Текст книги "Мой любимый охотник (СИ)"
Автор книги: Алика Бауэр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
Глава 11
Я вытирала безмолвные слезы, которые продолжали катиться по моим щекам. Вот и всё. Комната погрузилась в тишину. Абсолютную. Даже звона не было. Тихо. Совершенно тихо. Сердца не бились и казалось, каждый боялся даже вздохнуть. Было страшно шевелиться, потому что постепенно осознание приходило ко всем.
– Они все погибли из-за меня, – прошептала я после напряженного молчания, которое повисло в комнате от моего рассказа.
– Ты не виновата… – начал Док.
И перед глазами стоит последний взгляд сестры на меня: такой обречённым и смирившейся. Мой храбрый маленький львёнок. Она, наверное, тоже, как и я старалась не кричать, чтобы еще больше не чувствовать боль друг друга.
– Не говори так! И не оправдывай, в этом нет смысла, – мой тяжелый вдох был, наверное, слышан на другом конце континента.
У меня не осталось сил ни плакать, ни думать, ни даже дышать. Я была вымотана.
– Видимо, сильно ударившись об землю при падении, это вызвало временную потерю памяти. А дальше вы сами знаете. Док нашел меня голой в лесу и так далее.
Я умирала в эту секунду и буду продолжать это делать каждую минуту, каждый час, пока буду помнить эти крики подруг и сестры на поляне. А забыть это было невозможно и это никогда не сотрется из памяти.
Я встала с дивана и побрела в направлении своей комнаты.
– Алиша…
– Я хочу побыть одна, – сказала, не оглядываясь на парней.
Они не заслужили такого с ними обращения, но сейчас это был максимум на что я была способна. Отчаянная пустота и полный хаос в душе, всё что во мне осталось. Дойдя до кровати, моё тело просто камнем рухнуло на неё.
***
Я шла в темноте по длинному коридору, который казалось, вёл в никуда, ступая босыми ногами по гладкой плитке и ощущая весь еë холод. Словно сама смерть дышала мне в пятки. Иду, не ведая куда, но упорно и упрямо зачем-то продолжаю свой путь. И вот награда – еле уловимо слышу родной до боли голосок где-то впереди.
Сердце застывает лишь на миг, не веря в происходящее, но уже в следующую секунду бросается тяжелым камнем с обрыва на знакомый голос, и я вместе с ним.
Я всё ближе, голос звучит четче. И уже могу разобрать, что он кричит. Именно кричит, моля о помощи, тонущей в пучине адской боли. Своей боли. Ты кричишь до хрипоты. До срыва голоса и разорванных гланд. И не получается даже на секунду остановиться, перевести дыхание. Ведь то, что тебя мучает не умеет ждать. Не любит давать передышку. Не допускает даже мысль облегчить твои страдания.
От чего-то становится тяжелее бежать. Словно ноги засасывает болото. С бега перехожу на шаги, но всё равно двигаюсь вперёд, увязая всё больше.
Я смогу. Я дойду. Я доползу.
Крик становится настолько громким, что ощущаю все его краски отчаяния. Закрываю уши не в силах вынести этого. И кажется он уже в голове, лопает твои барабанные перепонки. Жалит голые нервы и пробирается всё дальше.
Сил нет. Падаю на колени и начинаю ползти, как животное на четвереньках. Медленно, но верно пробираюсь вперёд, пока ладонью не натыкаюсь на что-то острое, что взвизгиваю от боли. Стекло. Много маленьких осколков, разбросанных мне на пути.
Но из-за твоего уже охрипшего крика вперемешку с рыданиями, не слышу свой голос. Не слышу, и не сразу осознаю, что кричу сама, когда начинаю двигаться прям по этим осколкам. Они впиваются в мягкую кожу. Где-то лишь царапают, а где-то разрезают её глубоко. Остаются мокрые следы. Моя кровь смешалась со слезами.
Но они ничего не стоят. Ничто ничего не стоит, пока я не прекращу твои мучения.
На ладонях и коленях уже нет живого места. Всё в крови. Не могу. И будто в наказание твой крик снова врезается в голову. Кричу вместе с тобой.
