Текст книги "Веселые и яркие (ЛП)"
Автор книги: Али Розен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
Али Розен
Веселые и яркие
Информация
Всем еврейским женщинам, которые устали и просто нуждаются в милой романтической комедии о праздниках. Это для вас.
И к завтрашнему дню
Это кажется абсурдным, но ты думаешь
Что мы с тобой проснемся и обнаружим, что стали профессионалами
В том, чтобы не быть одинокими?
– Может быть, счастливый конец
Глава 1
Если честно, немного опьянеть в самолёте по пути к семье кажется заманчивой идеей.
Но я же ответственная, так что собиралась отказаться от предложения стюардессы выпить.
Пока рядом не раздаётся низкий голос:
– Я выпью, если ты выпьешь.
У меня мгновенно вспыхивают щёки от одного только тембра. Всё это время я старательно избегала смотреть на него – он в кресле 1B, я в 1A. Я радовалась, что меня в последний момент пересадили в первый класс… пока рядом не сел самый красивый гигант, какого я еще не видела. Представьте себе статую, развевающиеся волосы и радостную улыбку Джейсона Момоа, только в расслабленной рубашке и тёмно-серых спортивных штанах. Красивые мужчины всегда как солнце – смотри слишком долго, и обожжёшься.
Избегать взгляда было легко: я сразу схватила Kindle и погрузилась в книгу (да, меня больше интересуют вымышленные мужчины, чем реальные, – подайте в суд).
До того момента. Я выпью, если ты выпьешь.
И теперь он смотрит на меня с лёгким смешком, брови приподняты, выражение слишком озорное для человека такого роста. Я не могу не кивнуть. Он берёт два бокала шампанского с подноса стюардессы и один протягивает мне.
– Спасибо, – выдавливаю я.
– Извини, если я поспешил с выводами, – говорит он, его улыбка чуть меркнет, и меня поражает, как сильно я хочу вернуть её назад. – Я немного нервничаю во время полётов. Подумал, выпить – хорошая идея. А никто не хочет пить в десять утра в одиночестве.
– Ты?
– Что – я?
– Ты нервничаешь, летая?
Он усмехается и залпом опустошает бокал.
– А почему нет?
– Не знаю, ты же… – я обвожу рукой в его сторону. – Ну… ты же знаешь, как ты выглядишь.
Теперь его щёки краснеют, и это неожиданно. Но он всё равно наклоняется ко мне.
– Как выгляжу?
Мы что, собираемся устроить соревнование, кто сильнее покраснеет? Потому что именно так это и ощущается, когда я понимаю, что только что намекнула: он не может бояться полётов, потому что он красивый и накачанный. Отлично, Мириам, снова суёшь ногу в рот.
– Ты думаешь, если самолёт начнёт падать, я, что, физически его удержу? – спрашивает он с очаровательной усмешкой.
– Нет, – торопливо говорю я. – Мне просто кажется, что если в жизни у тебя в целом меньше поводов для страха, то и переживать ты будешь меньше.
На лице у него появляется мечтательное выражение.
– Может быть. В плане физики – конечно, тут соглашусь.
Я отпиваю шампанское – жидкая смелость. И почему-то того привычного волнения, которое у меня всегда бывает рядом с привлекательным мужчиной, нет. Что-то в его искренней улыбке не жарит, а греет.
– А что тебя в Чарлстон ведёт? – спрашиваю.
– Семейное Рождество, – коротко отвечает он, хоть до него больше недели. – А тебя?
– То же самое. Ну… семейная Ханука, – морщусь.
– Ты не в восторге?
– А ты бы хотел восемь вечеров подряд проводить с чрезмерно шумной, чрезмерно откровенной и чрезмерно… всего семьёй – в период, когда у них появляется шанс быть ещё более энергичными?
Он смеётся так, что глаза сморщиваются в щёлочки. Смех будто занимает всё его тело – совсем не то, что представишь, глядя только на фотографию такого мужчины.
– Звучит забавно, – всё ещё улыбаясь, говорит он.
– Может быть, если бы ты в это вписывался.
– А ты не вписываешься?
