую. В глазок она никого не увидела – на лестничной площадке была темень – вырви глаз. Щелкнула выключателем, словно от ее действий за дверью стало бы светлее. Но свет не появился даже в квартире. «Электричество отключилось?» – догадалась Майя. Такое в их доме иногда случалось из-за перегрузки сети.

– Бегемотик? – спросила она.

Иван вроде собирался куда-то уехать, так он ей и сказал в последний вечер их встречи. Она знала, что это значит. Это значит, что они расстаются навсегда. Майя и не хотела, чтобы он остался, она лишь слегка погрустнела и немного жалела, что инициатива разрыва исходила не от нее и получалось, что бросают ее, а не она. Майя считала, что нужно прекращать отношения, лишенные привкуса вечности, на самом их пике, чтобы воспоминания от них остались только приятные.

Может, он передумал «уезжать» и решил продолжить эти встречи? «Что же, у нее будет возможность взять реванш», – с этими мыслями Майя открыла дверь.

Знакомый силуэт тихо проскользнул в прихожую и мягко закрыл за собой дверь.

– Спокойно, куколка, поговорить надо.

– О чем? – Майя старалась сохранять хладнокровие, уставившись на направленное на нее лезвие ножа.

– Об этой цацке, – он ткнул пальцем в брошь в виде солнца, приколотую к ее платью. – И без спектаклей, иначе вмиг порежу. Ты ведь знаешь, что я был на войне и мне все равно.

22 мая. Санкт-Петербург

Тяжела и неказиста полицейская служба, а если ты не высокого чина и работаешь дежурным в отделении, то служба эта тяжела и неказиста вдвойне. Народ целыми днями ходит туда-сюда, входные двери по мозгам – шварк-шварк, без перерыва. И каждый – с заявлением, и каждому – «должны», потому что все грамотные стали и право имеют! Леонида Крыжечкина угораздило родиться в понедельник, тринадцатого числа. А одна гадалка в его восемнадцать лет подлила масла в огонь – сообщила, что он родился под несчастливой звездой, говоря по-научному, под «черной дырой». Леонид привык к перманентной невезухе, и, когда кривая дорожка злодейки-судьбы привела его работать дежурным в отделение, он принял ее с христианским смирением. Но этого злодейке было мало, потому как досталось Крыжечкину наипаршивейшее отделение – ближайшее к Московскому вокзалу. Сюда приезжий люд валил толпами. Обокрали в поезде, облапошили на вокзале или в их родных Мутных Грязях, и они по старой русской традиции едут в большой город искать справедливости.

Встревоженная, скандального типа гражданка принадлежала именно к этой категории граждан, она вот уже битый час стояла в приемной и требовала принять у нее заявление. Голос у гражданки был зычным и низким, выговор северным, отчего он напоминал Леониду его армейского старшину, уроженца Заполярного круга. В такие моменты Крыжечкин жалел, что не родился глухим, ибо слушать все это было дольше невыносимо.

– Я вам еще раз говорю, что не могу принять ваше заявление, – теряя терпение, повторил он.

– Вы должны! Вы просто обязаны! Я буду жаловаться!

– Ваша дочь зарегистрирована в Карелии, там же она и пропала. Вот и идите с заявлением в местное УВД.

– Моя Марина пропала у вас, в Ленинграде!

– С чего вы это взяли? Вы ее здесь видели? С таким же успехом она могла пропасть в Вологде или в Нижнем Тагиле. Почему бы вам туда не обратиться?

– Изгаляетесь? Ну, изгаляйтесь, изгаляйтесь! Я к вашему начальству пойду! Где ваше начальство?

Начальство Крыжечкина в этот момент возвращалось из управы, где получило хорошую выволочку. Полковник, услышав, что его имя-звание упоминают всуе, подошел к окошку и вопросительно посмотрел на Леонида. Он сам распорядился, чтобы тот ограничил поток заявлений. Полковник нутром почуял, что эта дамочка настроена идти до конца, а это ему было совсем некстати.

– Да вот, у гражданки дочь пропала. Не в нашем регионе, – пояснил Крыжечкин.

– Как это – не в вашем?! Очень даже в вашем! Я буду жаловаться, – пригрозила дама.

– Не волнуйтесь вы так, – теплым голосом произнес полковник, – найдем мы вашу дочку. Я лично проконтролирую!

– Вот! Вот ее фотография, возьмите! И приметы запишите.

– Это не ко мне, оставьте все у дежурного, – кивнул полковник на Леонида, собираясь идти к себе.

– Да почему я должна разговаривать с дежурным? Этот черствый, циничный бюрократ и пальцем не пошевелит!

– Таковы правила, – развел руками полковник, однако задержался – как бы эта мадам не бросилась звонить в приемную к генералу, чей номер вывешен у них на стенде.