Казалось, что ещё несколько метров, несколько долбанных метров и я буду рядом, что готова ползти на животе. Но большой осколок впивается точно под рёбра. И я чувствую, что кровь начинает интенсивно сочиться из раны.
Тепло. Но только в месте глубокого пореза. Конечности ледяные, почти их не чувствую. Глаза закрываются и даже твой голос уже слышится не так яро. Борюсь с темнотой, что начинает так быстро накрывать, но она шепчет мне на ухо голосом колдуна сдаться.
Прости, Лиззи. Я опять тебя не спасла.
Резко просыпаюсь. И в первое мгновение после пробуждения, чуть не врезаюсь в стену общего коридора бункера. Такого же длинного и тёмного, как в моём сне. Никогда не лунатила, но всё бывает впервые.
На глаза моментально наворачиваются слезы. Я не смогла спасти сестру даже в чертовом сне. Не смогла до неë добраться. Не смогла хоть как-то облегчить её страдания.
Но тут мой слух улавливает кое-что интересное. Что никак не ожидала здесь услышать. Я шла на звук шуршания карандаша об бумагу. Мое любопытство подогревало ещё и то, что я точно понимала из чьей комнаты оно разносилось, так как дверь была открыта.
Комната Кирпича не отличалась ничем от других спален охотников. Минимум мебели, выкрашенные серой краской стены и отсутствие окна. Он сидел на тщательно заправленной кровати, держа на коленях небольшой блокнот, вырисовывая четкими штрихами что-то на бумаге.
Очень хотелось рассмотреть поближе, но с моего расстояния я ровным счётом не видела ничего, прячась за углом дверного косяка.
– Я не люблю, когда за мной подглядывают, – сказал охотник бесстрастным голосом, не отрываясь от своего занятия.
От его внезапных слов и от того, что была замечена, подпрыгиваю на месте. Моя фигура неуверенно показалась в проёме двери.
– Ты громко дышишь. И шаркаешь. – Ответил он на немой вопрос как меня заметил.
Наверное, стоит уйти. Мне нужно уйти. Не хотелось нарушать столь интимный момент. Но, кусая губы и перекатываясь с ноги на ноги лишь пару секунд, неосознанно переступаю порог комнаты.
Кирпич прервался, осмотрел меня с ног до головы, сканируя своим безразличным взглядом и видимо не найдя ничего интересного, продолжил накладывать штрихи.
– А ... А что ты рисуешь?
Ответа не последовало.
– Можно посмотреть?
И уже не дожидаясь ответа, шагнула вперед, нагло всматриваясь в его творение. На постели Кирпича лежало с десяток вырванных листов из блокнота на которых было изображено одно и то же лицо. Молодая женщина с высоким пучком на голове, чье лицо обрамляли выбившиеся из причёски прядки волос, смотрела на меня знакомыми глазами. Тот же разрез глаз, тот же глубокий молчаливый взгляд, что не желал рассказывать о своих чувствах, хороня их глубоко в себе каждый новый день.
– Кто это?
Он не обязан был мне отвечать, не обязать потакать моему любопытству и вообще впускать в свою комнату посреди ночи. Однако не заставив меня ждать ответил:
– Мама.
Бесстрастно, без намеков на эмоции, но почему-то пробирающий до самых мурашек. Ведь любой внимательный человек в показном спокойствии мог заметить брешь.
Ты можешь не признавать, скрывать свою боль от посторонних, от себя. Но правда всё равно будет лезть со всех щелей. Её нельзя будет замаскировать даже самой прочной монтажной пеной. Однажды, раздастся крик. Твой крик. Крик утраты или обиды, который необязательно выражать словами. Достаточно карандаша и небольшого клочка бумаги.
– С ней что-то случилось?
Кирпич ответил коротким кивком головы, не отрываясь от своего занятия.
– Болезнь?
Никакой реакции на мой вопрос. Становилось неловко.
– Она... Умерла? – мой голос дрожал, но почему-то сейчас мне захотелось услышать охотника. Услышать именно его крик, его историю. – Я не хочу тебя заставлять рассказывать об этом. Ни в коем случае. Просто говорят, если кому поведать о своей боли, то станет легче.
