Текст книги "Веселые и яркие (ЛП)"

Автор книги: Али Розен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Глава 4

– Я сегодня читала статью, – говорит моя мама на следующую ночь, обращаясь к Саре и Нине, хотя мы все носимся по кухне. – В ней говорится, что нужно каждый день звонить одному другу или родственнику и говорить им, что ты благодарен за них.

– Если бы ты позвонила мне просто так и сказала, что благодарна мне, я бы решила, что тебя убивают, – бурчу я, переворачивая шипящие латкес (после того как мама очень ненавязчиво снова подсунула мне ингредиенты).

Но, конечно, никто меня не слышит. Мама и сёстры болтают о статье, обсуждают, спорят, ни разу не взглянув в мою сторону.

Меня это меньше задевает, когда рядом Кэл – он-то смотрит в мою сторону. Он уже сегодня помог мне чистить картошку. Спрашивал, как я, даже когда Итан утащил его в другую часть комнаты показывать новую книгу. Он незаметно подбодрил меня улыбкой, когда накрывал на стол с моим папой. И он сунул мне кусочек сыра в рот, когда мои руки были в крахмале от латкес.

Мне грустно, что Ханука заканчивается сегодня – и эта мимолётная рутина, к которой я успела привыкнуть, исчезнет. Я знаю, что это не конец моего времени с Кэлом – нас ждут Сочельник и Рождество. Но такое ощущение, что моя семья вытаскивает наружу открытую и расслабленную версию Кэла, в которую я влюбилась. По тем крупицам, что я узнала о его семье, он будто закрывается обратно, как только оказывается рядом с ними.

Я более чем готова быть рядом с ним, поддержать его – после всего, что он сделал для меня за эту неделю. Но мысль о том, что он снова станет зажатым и неуверенным, – немного ломает мне сердце. Хотя мне ужасно любопытно, какими же должны быть его близкие, чтобы таким сделать его.

Мои размышления обрывает Кара, которая влетает в кухню, задевая меня плечом и сбивая в сторону.

– О… чёрт! – выдыхаю я, когда мой указательный палец попадает в горячее масло на сковородке, где жарятся латкес, и резкая боль пронзает руку.

– Следи за языком, Мириам! – кричит Сара, даже не глядя, как обычно.

Но я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме боли.

– Чёрт, чёрт, чёрт, – шиплю я, тряся рукой, будто можно стряхнуть ожог. Я подскакиваю к раковине, включаю холодную воду и всхлипываю, подставив палец под струю. В голове только один острый, пульсирующий укол.

Но прежде чем я успеваю осознать происходящее, рядом со мной уже оказывается Кэл – стремительно, с широко раскрытыми глазами, сметая на пути моих племянниц-подростков, Либби и Лайлу.

– Ты поранилась? – спрашивает он, осторожно поднимая мою руку. Он даже не прикасается к пальцу, который уже начал вздуваться.

– Немного, – признаюсь я.

– Я видела в тиктоке, что слюна и компресс помогают, – вмешивается Либби.

Я смотрю на неё с полнейшим неверием. Я уже открываю рот, чтобы сказать, что тикток – не медицинский источник, но тут…

…Кэл поднимает мою руку и засовывает мой палец себе в рот.

Я, конечно, не верю Либби и её тиктоковской ерунде, но я настолько ошарашена, что на секунду это действительно помогает. Всё вокруг исчезает, и остаются только пульс в пальце, тепло его рта и его взгляд – такой обеспокоенный, что мне хочется растаять. Его сосредоточенность, направленная на меня, – как лучший анальгетик, делающий ожог почти неважным.

– Эм… это не вылечит ожог, – говорит моя невестка Дженни с другой стороны кухни.

Все поворачиваются к ней. Насколько бы меня ни игнорировали, кажется, мы иногда все забываем, что Дженни – врач.

– «Слюна на ожоги» – это заблуждение, – продолжает она. – Эпидермальный фактор роста здесь не особо помогает, а вот бактерии – очень даже реальны. Лучше принять ибупрофен и подержать палец в холодной воде.

Я не должна так расстраиваться, когда Кэл выпускает мой палец изо рта и сразу извиняется, возвращая мою руку под холодную струю. Но он не отпускает мою ладонь.

– Вот почему соц-сети разрушают мозг, – говорит Сара Либби.

– То, что что-то не доказано…

– Я слышала, что помогает масло, – вставляет Лайла, тоже «помощница».

– Твоя тётя вообще-то знает, что делает, – замечает Сара.

– Я и не говорила, что нет.

– Ну, Кэл не стал сомневаться, – хохочет мой папа.

– Может, он тоже видел этот тикток!

– Никто не сосёт ожоги из-за тиктока. Это как история с тем, что нужно писать на ожоги от медуз, – говорит Дженни.

– Это не правда?! – ахает мама.