Я качаю головой, но его взгляд ясно требует продолжения. Обычно я не любительница делиться личным, но с ним почему-то хочется.
– Я – неожиданный ребёнок, – объясняю. – Родители были двадцатилетними, когда родили моих сестёр, а потом случайно забеременели мной, когда маме было сорок четыре, а папе сорок восемь. За год до этого папа подарил маме черепаху – потому что на семнадцатую годовщину дарят ракушки, – и это должен был быть её «новый ребёнок». Так что почти тридцать лет я конкурирую за внимание с черепахой и четырьмя экстравертами.
Его глаза становятся огромными – видно, что он хочет рассмеяться, но держится из последних сил.
– Как зовут черепаху? – спрашивает он.
– Шеллс, – отвечаю. И он сдаётся. Сгибается пополам, грохоча смехом.
– Это моя реальная жизнь! – восклицаю я, пытаясь звучать сердито, но невозможно злиться, когда он заставляет меня так улыбаться.
– Прости, – говорит он, выпрямляясь и пытаясь отдышаться. – Я очень серьёзен. Чем ты занимаешься?
– Ах, хочешь увидеть во мне профессионала, а не соперницу черепахи? – Он снова с трудом сдерживает смех, и я жалею его. – У меня компания по производству закусок, – говорю я, доставая упаковку из сумки.
– Nosh Sticks! – восклицает он, и я сияю, что он их знает. Уже предвкушаю, как мама будет называть их «мои маленькие закусочки», так что его признание очень вовремя. Но он ещё и лезет в свою сумку и достаёт пару штук. – Я их обожаю. Маца – гораздо лучшее углеводное основание, чем в других батончиках, плюс ореховые пасты – один парень в команде нашёл их, и теперь мы все подсели.
– Ты говорил – команда?
Он отводит взгляд.
– Я играю в футбол, – наконец говорит.
– Типа… для веселья?
Он снова смотрит на меня – взгляд тёплый.
– Ну… да. Но это моя работа. Я линейный игрок нападения в «Джайентс».
– Потребуется расшифровка всех этих слов.
– «Нет» и «да»?
– Футбольных слов! Прости, я не смотрю футбол.
Почему-то в его глазах мелькает облегчение.
– Это значит, что моя работа – не дать здоровенным парням добраться до квотербека.
– До того, кто бросает мяч?
– Видишь, кое-что ты знаешь, – говорит он, и я фыркаю.
– Серьёзно, это впечатляет, – искренне говорю я.
– Ты же не смотришь, – поддразнивает он. – Откуда знаешь?
– Ну… – я задумчиво смотрю на него. – Звучит так, будто твоя работа – самая бескорыстная. Ты не получаешь славы, ты работаешь ради команды. Ты – защитник. Это круто.
Он становится таким мягким, что я и не думала, что такие большие мужчины могут выглядеть так нежно.
– Для человека, который ничего не знает о футболе, ты удивительным образом описала мою любимую часть.
– Тогда расскажи мне ещё.
Следующий час пролетает незаметно. Я рассказываю про упаковку и производство, он рассказывает про питание спортсменов, мы обсуждаем, чем кормить черепах, лучшие места на концертах, любимые рестораны. Он убеждает меня попробовать одно заведение в центре – от какого-то шефа по имени Кит Рот.
И вот я спрашиваю:
– Что вы делаете на Рождество? – и он будто замыкается.
– Я… – он мнётся. – Я не был дома на Рождество четыре года.
– Четыре года?
– В НФЛ матчи на Рождество. И даже если твоя команда не играет, выходной у тебя только один день в неделю. И неделя Рождества тоже считается. Так что… просто не получалось.
– А что изменилось сейчас?
Он закатывает штанину – на колене свежий длинный шрам.
– Я порвал связку.
– Мне очень жаль, – говорю я. Он благодарно кивает.
– Надеюсь, через несколько месяцев смогу вернуться, но пока это не скоро, они сказали взять выходную неделю и провести её с семьёй.
Он смотрит куда-то мимо меня, и мне кажется, дело не только в травме.
– А дома на Рождество быть – это не плюс?
Он долго молчит.