Чушь собачья. И словно читая мои мысли Череп спросил, не поднимая головы:
– И тебе стало? Легче. Когда ты рассказала о сестре?
Соврать – дать надежду. Бессмысленную, но такую желанную, что ноющая боль утихнет в груди и прекратить выть раненным зверем. Сказать правду – продолжать жить и дальше с незримой раной, что никогда не затянется. Даже на несколько минут, пока ты говоришь о ней, веря, что ещё чуть-чуть, пару секунд, несколько слов и станет легче.
Глубокий вдох.
– Нет.
Ну вот, сказала, правду. Кому-то стало легче? От гребанной правды не становится легче. Становится горько, обидно. Но ты готов услышать еë вновь. Ты принимаешь еë какой-то бы она не была. И пытаешься справиться с ней, принять. Попробовать даже жить. Без тени и прикрас. Но так правильно. И не понимаешь тех дураков, что готовы слушать ложь, день ото дня, натягивая фальшивую улыбку. Готовить, выходя из дома заготовленную фразу "Всё хорошо. Все в порядке", отмахиваясь ими от людей и от себя самого. Ведь за пластырем, что ты наклеиваешь каждый новый долбанный день, все равно свежая рана.
– Спасибо, что не солгала.
Я теряю дар речи от его слов и продолжаю почему-то стоять посреди его комнаты, как вкопанная. Но Кирпич решил проблему за меня и слегла похлопал по одеялу напротив себя. Когда я села на его кровать, он закрыл и убрал блокнот оставив на незаконченном рисунке, вложенный карандаш.
– Не думай, что мы похожи. Наша боль от утраты – не похожа. Ты горюешь по умершей сестре, потому что не смогла еë спасти. А я – потому что сам убил еë. Маму.
Комок из вопросов встал посреди горла. Слишком личных, что побоялась спугнуть охотника своими эмоциями и предпочла действовать подобно ему – замереть. Словно нахожусь со зверем в клетке. Одно неверное движение, и он либо набросится, либо сбежит.
Он осмотрел меня с прищуром, и увидя на моём лице такое-же тотальное спокойствие, спустил еле заметный выдох. Он взял паузу, переварить информацию мне. Подобрать слова ему. Охотник потянул за резинку, стягивая её, и концы его волос еле коснулись плеч.
– Родители часто ссорились, потому что отец пил. Доходило даже до затяжных запоев. Он бывало засыпал на полу в прихожей, вваливаясь в дом из последних сил посреди ночи, храпя как свинья, да и вел себя так же. За всё детство у меня нет ни одного светлого воспоминания о нём. – Он запустил пальцы в волосы и слегла оттянул за корни, отрезвляя себя небольшой болью от таких противных воспоминаний о прошлом. – Мама твердила каждую ночь, целуя меня перед сном, что он изменится, одумается. Но становилось хуже. Отца уволили с работы, он пропивал сначала свои деньги, потом их общие сбережения, пока не дошло до того, что из дома стали пропадать вещи. Мама увядала каждый день на глазах. Пропал тот живой огонёк в глазах, но она всё равно продолжала улыбаться, по крайней мере пока я на неë смотрел.
– Но почему твоя мама просто не развелась и не ушла вместе с тобой от отца?
Кирпич взглянул на один из рисунков, разбросанных на кровати, и провел указательным пальцем по лбу женщины, словно разглаживая морщинку.
– Она была слишком наивна.
Повисло молчание, неловкое и тяжёлое. Кирпич ушёл глубоко в свои мысли, всматриваясь в нарисованный им же портрет. И я не смела его трогать. Решила дать ему время самому нарушить эту тишину, когда он будет готов.
– Мне было одиннадцать, когда мама пропала из дома на несколько дней, а вернулась другой: бледной, с красными глазами. Помню, что больше я не просил целовать меня перед сном, потому что еë объятия были слишком холодные. Я пытался поговорить с отцом в моменты его короткой трезвости. Но бесполезно. Мама каждый день ходила счастливая. Начала снова краситься, надевать красивые вещи. Она расцвела. Но это была уже не моя мама.