– Не вините его, – добавляет Джереми. – Если бы моя жена погибла, я тоже, наверное, кидался бы спасать свою новую девушку любым способом.

Шум в комнате замирает. Все поворачиваются к Джереми.

Пульс из пальца мгновенно перекочёвывает мне в голову.

Я пытаюсь сохранить спокойное лицо – ведь если бы я действительно была девушкой Кэла, я бы об этом знала. Но, чёрт…

– Джереми!? – взвизгивает Сара, стукнув мужа.

– Извини! – вскидывается он, потирая руку. – Это же не секрет. Это была громкая история.

– Я знаю, но... посмотри на обстановку.

– Я считаю, это мило!

– Говорить о чьей-то умершей жене – не мило, – сухо замечает мама.

– Я о том, что он хотел помочь, – поясняет Джереми.

– У тебя жена умерла? – тихо спрашивает Итан у Кэла.

– Это было давно, – отвечает Джереми за него, словно это всё объясняет.

Я впервые за вечер смотрю на Кэла – и он абсолютно непроницаем.

Я не знаю, что делать. Мой внутренний импульс – накричать на всех, увезти Кэла подальше и обнять, пока он не улыбнётся.

Но разум подсказывает: решение – за ним. Он жил с этим годами.

Кэл не отвечает ни одному взрослому. Он опускается на уровень Итана, как вчера.

– Да, – тихо говорит он. – Четыре года назад. Она погибла на лыжах.

– И это стало новостью, потому что ты играешь в футбол?

– Да.

– Значит, если ты женишься на Мириам, она не умрёт?

Он хмыкает – наконец понимая, откуда растут вопросы. Кладёт руку на плечо Итана.

– Нет. С Мириам всё будет нормально, обещаю.

Итан кивает с верой ребёнка, который не понимает, что такие обещания – на самом деле пустота.

Кэл поднимается. Его взгляд сразу на мне – прямой, внимательный.

– Как твой палец?

– Думаю… – я делаю паузу, чувствуя на себе взгляды всей семьи, и впервые в жизни не желая этого внимания. – Думаю, ему нужен воздух. – Поднимаю брови.

– Отлично. Пойдём прогуляемся, – отвечает он, мгновенно, беря меня за здоровую руку и выводя наружу.

Глава 5

На удивление тепло для декабря. Лёгкий ветер заставляет деревья шептаться, создавая нам саундтрек под шаги, пока мы молча идём по Набережной. Фонари тянут за нами тени, волны бьются о волнорез. Старые дома – те же, что люди видели столетиями. Но несмотря на то, что я могу представить это место с закрытыми глазами, этот момент каким-то образом кажется совсем новым. С Кэлом легко молчать.

В какой-то момент он останавливается и смотрит на воду.

– Прости, что я тебе не рассказал.

Я качаю головой.

– Я не злюсь, что ты не сказал. – Кладу здоровую руку ему на грудь. Он тёплый и надёжный даже через тонкий свитер. – Мне просто ужасно жаль, что тебе пришлось через это пройти.

Он накрывает мою руку своей. Мы так стоим несколько секунд, дышим. Его грусть почти ощутима, и от неё у меня болит всё – от пальца до сердца. Всё желание, которое копилось во мне всю эту неделю, вытесняется осознанием, что ему больно. Он принёс в неделю, которую я считала заранее ужасной, только радость – и всё это время я не видела, что под поверхностью. Я знаю, он привык защищать других, быть стеной для чужих ударов. Но сейчас это уже не работа и не глупая договорённость в самолёте. Он подтолкнул меня к тому, чтобы я училась стоять за себя – и теперь всё, чего я хочу, это сделать то же самое для него.

Но прежде чем я успеваю осознать, что именно хочу сделать, он снова начинает идти.

– Я не специально скрывал, – говорит он. – Или… наверное, специально, но я не думал, что это будет иметь значение. – Он проводит ладонью по перилам у воды. – Мне было так приятно болтать с тобой в самолёте… впервые я был просто мужчиной, который разговаривает с девушкой. Ты ничего не знала о футболе. И не думала обо мне как о парне, у которого рано умерла жена, а потом он получил травму колена. Всё было так легко. И я не хотел, чтобы это закончилось. Не хотел, чтобы та версия меня закончилась. Когда ты пошутила про то, что будем друг другу буфером, я подумал только о том, что хочу сохранить ту реальность.

– Я тебя понимаю, – киваю. – Я тоже хотела.

Он смотрит вперёд, но потом ненадолго поворачивает ко мне взгляд. Я всё ещё не привыкла к тому, как он двигается – так мягко, так уверенно, несмотря на свой рост. Он намного нежнее, чем можно было бы подумать. Но, наверное, именно таким он бывает только рядом со мной.