– Родители у меня отличные… – он запинается. – Но, кажется, они сделают из моего приезда слишком большой праздник.
– Если тебе легче, – говорю я, – моя семья – это такой ураган, что они вообще ничего не замечают. Так что трава всегда зеленее.
– Я бы с удовольствием оказался в урагане, где никто меня ни о чём не спрашивает.
– Ну… можем быть амортизаторами друг другу на праздники, – шучу я.
Но он смотрит на меня задумчиво.
– Что?
– Это неплохая идея.
– Что именно неплохая идея?
– Я буду поддерживать тебя на Хануку, а ты отвлечёшь мою семью на Рождество.
Я поворачиваюсь к нему – ищу намёк на шутку. Но вижу только озорную улыбку, будто он серьёзно считает эту безумную идею забавной. А после той его тени грусти мне хочется сохранить для него это чувство лёгкости.
– Ты серьёзно?
– Ну… я не горю желанием просиживать дни в Чарлстоне без дела. Тебе это поможет, мне будет весело. К тому же, я живу в Нью-Йорке. Каждый в Нью-Йорке должен знать больше о Хануке.
– Начнём с того, что Ханука длится восемь ночей, а Рождество – одну.
– Приходи со мной на канун Рождества и на само Рождество – и этого будет более чем достаточно для восьми ночей с шумной семьёй.
– Я даже не знаю, как тебя зовут, – смеюсь я.
Он протягивает руку.
– Кэл Дюранд.
Я вкладываю свою руку в его – она тонет в его ладони. Волна тепла проходит по всему телу. Может, он и правда как солнце.
– Мириам Броуди.
– Ну что, Мириам Броуди?
– Я думаю… – я позволяю себе представить: появиться с мужчиной под руку после того, как я никогда никого не приводила домой. Никто не сможет меня нянчить, если я приду с Кэлом. Боже, как бы приятно было удивить семью хоть раз.
И почему-то я доверяю Кэлу. После часа общения что-то внутри говорит: он хороший человек. Как и я – просто хочет сбежать от того, что семья из него вытягивает. Может, нам обоим нужна лёгкая праздничная авантюра.
– Думаю… я в деле? – говорю я. Его нос забавно морщится от радости, как у ребёнка, которому разрешили играть. – Но как мне тебя представить? Как моего эмоционального поддерживающего гиганта?
Он снова громко смеётся, и я невольно улыбаюсь.
– Просто скажи, что я твой парень, – предлагает он.
Я не могу отвести взгляд от его губ. Притворяться девушкой мужчины, который меня безумно привлекает, – это как перебегать дорогу в час пик: импульсивно, адреналиново и почти наверняка глупо.
Он ловит мой взгляд и ухмыляется.
– Нужно установить правила, – выдыхаю я.
– Разумеется, – говорит он.
– Ну… никаких ночёвок, естественно.
– Даже не мечтаю, – смеётся он.
– Держаться за руки и… ну… базовые вещи… думаю, надо разрешить, иначе не поверят.
Он кивает.
– Согласен.
– Так просто, да?
– Ты – квотербек, я – блокирующий. Иногда руку придержать приходится.
– В футболе много держания за руки?
– Скорее, много хватания за задницу и бросков, так что наш план довольно мягкий.
Потом мы также легко обсуждаем всё, что нужно знать о семьях – имена, базовые факты, историю знакомства (естественно, самолёт).
И вот мы уже приземляемся.
У выхода он встаёт и собирает волосы в пучок пыльно-розовой резинкой. Я не могу не смотреть – это очаровательно. Как будто огромный плюшевый медведь ожил.
– Не люблю стричься, – говорит он, будто оправдывается.
Я тоже встаю. Мы оба смотрим друг на друга и сразу начинаем смеяться – он выше меня больше чем на фут. Мы будем выглядеть как дядя и племянница, идущие на школьный бал.
Он похлопывает меня по голове – идеальная тихая подколка.
– Ну что, Мириам, мы правда это делаем?
Его взгляд снова на мне.
Развлечение, думаю я.
Почему бы и нет, думаю я.
– Сейчас ты узнаешь, что Ханука – это праздник чудес, – говорю я наконец.