Кирпич достал из заднего кармана зажигалку. Маленький огонёк завораживал, он долго играл с ним, подносил к нему листок с рисунком, проверяя как близко надо поднести, чтобы языки пламени зацепили портрет.
– Однажды, после школы, я пришёл домой и первое, что услышал это громко работающий телевизор на полную громкость. Подумал, что отец опять напился и уснул в гостиной. Но когда я зашёл туда, увидел совсем другое. Мама впилась в его шею, и пила его кровь держа отца на весу так легко, словно он ничего не весит. Заметя меня, она просто отшвырнула его подальше, улыбнулась и спросила проголодался ли я после школы. Я не боялся еë. Знал, что она мне ничего не сделает. Но понимал, что этот больше не моя мама.
Пламя лизнуло угол листка, и бумага моментально загорелась. На секунды огонек поглотил портрет, оставив после себя маленькую горстку пепла. Охотник перешел к следующему рисунку.
– Мама стала на ночь запирать все двери и окна, даже поставила металлические засовы. Я не понимал зачем всё это, пока однажды ночью в окно моей комнаты не постучали. Двое огромных мужчин попросили открыть им дверь. И сказали, что моя мама больна и они еë вылечат. Но я понимал, что никакая эта не болезнь и врачи точно не ходят с мачетами за спинами.
Кирпич расправился с последним портретом, стряхивая с колен пепел.
– Я всё понимал. Я понимал, что они сделают с женщиной, что раньше была моей матерью. И я впустил их. Я убил еë. Пусть и не своими руками.
Впервые за наш разговор его взгляд надолго задержался на моём лице. Видел ли он там ужас или осуждение? Надеюсь, что нет. И жалости или сострадания этот мужчина явно не просил.
– Поэтому наши истории совершенно разные. У меня был выбор. Я мог не впускать их, рассказать на утро о них маме. Мы бы наверняка переехали на скорую руку. Но я принял решение. И только я в ответе за свою боль и утрату.
– А как ты жил дальше?
– Те охотники забрали меня с собой. Я продолжал ходить в свою школу, только по вечерам не играл в игрушки, как другие дети, а учился метать ножи, – он заправил за ухо прядь волос, что стала настойчиво лезть в глаза.
– Но как ты обратился?
– Они убили меня, когда я был готов. И тогда я смог стать полноценным охотником.
Мы молчали. Смотрели друг на друга и не могли проронить и слова. Я пребывала в каких-то диких чувствах от услышанного. Кирпич рос в клане охотников, копируя их образ жизни, изучая боевые искусства, зная, что его готовят как свинью на убой в определённый час. Человек без детства, без права выбрать другую жизнь. Было ли ему страшно? Или же сразу смирился и даже желал этого? Спрашивать об этом я не отважилась. Он приоткрыл завесу своих чувств сегодня ночью, словно показывая хрустальную шкатулку и рыться в ней ещё глубже не хотелось. Уж слишком хрупкой она была.
– Ну что, – спросил он после длительного молчания, – стало легче?
В груди, где зияла свежая рана, теперь стало необычно тяжело. Только тяжесть была не моя.
– Нет.
Нам обоим нужен самый крепкий пластырь.
Глава 12
Я проснулась с чувством, что в груди образовалась дыра. Лиззи... Моя сестрёнка, моя рыжая куколка. Как же я могла тебя забыть? Ты погибла так мучительно и жестоко по моей вине. Я никогда не смогу себя простить за каждый крик, что вырывался из тебя, наполненный дикой болью и слезами; за ожоги по всему телу, что под танцем пламени, превратили твоё юное тело в ничто – прах, что давно рассеялся ветром по той поляне. Перед глазами стояли лица девочек, искажённые страхом и болью. В глазах зажгло, слезы хотели опять проступить, но, наверное, у меня уже наступило обезвоживание, что не давало больше выход влаге.
Руки сжались в кулаки, представив лицо Юлиана, смеющегося над их смертью – обугленными телами. Мне также хотелось насмехаться над его могилой, которую я ему вырою сама. Хоть голыми руками, ломая ногти, стирая пальцы до мозолей, но пророю ему путь в ад. Колдун поплатится. Обязательно поплатится за каждую секунду ужаса, что нам пришлось пережить. Он и все, кто к этому причастны.