– Знаю я ваши правила, никто ничего делать не хочет! Вот я вашему руководству пожалуюсь, тогда узнаете!

– Здесь вы не правы. Пойдемте со мной, я вас провожу к нашему лучшему специалисту по сыскному делу. – Он ласково обнял ее за плечи и повел в глубь здания.

Лучшим специалистом оказался Кирилл Зверев, молоденький лейтенант – застенчивый и старательный, едва покинувший стены университета. При взгляде на него у женщины упало сердце – снова ее пытаются надуть!

– Да какой же он специалист… – произнесла она разочарованно, как у прилавка в бакалее, когда для нее взвешивали третьесортный товар.

– Уверяю вас, Кирилл Антонович – отличный специалист, настоящий ас своего дела.

Кирилл, которого крайне редко называли по отчеству и делали это преимущественно в неприятных случаях, напрягся.

– Вот, Кирилл Антонович, выслушайте гражданку и примите меры, – отдал распоряжение полковник и поспешил откланяться.

– Проходите, садитесь, – пригласил посетительницу лейтенант.

Женщина «приземлилась» на предложенный стул и только тогда поняла, как она устала. Она приехала утренним поездом и с той поры, как покинула вагон, ни разу не присела, а день уже клонился к вечеру. И даже не перекусила толком, разве что забежала в фастфуд, чтобы выпить чаю с взятым из дома пирогом.

– Может, чайку? – словно прочитал ее мысли Кирилл. Его учили, что в подобной ситуации это лучший способ наладить контакт.

– Давайте, – благодарно согласилась она. Лейтенант уже не казался ей абсолютно некомпетентным, как изначально.

Налив чаю в казенный граненый стакан и придвинув женщине остатки сливочного печенья, Кирилл перешел к делу:

– Что у вас случилось?

– Дочь пропала, – выдохнула она.

– Ваши имя, фамилия, место жительства?

– Ларина Варвара Степановна. Я из Выхина. Но вы, наверное, такого поселка не знаете. Это под Петрозаводском.

– Сколько вашей девочке лет?

– Какой девочке? – не поняла дама, обжигаясь чаем.

– Вашей. Которая пропала.

– Мариночке двадцать четыре. Двадцать пять в сентябре будет.

Теперь пришел в замешательство Кирилл. Девочка оказалась старше его самого, он-то думал, что речь идет о ребенке.

– Та-а-ак, – протянул Зверев, начиная понимать, что начальник его попросту бросил под танк. Он почесал лоб и выдал Лариной бумагу с ручкой. – Пишите.

– Так это… а чего писать?

– Пишите все, как было, с самого начала. Только подробно.

Дама взяла ручку, с минуту подумала, уставившись в чистый лист, и принялась писать. Сначала дело у нее шло туго, слова подбирались с трудом и в предложения не складывались, а потом понеслось. Зверев смотрел на кружево убористых строк, покрывавшее уже второй лист, и тихо грустил. Похоже, Ларина решила изложить историю жизни своей дочери с того момента, когда той перерезали пуповину. И он не ошибся! Когда наконец Варвара Степановна закончила и вручила ему свое произведение, первое, что он прочел, было: «Моя дочь, Марина Васильевна Ларина, родилась в селе Выхино Лоухинского района Петрозаводской области. В ясли она пошла с двух лет…» Лейтенант пробежал глазами по всему тексту и только в самом конце увидел нечто, относящееся к делу.

Марина Васильевна работала в школе учительницей. Никуда уезжать из родного Выхина не помышляла. Но в один прекрасный день Марина собрала сумку и двинула в Северную столицу. Якобы к жениху. Сначала звонила, говорила, что все у нее хорошо, живут они с Иваном вместе и что скоро свадьба. Когда именно, они пока не решили. Она устроилась в частную школу преподавателем литературы. И даже прислала матери денег. Адрес своего проживания Марина не давала, ссылаясь на то, что он временный, потому что они с Иваном вскоре переедут в новую квартиру. Звонки от дочери поступали все реже и реже, разговоры ее с матерью становились короче. И вот уже месяц прошел, а от дочери ни слуху ни духу. Материнское сердце беду почуяло сразу, когда на пороге их дома в Выхине появился Иван. Хорошо одетый, смазливый, чужой. Зачем он явился в их богом забытый поселок – непонятно. Сказал, что он художник и приехал на пейзажи. Да какие в их Выхине могут быть пейзажи?! Скудная северная растительность, грязь да туманы. На Маринку он глаз положил, это сразу было видно. Девка у нее, хоть и не вобла сушеная, на каких в больших городах нынче завелась мода, без загара и маникюра, и одета просто, но личиком удалась, ладная и с огоньком. С неделю они поженихались, все за лес ходили, чтобы не на виду быть. Больно быстро Иван уехал. Как поняла Варвара Степановна, получил он что хотел, подлец, и отчалил. Но Маринка ее тоже хороша! Даром что здоровая вымахала, а ума-разума не набралась.