– И?
– И если ты сможешь сделать так, чтобы моя семья хотя бы чуть-чуть воспринимала меня всерьёз… возможно, я и правда поверю в чудеса.
Глава 2
– О боже мой, какой же ты!
Я влетаю в гостиную, услышав, с какой радостью это произносит моя мама.
Кажется, я даже не подозревала, насколько мне будет неприятно видеть, как мама сжимает бицепс какого-то мужика… до этого момента.
– Эм, мам? – говорю я, и она разворачивается ко мне, сияя. Кэл, к счастью, выглядит забавляющимся.
– Я встретила твоего парня, – говорит она тоном, будто удивлена, что я его не выдумала. Хотя я ей сказала, что он приедет, всего-то несколько часов назад (хотя, если честно… я ведь действительно его выдумала). Она снова поворачивается к Кэлу и с удовольствием принимает цветы, которые он протягивает. – Я так рада, что ты здесь!
Джэммин готовит брит, он будет ужасный, но я хочу услышать всё о тебе. Мириам никогда мне ничего не рассказывает. – Она орёт вверх по лестнице: – Джэммиин!
Кэл смотрит на меня растерянно.
– Джэммин? – шепчет он.
– Моего папу зовут Бенджамин, но летом, когда они с мамой познакомились, она была помешана на Бобе Марли и песне Jamming, так что теперь она его так зовёт.
Он кивает, уголки губ поднимаются, и тут папа сбегает вниз по лестнице.
– Ого, ну ты и громадина! – говорит папа, пожимая Кэлу руку, а я хочу просто испариться, лишь бы не участвовать в этом. Может, это всё-таки была ужасная идея.
В этот момент мои сёстры, Сара и Нина, их мужья и дети вваливаются в дом, громко болтая, будто постучать и поздороваться – это слишком сложно.
– А ты кто? – спрашивает мой племянник Итан, глядя на Кэла из-под толстых оправ.
Все внезапно замечают нового мужчину в комнате и синхронно оборачиваются. Это даже смешно, потому что вся семья Броди низкая. И сейчас они выглядят как лилипуты, ждущие, пока Дороти объяснит, что она делает в стране Оз.
Но Кэла это не смущает.
– Я Кэл. Парень твоей тёти. Ты, наверное, Итан, сын Сары и Джереми?
У Сары и Нины чуть шеи не ломаются, когда они резко оборачиваются на меня. Мне так хочется рассмеяться, но я сдерживаюсь. Больше всего меня поражает, что Кэл запомнил все имена, которые я ему наговорила.
– О, ты же Кэл Дюран из Джайентс, – говорит муж Сары, Джереми, стукнувшись с ним кулаками. – Сочувствую из-за твоего колена, чувак. Хочешь пива? – Он хватает Кэла под локоть и утаскивает на кухню.
Кажется, всё идёт куда проще, чем я думала.
Все идут за ними, потому что в этом доме больше никуда никто не ходит. Уже начинается хаос. Мои три племянницы ругаются и играют в «щекоточного монстра». Итан – которому в десять лет уже пора бы прекратить – тянет ко мне руки, пока я его не поднимаю. Мои сёстры, жена Нины Дженни и мама громко спорят о новой идее Нины открыть бизнес по продаже специй.
– Ну кому нужна целая банка тмина? А что если продавать по одному унцию? – Дженни и мама против, Сара за. Меня никто не спрашивает. Хоть я и работаю в сфере продажи еды – всем всё равно.
Я усаживаю Итана на высокий стул у огромной кухонной стойки и придвигаю тарелку с сырами. Мы вдвоём тихонько жуём, два интроверта среди этого сверхзвукового хаоса.
Кэла прижал Джереми разговаривать о футболе, но каждые пару минут его глаза находят мои – будто спасательный круг в море, где я обычно тону.
– Так, леди и микробы! – хлопает папа, пытаясь собрать внимание всех.
– Вообще-то, знаешь, это может быть обидно – называть нас микробами, – говорит моя маленькая племянница Кара.
– В этом сценарии ты – леди, – отвечает папа очень серьёзно.