Юлиан что-то говорил про то, что должен доставить меня Жениху. Но Бес явно не являлся его заказчиком. Судя по той информации, что разузнал Док, он сотрудничал с кланом оборотней, вожаком которых являлся некий Виктор. Если информация верна, значит на меня уже ведётся охота. И я сомневаюсь, что Виктор отступит от своих планов по захвату мира и будет ждать рождение следующей Кровавой ведьмы.
Надо бы найти пророчество целиком, может оно даст подсказку на что я способна, и как мои силы хочет применить Виктор. «... да прольется кровавый дождь из слёз её врагов ...», – от этих строк меня всю передернуло, представив в голове эту картину, что была написана сплошной кровью.
Я не уверена, что убила тех мужчин на поляне, скорее просто вырубила. Но я могла убить... Действительно могла. И пусть это желание распространялось на определённых людей, но не отменяло того факта, что я могу причинить вред близким мне людям тоже. Но я буду тренироваться, приму наконец свою силу, ведь теперь это я – Кровавая мать его ведьма и не смогу скрыться от самой себя.
Выкарабкавшись из кровати, я побрела в душ, который находился в моей комнате, что было очень кстати, потому что разговаривать сегодня с кем-либо не было желания вообще.
Я подставила голову под струю воды, позволяя ей просто стекать с меня и стояла так долго, без движения, в надежде, что прохладная вода приведет меня в чувства. Шум бьющихся капель об плитку заполонил всё пространство, прибавив горячей воды, почти до упора, моя небольшая ванная наполнилась паром.
Блаженство.
Шторка ванны со свистом открылась. Внутри что-то резко ёкнуло от испуга, я начала поскальзываться и ухватилась за единственное, что было под рукой. Несчастная шторка оторвалась зубчиками с петель от моего веса, и мы с ней вместе полетели на дно ванны. Голова трещала, затылок пульсировал, а тело потряхивало от резкого выброса адреналина. В клубе пара я не сразу распознала фигуру, что склонилась надо мной.
– Твою мать, Бес! Ты что творишь? – кричала я, потирая место удара, подтягивая другой рукой шторку к груди, скрывая наготу.
Своими сильными ручищами он в секунду подхватил меня одной рукой под спину, другой под голые бёдра. Бес поднял меня словно пушинку и с невозмутимым лицом понес из ванны. В том месте, где его руки касались меня обнажённой, кожу приятно жгло.
– Да поставь ты меня уже! Чего ты вообще делал в моей ванной?! Я же говорила, что ты душевой извращенец! – я барабанила кулаками по его груди, на что, он кажется, не обращал внимание.
Моя попа опустилась на мягкий матрац. Бес отступил от меня на метр, снимая мокрую футболку. И выглядел он просто потрясающе: взлохмаченные волосы, с непослушными прядями, падающие прямо на глаза; ходящая ходуном грудная клетка с подкаченными мышцами, которые блестели от влаги, что просчиталась сквозь футболку. Мои соски моментально затвердели, то ли от резкого перепада температуры, то ли от вида обнажённого охотника, но скорее, что от всего сразу.
– Ты чего удумал? Отошел от меня! – мой голос перешёл на визг.
– Да хорош орать, истеричка! Я не собираюсь ходить в мокром, – его взгляд медленно прошелся по мне, прожигая на месте.
– А нечего было вламываться ко мне в душ!
– А надо было отозваться, когда тебя зовут.
Я уже открыла рот, чтобы снова накричать на него, но быстро захлопнула его как рыбка. Бес нервно расхаживал по моей каморке, сверкая своим прессом. Я следила за его движениями и могу признаться, что слишком загляделась на тело передо мной. Он был просто до ужаса сексуальным, как бы не мне хотелось это признавать – каждая мышца была четко очерчена под упругой кожей. Сейчас он был слишком мокрым, слишком диким, слишком непокорным, слишком раздетым. Одним словом – Бес.
– Я постучал в дверь, ты не ответила. Я тебя позвал, ты не ответила.