Маринка давно в Выхино маялась, но не говорила, что хочет жить в городе. А чего говорить-то? И так понятно – что за жизнь девахе в поселке, где одни старики? Вот раньше их поселок был… Эх! А сейчас – одно название, а не поселок, из молодежи лишь непутевые остались, а путевые-то все по городам разъехались. А тут явился ухарь, голову Маринке задурил, вот она и сорвалась замуж. Да какое там замуж! Проходимец он, а не жених! «Что я, не видела, что ли?..» Но дочка-то взрослая уже, на привязи ее не удержишь, решила ехать – поехала. С ней на автобусе до Петрозаводска мать доехала, чтобы подольше рядом побыть, сама на поезд до Ленинграда Марину посадила. Она ручкой на прощание махнула, обещала звонить каждый день. Улыбается, а глаза грустные. Разве с такими глазами к женихам едут?

– Я же сама этому гастролеру комнату сдала, дура старая! Я же не знала, что он таким окажется. С виду приличный человек. Да и чего уж там, надеялась, с Маринкой у них все серьезно получится, а оно вон как вышло… Вы уж разыщите этого негодяя. Маринка моя хоть и неглупая, но наивная – как дитя, в сказки верит. Втянул он ее в какую-то авантюру. Я слышала, сейчас людей на органы продают. А если Марину туда продали? Или в рабство, на Восток! – запричитала женщина и хлюпнула носом, собираясь расплакаться.

Кириллу стало ее жаль. Скорее всего, дочь ее умотала на курорт и о матери думать забыла. За развлечениями время летит незаметно, к тому же по межгороду звонить дорого. Вот она и не звонит. А мать с ума сходит, уже панихиду, поди, по дочке заказала.

– Приметы негодяя у вас есть?

– А как же! Я его хорошо запомнила! Смазливенький такой, как я уже сказала, глаза светлые, глубоко посаженные, и от этого кажутся больше, чем на самом деле; нос прямой, острый, как у Буратино, но не длинный; губы бантиком, как у матрешки, рост невысокий, телосложение среднее. И мастер сладких речей. Как откроет рот, так заслушаешься! Он и пироги похвалит, и прическу, в занавесках выцветших и то красу разглядит, кружевную оборку отметит. А я это кружево сама десять лет тому назад связала, и мне его слова бальзамом на сердце ложились. Знаю, что льстит, стервец, а душа радуется. А еще – я его телефон знаю! – спохватилась Варвара Степановна и суетливо полезла в свою огромную дамскую сумку, долго в ней рылась, приговаривая: «Сейчас-сейчас», и наконец-таки выудила черный блокнот с потрепанными краями.

– Вот! Восемь, четыреста семнадцать… – продиктовала она длинный номер мобильного телефона.

Кирилл записал. Если этот Иван преступник, то, скорее всего, номер зарегистрирован на подставное лицо.

– Когда он у нас жил, мне как-то срочно позвонить понадобилось родственнице, на Урал. Она в больнице с почками лежала, но, слава богу, все обошлось. А у нас в поселке связь из рук вон плохо работает, в райцентр иной раз не дозвониться, не то что в Екатеринбург. Посетовала я вслух, что и не связаться с родней, не узнать, как здоровье, а Иван, как лиса, тут как тут. Возьмите, говорит, Варвара Степановна, мой телефон, звоните, куда вам надо. Мне неудобно было, все-таки дорого, особенно с мобильного, но он настоял на своем.

Когда Мариночка пропала, я вспомнила про тот случай. В райцентр специально приехала, с узла связи в Екатеринбург позвонила, думала, может, у родственников номер Ивана отобразился и они мне его скажут? Так и вышло. Они подумали, что это наш новый номер, и записали его. Я, конечно, Ивану звонила, и не раз. Но там всегда один и тот же ответ: номер не обслуживается.

– Это хорошо, по номеру мы его найдем, – пообещал лейтенант и смутился. Чертова работа! На ней без вранья не обойтись. Конечно же, искать он не станет – начальство ему не даст, ибо других, более серьезных, дел выше крыши.

– Найдите, только обязательно! – в глазах Лариной вспыхнул огонек надежды. – Ты мальчик умненький, хорошо учился, сразу видно. Я в школьной библиотеке всю жизнь проработала, так что знаю, что говорю. Вам и верить можно, не то что балбесу какому-нибудь.

Звереву стало еще неудобнее. Ему дают авансы, рассчитывают на него, а он…

– Тогда на сегодня все, – сообщил он, давая понять, что разговор завершен. Женщина неохотно поднялась с места, сгребла свою громоздкую сумку и направилась к выходу.

– Вы найдете Маринку, я вам верю, лейтенантик! – сказала она уже в дверях.