– А мы, мальчики, микробы, – шепчет Кэл Каре, и она хихикает.
– Ужин готов, – продолжает папа. – Брит сделал я, так что заранее извиняюсь. Но латкес я купил лично, так что они должны быть нормальными.
Он поднимает картофельные оладьи, которые ему запретили готовить, потому что он реально ужасный повар, и ставит их рядом с суховатым бритом.
Все набирают еду. Когда я беру несколько латкес, папа щедро кладёт мне сверху яблочное пюре и сметану, будто я сама не справлюсь.
Мы с Кэлом садимся последними, прижавшись друг к другу, как всегда, когда за столом на десять человек сидит двенадцать. Его нога касается моей – тёплая, уверенная – и я чувствую, как учащается пульс.
– Итак, Кэл, – говорит папа, обращаясь к моему ненастоящему парню. – Что ты знаешь о Хануке?
– О. – Кэл удивительно уверенный. – Это праздник победы Маккавеев, маленькой группы, которая выступила против огромной армии, пытавшейся запретить иудаизм. Когда они вернули свой храм, масла было только на одну ночь, но оно горело восемь. Поэтому Ханука длится восемь дней.
Он бросает взгляд на меня, чуть приподнимает бровь, уголки губ в хитрой улыбке – как щенок, который ждёт похвалы. Я понимаю, что мне не стоит находить это таким сексуальным – парень просто пять минут погуглил. Но то, как он гордится, что справляется… это чертовски мило. Я незаметно показываю ему большой палец под столом.
– Абсолютно верно, – говорит папа. – Вообще почти любой еврейский праздник можно описать так: нас пытались убить, мы каким-то образом выжили, и теперь пора есть.
И он снова хлопает, будто мы все ждали разрешения, а не пытались понять, как бы аккуратнее избежать его еды.
Хаос возобновляется. Все говорят одновременно, осторожно ковыряя брит.
Странно смотреть на свою семью, понимая, что теперь всё это впервые проходит через чужой взгляд. Как мило, что Кэлу нравятся мои племянники. Как приятно слышать, что он смеётся над папиными сухими шуточками.
Но ещё удивительнее наблюдать, как он реагирует на пренебрежение, к которому я привыкла. Когда мама впервые упоминает мои «маленькие закусочки», глаза Кэла округляются. Когда она спрашивает, где живут его родители – недалеко – и отвечает «Как мило», он морщит нос. Но самое потрясающее – как всё сильнее напрягается его челюсть каждый раз, когда меня перебивают.
Я-то привыкла. Но через полчаса я начинаю думать, что у него может пойти пар из ушей.
– Пойдёшь за добавкой? – спрашивает Кэл, вставая.
– Серьёзно? – бормочу я, глядя на разгромленные миски с латкес и салатом и полную тарелку брита. Он берёт меня за руку и без усилия поднимает на ноги.
– Я раньше не вполне понимал, что ты имела в виду, – шепчет он, кладя себе ещё кусок брита. Я качаю головой, не позволяя добавлять мне. – Но да, твоя семья точно считает тебя двенадцатилетней.
Я тихо фыркаю от смеха, стараясь не громко – хотя переживать не стоит, меня всё равно никто не замечает.
– Хочешь, я… ну не знаю… скажу им что-нибудь? Когда они так делают?
У меня теплеет в груди.
– Спасибо, правда. Но не надо. То, что ты видишь – уже достаточно.
– Но я же ничего не делаю, – искренне возмущается он. И мне приходится напомнить себе, что это не про меня – Кэл просто парень, который привык защищать своих.
– Приятно, когда хоть кто-то замечает, – признаю я. Он сжимает моё плечо, и мы возвращаемся за стол.
Вечер продолжается, и Кэл очаровывает всех так легко, как я никогда не смогла бы. Папа раз пятнадцать повторяет, как рад, что Кэлу так понравился брит, что он попросил добавки. Дети визжат, играя с ним в дрейдл и умирая со смеху, когда он притворяется, что расстраивается, потеряв все свои гельт – шоколадные монетки.