– И поэтому надо было сразу врываться ко мне в ванную? Звук льющейся воды тебе ни о чем не говорит?
– Когда ты мне не ответила, я забеспокоился, взломал твою дверь. Цель стояла найти тебя живой, а не обращать внимание на такие пустяки, как звук льющейся воды.
Его встревоженный голос на мгновение заставил проглотить язык от шока, а услышав первые его слова, остальные уже звучали словно в тумане. Да и больше не значили ничего.
– Ты... Беспокоился?
Бес остановился, так и не повернувшись ко мне лицом. Но по его спине было видно, как напряглось всё его тело. В комнате повисло затянувшееся молчание. И кажется я даже могла слышать, как он недовольно скрипнул зубами от брошенной необдуманной фразы.
– Мы все видели в каком состоянии ты вчера была.
– И ты забеспокоился, —я смаковала это слово и готова была произнести его хоть тысячу раз, лишь бы снова увидеть те чистые, неподдельные эмоции на его лице, – что я могу наложить на себя руки?
Он медленно повернулся ко мне. Его черты лица изменились, как по щелчку пальцев, теперь на нём играло лишь невозмутимость и полное безразличие. Как обычно.
– Мне плевать. Лишь бы кровью всё не запачкала.
Эти слова прозвучали словно три пощечины подряд. В глубине души, я знала, что его слова ложь, но от этого легче не стало.
–Да пошел ты, Бес! – И он пошел, побежал из моей комнаты. – Я сильнее, чем ты думаешь! —Кричала я ему уже в захлопывающуюся дверь.
Этот сукин сын заставил меня поверить на секунду, всего секунду, что я ему не безразлична. Но мгновение было таким сладким и каким горьким оказалось его послевкусие.
Убрав с себя прилипшую душевую шторку, и переодевшись в майку и шорты, я заметила на прикроватной тумбочке поднос с бутербродом и кружкой кофе. Странно, что я раньше не почувствовала его крепкий аромат. Наверное, Док заходил, как мило. Я принялась за свой завтрак, как в дверь постучали.
–Привет, – Док ввалился в мою комнату с подносом еды в руках, закрывая за собой дверь ногой. – О, кто-то меня уже опередил.
– Я... Я думала это ты, – показывая на свой почти доеденный завтрак.
Док поставил на тумбочку поднос с кружкой чая и яичницей. А я думала о том, что мне придётся позавтракать второй раз. Не хотелось обижать друга.
– Как видишь, нет. Ты не видела кто заходил? – Док присел ко мне на кровать.
– Нет, —солгала я, усиленно пережевывая бутерброд.
– Ну кто бы это не был, он пожертвовал своим личным кофе, потому что наше общее закончилось, а запасы мы еще не пополнили.
После этих слов кусок в горло не лез. Действия Беса и его слова никак не были согласованы в его голове. Делал одно, а говорил другое. Этот охотник просто сводит меня с ума. И наверняка целенаправленно.
– Гвоздь рассказал, что вы с ним вдвоем неплохо справились вместе, – начал аккуратно Док, следя за моей реакцией. —Не волнуйся, он получил оплеуху лично от меня, за то, что отправил тебя одну в магазин, не проверив его сначала на безопасность. Через пару часов я иду на ночное патрулирование. Если захочешь размять косточки, буду рад компании.
Охота. Опять. Это был хороший способ отвлечься, но и в то же время получить несколько флешбэков. Все-таки так мало времени прошло, как моя память вернулась. Первым желанием было завернуться в одеяло с головой, как в кокон, и не показываться внешнему миру. Но чем дольше это бы продолжалось, тем сложнее было бы возвращение в жестокую реальность. Поэтому нужно дёргать пластырь резко, быстро, не задумываясь, даже если рана ещё кровоточит.
– Я не против. Опять будем бродить по лесу?
Док лукаво улыбнулся.
– Бери выше, детка. Кладбище.
***
Док осматривал мою экипировку к охоте, а точнее еë отсутствие, в гостиной. Мой наряд действительно оставлял желать лучшего, я надела на себя удобные штаны с футболкой и спрятала в ботинки четыре сюрикена.