Когда мы сворачиваем с Набережной и подходим к краю парка, я спрашиваю:

– Ты хочешь рассказать мне о ней?

– О том, что случилось?

– Нет. – Я качаю головой. – О ней.

Он выдыхает – и в этом вздохе столько всего. Облегчение, что я спросила именно об этом. Тоска по тому, чего уже не вернуть.

Я жду, не торопя его.

– Я знал её всю жизнь, – говорит он, наконец. И я с облегчением вижу, как на его лице появляется маленькая улыбка. – Мы ходили в один детсад, жили в одном квартале.

– Значит, она тоже была соседкой?

– Была, – его улыбка чуть шире. – И даже ребёнком она была бесстрашной. Гораздо смелее меня. Когда ей было семь, я видел, как она залезла на самый верх дерева. Это было лучшее, что я когда-либо видел. А потом, когда мы были подростками и она научилась выпрыгивать из окна моей комнаты на втором этаже, я понял, что эта отчаянность у неё в крови. Я никогда таким не был – я тише, осторожнее. Думаю, я бы вообще не пошёл в футбол, если бы не она.

– Когда вы начали встречаться?

– Она поцеловала меня, когда нам было тринадцать. И с тех пор я её никогда не отпускал. – Он снова тяжело выдыхает. – Пока четыре года назад она не умерла.

– Поэтому ты перестал приезжать на Рождество?

– Один год у меня была игра, хотя я мог приехать на следующий день. Но это был повод не сталкиваться с Рождеством. Она повсюду в доме моих родителей, но под праздники это вообще невыносимо. Каждая игрушка, каждое блюдо, каждая традиция. Три последних года я просто не мог это выдержать. Но в этом году… после травмы колена и перерыва в работе… Я много разговаривал об этом с моим терапевтом, Норой. Она помогла мне понять, что я больше не могу избегать. Пора перестать избегать. Я знаю, что должен жить.

– И ты живёшь, – говорю я, пытаясь передать, как сильно я им восхищаюсь. – Просто делаешь это своим темпом. И это нормально – свой собственный осторожный вариант смелости.

Он поворачивается и обнимает меня. Но это больше, чем просто объятие. Он накрывает меня собой полностью. Держит так, будто ему жаль, что придётся отпустить. Я поднимаю голову, и он уже смотрит на меня. Так же, как всегда – внимательно, мягко, с той заботой, от которой меня будто расплавляет.

Он отпускает меня ровно настолько, чтобы заправить прядь волос за моё ухо – тем самым жестом, о котором я думала всю неделю. Только теперь я прижата к нему всем телом.

Меня словно приподнимает, я встаю на носки – меня тянет к нему всей собой.

Я бы отдала всё, лишь бы он снова поверил, что заслуживает жить.

Он проводит пальцем по линии моей челюсти. Я замираю, сжимая его рубашку. Он слишком высокий – ему придётся наклониться. И в этом ожидании есть что-то головокружительное. Я не контролирую, решает он. Хочет ли он поцеловать меня.

Я чувствую, как он медленно склоняется ко мне… медленно… намеренно…

И вдруг всё это медленное превращается в резкую остановку. Он делает шаг назад.

– Я не могу, – шепчет он.

Воздух возвращается в мои лёгкие, но я молчу. Теперь, после всего, что я узнала, вся его сдержанность за эту неделю понятна. И я понимаю, почему он думает, что не может – даже если мне хочется, чтобы он нашёл в себе ещё немного смелости и шагнул обратно.

Но я не хочу давить. Не хочу усложнять ему жизнь. Всё то же желание, что было у меня с первой минуты – быть для него буфером от всего тяжёлого – никуда не делось.

– Всё в порядке, – говорю я.

Он нервно проводит рукой по волосам, но не отводит взгляд. И, не отпуская меня, ведёт обратно к дому. Наши шаги и ветер снова становятся единственным звуком.

Перед самыми ступеньками он останавливается и смотрит на меня:

– То, что я играл рядом с тобой… это было таким облегчением. Но это не совсем я. Я никогда не научился быть полноценным человеком, понимаешь? Я рос рядом с ней – я был как половинка целого. И теперь я неполноценен. Ты мне слишком нравишься, чтобы... Я не подхожу тебе, Мириам.

Он отмахивается, будто сказал достаточно. И хотя я с этим не согласна, я понимаю. Он пытается защитить меня. Точно так же, как я только что думала защитить его.

– Тебе не обязательно заходить, – говорю я. Но он сразу качает головой.

– Нет, пожалуйста, дай мне сегодня ещё побыть тем парнем. Я не выдержу мысли, что пропущу последнюю ночь Хануки.

– Даже если мой папа доделал латкес?

Он фыркает от смеха, и я так рада увидеть его настоящую улыбку вновь. Может, он и не верит, что это настоящий он – но я никогда не видела человека более цельного.