Мне стыдно осознавать, что он очаровывает и меня. В какой-то момент он приносит мне кусок выдержанной гауды – той самой, которую я почти полностью съела с маминой сырной тарелки.
– Это зачем? – спрашиваю я.
– Ты, кажется, любишь, – пожимает он плечами и возвращается к игре.
Он принёс мне сыр?!
Мне нужно придумать себе мантру, чтобы напоминать, что всё это ненастоящее.
Но мой влюблённый ступор достигает пика, когда мы начинаем убирать со стола, и вдруг Кэл, сияя, произносит:
– Шеллс!
Он заметил черепаху моей мамы в аквариуме – и радость на его лице только от того, что он вспомнил историю про неё, – меня буквально расплавляет. Он такой хороший, он радуется таким мелочам…
Когда я провожаю его к двери, я не могу не обнять его.
– Спасибо, – бормочу, прижимаясь к его тёплому телу, не желая отпускать. И радуюсь, что, кажется, он тоже не хочет.
– Я боялась, что это была совершенно безумная идея с той минуты, как уехала из аэропорта, – признаюсь. – Но вечер вышел удивительно классным. Ты сделал этот вечер классным.
У него мягкая улыбка, расслабленные плечи, взгляд ещё тёплый от вина и смеха.
– Мне тоже понравилось, – говорит он.
Только тут я понимаю, что мы впервые одни. Воздух становится плотнее. Мы смотрим друг другу в глаза, и вопрос – что это между нами? – висит прямо в воздухе. Моё тело напрягается, когда он наклоняется ко мне, и секунду мне кажется, что он собирается меня поцеловать, хотя никто нас не видит.
Но, видно, я неправильно поняла. Он всего лишь убирает маленький локон с моего лица, слегка касаясь моей кожи – и это зажигает меня, как спичку.
– Спасибо, что пригласила, – говорит он окончательно. – Увидимся завтра
Глава 3
Следующие пять ночей никак не помогают мне избавиться от влюблённости.
Моя семья буквально сразу становится с Кэлом панибратской, стоит ему каждый вечер переступить порог, и он, кажется, не против – позволяет им тянуть его, куда вздумается.
Он помогает учить моего папу правильно мариновать мясо. Слушает, как Нина и Дженни жалуются на бамбук, который захватывает их сад. Моя мама втягивает его в чистку картошки для латкес, которые она решила, что я буду делать сама, когда ей надоели покупные. Итан и девочки даже разрешают ему зажечь ханукию1 в одну из ночей – хотя раньше никому такого не позволяли, с тех пор как стали достаточно взрослыми, чтобы делать это самим.
Но ночь за ночью он никогда не увлекается настолько, чтобы забыть быть внимательным ко мне: постоянно поглядывает, проверяет, всё ли со мной нормально, и без слов сочувствует, когда кто-то говорит что-нибудь неуместное.
И он каким-то образом всегда находит подходящий момент, чтобы протянуть мне кусочек сыра. И это, если честно, может быть самым романтичным, что со мной когда-либо делали.
А мой мозг всё ещё цепляется за то, как его рука коснулась моих волос в первую ночь, когда он заправил прядь за ухо. Я мысленно умоляю его сделать это снова каждый раз, когда провожаю его к двери после вечера. Его взгляд остаётся на мне, и я почти уверена, что он тоже прокручивает это в голове. Но он так больше и не сделал.
И пять ночей подряд проживать это «почти» только усиливает моё желание.
Поэтому я рада, что на седьмую ночь Хануки мы выбираемся из дома. Мы идём на Мэрион-сквер – площадь, обсаженную пальмами, где проводят фестивали еды, фермерский рынок и разные арт-ярмарки. Я всегда чувствую лёгкую ностальгию, проходя мимо бывшей библиотеки на углу, которая теперь, как и всё в Чарлстоне в последнее время, стала роскошным отелем. Но сегодня парк украшен для «Хануки в Сквере» – ежегодного фестиваля с едой, играми, батутами, речами, музыкой и толпой людей, которые просто стоят и болтают.
Когда мы приходим, моя младшая племянница Кара первой замечает Кэла и сразу подбегает, умоляя посадить её на плечи. Его постоянная тёплая улыбка моментально растапливает напряжение, которое копилось у меня весь день: я провела последние пять часов по телефону, выясняя, куда делись наши недоставленные утром поставки.