– В прошлый раз ты была оснащена лучше, – недовольно скривился Док.
–Пару ножей? Ты серьезно? От них все равно не было толку. Тем более я хочу развивать свои ведьмовские способности, не надеясь на оружие.
– Мысль хорошая. Но если рядом не будет ничего стеклянного? – он в надежде протягивал мне небольшой нож.
–Рядом будешь ты, – я пожала плечами, отмахнувшись от ножа. – А почему именно кладбище?
– Я улучшил формулу своего порошка, парализующий вампиров и хотелось бы его испытать.
Док носился со своими изобретениями, как с родными детьми, переживая за судьбы каждого. Но по рассказам других охотников, его изобретения еще ни разу не предавались огласке среди других кланов. А всё потому что в совете Резервации сидят престарелые охотники, которые были только за консервативные методы борьбы со сверхъестественными тварями.
– С Резервации так и не было звонка? – осторожно спросила я.
Док печально покачал головой, засовывая за пояс последние снаряжения. Я подошла к нему и чмокнула в щеку.
– Зато мы все знаем, что ты – чудесный ученый. Мы – твоя семья.
Док улыбнулся мне самой доброй и благодарной улыбкой, что была способна растопить сердце любого бесчувственного человека. Любого человека, но не дьявола.
Мы направлялись по коридору к главной двери, как позади услышала бешено несущиеся к нам шаги. Бес приближался к нам со скоростью света: лицо красное, ноздри раздуты, мускулы играют – тревожное зрелище.
– Почему я узнаю от Бурого, что ты берешь еë на охоту? – прорычал Бес, наступая на друга.
– Не думал, что для тебя это важно, – Док не думал отступать, выкатив грудь колесом вперёд.
– Мне всё важно, что происходит в моём клане! —желваки заиграли на его лице и всë стало принимать опасный оборот.
– Хорошо, – выдохнул Док. – Бес, ставлю тебя в известность, что беру еë на охоту.
– Нет, она никуда не идет! – рявкнул Бес. – Уже забыл, чем закончилась еë последняя вылазка?
– Не забыл. Она принесла собственнолично отрубленную голову оборотня. По-моему, хороший результат после первой охоты.
– Еë чуть не убили, – послышался рык.
– Я буду рядом.
– Гвоздь также говорил, – кулак Беса полетел в стену, кроша кирпичи в пыль рядом с головой Дока, но тот даже не дёрнулся.
Ещё чуть-чуть и эти двое набросятся друг на друга, словно бродячие собаки, дерущихся не на жизнь, а на смерть, прокусывая друг другу глотки.
– Эй, эй, ребята, брэйк, – я встала между ними двумя, лицом к Бесу, в надежде избежать кровопролития. – Я сама попросила меня взять с собой и могу за себя постоять.
– Ты...
Я подняла указательный палец вверх, жестом перебивая Беса.
– Если ты считаешь, что мне нужна дополнительная защита, то можешь пойти с нами. С тобой или без тебя, но я все равно уйду.
Бес сощурил взгляд, и грацией кошки приблизился ко мне почти в плотную. Я чувствовала жар его тела. В горле пересохло, а мои глаза были прикованы только к его губам. Я – ведьма, нахожусь в твёрдом уме и светлой памяти, только всё это не работало, стоило этому охотнику приблизиться ко мне.
– Ты просто мой персональный ад, – прошептал он хриплым голосом.
От этой хрипотцы по моему телу разошелся табун мурашек. Притяжение, которое я испытывала к Бесу, было сильным с первого дня, как только я открыла глаза в незнакомом месте и увидела его. Но неужели эта тяга работала только в одну сторону? Я сделала маленький шаг вперед, становясь еще ближе, желая почувствовать хоть на крошечное мгновение, каково это – сгорать в его пламени.
– Если я – твой ад, то ты – дьявол, правящий в нём, – сказала я так же тихо, смотря ему смело в глаза. Смело. Дерзко. Под стать ему.
Бес последний раз стрельнул в меня взглядом, и потом посмотрел на Дока.
– Ждите на улице, – он развернулся и быстро зашагал обратно по коридору.
– Это было... – недоуменно начал Док, подбирая слова. – Горячо?
– Ох, молчи. – Ударив шутливо охотника в плечо, я направилась на свежий воздух.
***
Мы бродили по ночному кладбищу, пока я не остановилась около одной могильной плиты: металлическая оградка покрылась ржавчиной, на самой могиле было много сухих веток, принесенные ветром и небольшой букетик давно засохших цветов. Я стояла в одиночестве, полностью поглощённая в свои мысли, пока Бес не вернулся за мной.
– Ты еë знала? Эту женщину. – Он подошел не спеша, всматриваясь в фотографию на надгробье.
– Нет. Просто задумалась. – Я обняла себя руками. Ночной ветер, гуляющий по кладбищу, был особенно холодный и жуткий, пробирающий до костей.
– О чем?
– О том, что родители наверняка нам с сестрой тоже установят могильные плиты с нашими фотографиями. Это грустно. У них сейчас явно истерика, а я даже не могу сказать им, что жива, – я быстро смахнула покатившуюся по щеке одинокую слезу. – Я их так люблю, когда представляю, как плачет моя мама, на душе просто волки воют.
– Думаю, ты можешь дать о себе знать своей семье.
Я изумленно посмотрела на Беса. Разве новая жизнь не предполагает разрыв всех связей? В том числе и родственных. Все сверхъестественные существа стареют медленнее людей, и рано или поздно могут начаться вопросы с их стороны, на которые ты не сможешь дать внятный ответ.
– У Бурого из родственников была только бабушка. Он понимал, что она просто не вынесет его смерти и поэтому почти каждый день после своего обращения навещал еë, а ночью исполнял свой долг охотника. Так продолжалось четыре года, пока она не умерла естественной смертью, – Бес встал прямо передо мной и вытер большим пальцем дорожку от слезы. – Мы придумаем тебе легенду для родителей почему ты пропала. Будешь с ними видеться, но редко. Все же это лучше, чем ничего.
Я стояла в немом шоке и пыталась поверить своим ушам. Да, будет сложно явиться к ним на порог после длительного исчезновения, еще сложнее рассказать о смерти Лиззи, не вдаваясь в детали и почти невозможно – покинуть их вновь. Но об этом я подумаю потом.
– Спасибо...
Мы стояли молча и смотрели друг на друга. Этот охотник никогда не перестанет меня удивлять. То он холодный как лёд, то жаркий как пламя, и я уже не знаю, как себя вести рядом с ним, но всегда, всегда готова купаться в его синих озерах, которые сейчас пожирают меня взглядом.
– Алиша, – Бес сделал шаг вперед, потянулся рукой и его пальцы еле коснулись моих, лаская еле ощутимо. Но этого хватило, чтобы моё сердце ожило и забилось для него быстрее. – Пока мы одни, я бы хотел с тобой поговорить. Я не могу тебе всего рассказать, но я не спроста просил держаться от меня подальше, – его бархатный голос звучал так сладко в моей голове и словно канатом притягивал к себе. Я и не заметила, как сама почти прижалась к нему. Мне пришлось откинуть голову назад, чтобы смотреть ему в лицо.
Еще с утра этот охотник, казалось, уничтожил последнюю крупицу надежды, что я ему не безразлична, крича и испепеляя взглядом. А его поступки говорили об обратном. Словно сама его дьявольская сущность тянулась ко мне, пыталась обрести что-то светлое, прекрасное. Но все попытки перерубались на корню, оставляя после себя ощутимый запах презрения. И всё повторяется по кругу. Снова и снова. Но я больше не могу так. Устала.
– Но ты сам себе противоречишь. На перемены в твоем поведении у меня скоро начнется аллергия.
Бес склонил голову, наши лбы соприкоснулись, а пальцы переплелись. Такое невинное прикосновение, сейчас казалось чем-то очень интимным. Так ощущался покой и умиротворение. Он закрыл глаза, его грудь тяжело вздымалась, словно он пробежал марафон.
– Так будет лучше... Для нас… Для тебя… – Каждое произнесенное им слово было пропитано болью, и я не понимала почему.