– Как прошёл твой день? – спрашивает он, подходя с повисшей на нём шестилеткой, которая хохочет. Сзади Сара спорит со своими двумя подростками, но Кэл как будто блокирует весь этот шум просто фактом своего присутствия.
– Раздражающе, – признаюсь я и рассказываю ему о задержках, которые перевернули мне весь день. Он слушает внимательно, не перебивает. Но, конечно, моя семья перебивает.
– Да не переживай ты, – говорит Сара за моей спиной, отмахиваясь от моей проблемы, словно она такая же мелочь, как спор её детей.
Обычно я бы промолчала. Но что-то в том, как быстро на его лице появляется неодобрение, заставляет меня не проглатывать всё подряд.
– О боже, спасибо, – сухо отвечаю. – Передам это нашему операционному директору.
Я хватаю Кэла за руку и иду к шатру, пока он тихо хихикает позади. Я тяну его в очередь за совершенством, похожим на пончики, – суфганийот, чтобы не выглядело, будто я просто сбежала от Сары. Мне приходится двигаться маленькими шагами в умении постоять за себя перед семьёй, и этот крошечный всплеск заслуженной язвительности уже кажется огромным скачком.
– Она точно не ожидала, – говорит Кэл с улыбкой. Но всё, на чём я могу сосредоточиться, – это его большой палец, который кругами гладит мой. Как будто мы держимся за руки по-настоящему. Я уставилась на наши пальцы, слова застревают у меня в горле. Но он продолжает: – Удивительно, как твоя семья тебя не видит.
– «Удивительно» – одно из слов, – фыркаю я. Но он только качает головой.
– Нет… я серьёзно. Даже после недели наблюдений я всё ещё не понимаю, как они не видят… всего, что я…
– Кэл! Кэл! Кэл! – Кара подбегает, и я ненавижу себя за детский внутренний импульс отодвинуть шестилетку, лишь бы он договорил фразу. – Можно мне тоже суфганийот? Пожалуйста? Пожалуйста? Можно пять?
– Ну, это тебе точно надо у мамы спрашивать, – смеётся он. Мы уже первые в очереди, и он говорит женщине у прилавка: – Четыре, пожалуйста. – Он отдаёт два Каре с подмигиванием, один – мне. Потом надкусывает свой, закрывает глаза от наслаждения сахарной пудрой и джемом. – Господи, это офигенно, – бормочет он сквозь кусок теста, а мой мозг отчаянно старается не представлять его… в других местах.
– Хотите увидеть что-то смешное? – говорит Джереми, внезапно появляясь перед нами. Клянусь, никто в моей семье не бывает таким внимательным, когда речь идёт только обо мне. Но, похоже, я не единственная, кто околдован моим обаятельным фейковым парнем.
Мы идём за ним, и сразу понятно, куда он нас ведёт.
Это самая безумная часть фестиваля. Это действительно смешно, если любишь смотреть, как дети носятся и дурачатся. Пожарная служба делает это каждый год – стоит огромная пожарная машина, и они поднимают лестницу на максимум. Наверху пожарные сбрасывают целую корзину шоколадных монеток с маленькими парашютами. Они летят вниз, а все под ними носятся, пытаясь поймать призы. Некоторые слишком увлечённые родители, конечно, тоже вмешиваются, и всё превращается в хаос и соревнование. Каждый год это безумие, и каждый год я думаю, почему никто не придумал способ получше.
Но думать поздно – вежливые толчки уже превратились в весьма ощутимые пинки. Все тянутся за конфетами, которые можно купить в магазине за пять долларов за сотню штук, но азарт «выиграть» делает людей безумными. Дочки Сары в гуще толпы, отбиваются неплохо, несмотря на то, что они ростом как младшеклассники.
Я оглядываюсь и вижу Итана у себя за спиной.
– Ты чего? – спрашиваю. – Давай, вперёд! Гоняйся за таким же шоколадом, что и дома лежит.
– Нет, спасибо, – бурчит он, глядя на кроссовки. – Это вообще тупо.
– Согласна, – говорю. – Но я взрослая, а ты должен считать весёлым бросаться в море детей и странных взрослых.
Но он даже не улыбается. Я уже хочу спросить, что случилось, когда Кэл присаживается рядом с ним на корточки.
– Тебе папа рассказывал, кем я работаю? – спрашивает он. Итан едва заметно кивает. – Я блокирую людей. Мне платят за то, что я хорошо блокирую людей. Я это люблю. И я очень конкурентный. Но из-за травмы колена я сейчас не играю, и мне этого очень не хватает. Вот я и подумал… может, ты позволишь мне поблокировать людей ради тебя?
На лице Итана появляется озорная улыбка – будто солнце выходит после шторма. Всё его сомнение сменяется решимостью. Кэл берёт его за руку и ведёт в толпу.
Они совершенно несочетаемая пара – мой астматичный, в очках, миниатюрный племянник и огромный профессиональный футболист. Но Кэл двигается рядом с ним так, будто видит на сто шагов вперёд, что Итану нужно. Если парашютик чуть сносит в сторону, Кэл мягко направляет Итана туда. Если какие-то дети или родители пытаются пролезть, Кэл их не пропускает. А когда чей-то родитель почти перехватывает парашютик над головой Итана, Кэл просто поднимает Итана над толпой, будто тот ничего не весит. И Итан ловко хватает монетку
Итан кричит от восторга, и Кэл поднимает его ещё выше, радостно вопя, будто они выиграли Супербоул, а не пакетик дешёвого шоколада. Празднование длится минуты четыре, пока Итан не начинает захлёбываться смехом. Когда Кэл ставит его на землю, Итан бежит к маме, сияя, а толпа продолжает бороться за следующие парашютики.
Кэл подходит ко мне, почему-то смущённый.
– Что за лицо? – спрашиваю.
– Я… кажется, реально сбил пару взрослых, – говорит он.
Я смеюсь.
– Нет, честно, это было идеально. Любой взрослый, который участвует в блокировке маленьких детей ради собственных вполне достаточно высоких детей, сам виноват.
Он смеётся – громко, неожиданно, как всегда. Наклоняется, чтобы перевести дух, кладёт руку мне на плечо, будто я могу его удержать. Но этот контакт будто согревает меня изнутри – громкий смех, большая рука, но всё такое мягкое, что у меня мурашки.
– Главное, что Итан счастлив, – говорит он, рука всё ещё лежит у меня на плече, давит все те «а что если», которые я сама себе придумала. Это путает меня – внешне мы играем в симпатию, а по правилам я должна помнить границы. Но я… правда, отчаянно его хочу. И это становится слишком тяжело – ничего не читать между строк.
– Ты же не можешь быть настолько идеальным, – выдыхаю я, будто должна обязательно найти в нём изъян. Напомнить себе, что он – спортсмен, привыкший выигрывать игры, и всё это просто часть нашей игры. Не больше.
Но я удивляюсь, видя, как тень падает на его лицо.
– Я очень далёк от идеального, – бормочет он, опуская взгляд. Он будто уменьшается, словно перенял безнадёжность Итана.
Я мгновенно хочу забрать назад слова, которые лишили меня его громкого смеха.
– Я просто… хотела сказать, что ты так хорошо ладишь с моей семьёй. Ты лучшая поддержка, о котором можно мечтать. Не уверена, что я смогу соответствовать этому уровню, когда поеду к твоим родителям на Рождество.
Он снова поднимает на меня взгляд, и я с облегчением вижу маленькую, почти невесомую улыбку. – Ты тоже уже поддерживаешь меня, – говорит он.
Я не понимаю, что он имеет в виду. Но и не хочу лопнуть этот пузырь вечера. Хочу вернуть всё, что делает его таким ярким, таким широким, таким… моим. Поэтому я беру его под руку и говорю:
– Пойдём за ещё суфганийот?
И мы проводим вечер бок о бок, но я так и не нахожу в себе смелости спросить его вопрос, который крутится в моей голове:
От чего вообще такому идеальному парню может понадобиться защита?