– Ни за что не пропущу, – говорит он и берёт меня за руку, ведя внутрь.

Глава 6

Льёт как из ведра, когда я прихожу к нему на порог в канун Рождества, двумя днями позже.

Наверное, так даже символичнее. В тот вечер мы вернулись домой, снова закупорили все чувства внутри – и вот теперь я собираюсь шагнуть прямо в ливень. Спокойный ритм восьми ночей Хануки сменяется новой реальностью: Рождество на хрупких скорлупках яиц.

По крайней мере, теперь я понимаю, почему они хрупкие.

Родители Кэла открывают дверь – сразу видно, что это они: то же осторожное оптимистичное выражение лица, как у Кэла. Его мама почти такая же миниатюрная, как я, а отец сложен так же, как их сын.

– Ты, должно быть, Мириам, – говорит его мать и протягивает руки, нерешительно. Я подхожу и обнимаю её, и слышу, как она выдыхает с облегчением. – Я Джуди, а это Чарльз. Так здорово, что ты здесь.

– Спасибо, что пригласили, – отвечаю я, заходя внутрь.

Дом у них безупречный. Не вычурный, просто очень аккуратный. Повсюду рождественский декор – венки на каждой двери, фарфоровая деревня Санта на консольном столике, пуансеттии² в каждом горшке.

Всё приятно, мило. Они берут моё пальто, предлагают напиток; на столике – тарелка сыра и крекеров, идеально разложенных. Я замечаю свой любимый сыр и улыбаюсь – понятно, кто попросил положить его.

И стоит только подумать о нём, как слышу Кэла по одному только скрипу ступеней. Старые дома никого тихо не пропускают.

– Прости, мне не сказали, что ты уже пришла, – говорит он, тяжело спускаясь. На нём красно-зелёный рождественский свитер, волосы стянуты подходящей по цвету резинкой, лицо напряжённое. Он, честно говоря, чертовски милый. И очень резкое напоминание о том, чего «не может быть», как он сказал позавчера.

– Всё нормально, – уверяю я. – Твой папа уже делает мне напиток; я в порядке.

– У тебя носки и ботинки промокли!

Я смотрю вниз. – Ничего страшного, – говорю и отмахиваюсь. – Не беспокойся.

Он качает головой и идёт в гостиную. Я следую за ним – и мгновенно замираю. Огни везде, где только можно, а в центре огромная рождественская ёлка, увешанная количеством игрушек, которое я никогда не видела. Кэл наклоняется и роется среди подарков.

– Я не так много знаю о Рождестве, – говорю я, – но, кажется, ты не можешь просто так вытаскивать какие хочешь подарки в канун Рождества.

Он фыркает, встаёт и протягивает мне маленький свёрток.

– Это что?

– Ничего, просто маленькая вещица для тебя.

– Но ты говорил – никаких подарков…

– Это правда пустяк. – Он жестом просит меня открыть. Я не хочу спорить. Разворачиваю – внутри тёплые носки с бубенчиками и леденцами и надписью «Fleece Navidad».³

– Мои родители обожают рождественские носки, – объясняет Кэл. – Завтра у них будет по паре, так что я взял тебе тоже, и… – Он смотрит на мои мокрые ноги. – Показалось, что сегодня их лучше открыть.

Я сжимаю его плечо – слишком боюсь, что если обниму, то снова потянет к нему, хотя он очень ясно дал понять прошлой ночью.

– Спасибо.

Его мама заглядывает и зовёт нас к ужину, и мы идём в столовую.

За ужином я, наконец, понимаю, что он имел в виду, когда говорил, что с моей семьёй он был «версией себя». Потому что сейчас я делаю то же самое. Быть буфером – значит стоять между человеком и семьёй, с которой ему невозможно расслабиться. Его семья тихая, с понятной грустной ноткой, но совсем не понимает, что ему нужно. Они ходят вокруг него на цыпочках, надеясь, что вежливость поможет пройти вечер, полный мин замедленного действия. Это так мило и так… душно.

Поэтому я становлюсь самой яркой, позитивной версией себя. Рассказываю им про Nosh Sticks. Театрально пересказываю историю о Кэле и Итане на «Хануке на площади». Убеждаю открыть мой подарок – оливковое масло с маленькой тосканской винодельни, которое я обожаю и могу обсуждать часами.

И наблюдаю, как мой энтузиазм раскручивает всех троих, как банки, которым нужно просто чуть больше усилия, чтобы открыться.

После десерта я собираюсь уходить – но сталкиваемся с проблемой. Дождь превратился в настоящий чарльстонский потоп, улица уже затоплена.

– Ты не можешь идти домой в такое, дорогая, – говорит Джуди, выглянув в окно. – Вы оба такие воспитанные, хотите ночевать у родителей, но мы же взрослые, оставайся у нас. Ты всё равно придёшь завтра утром, так что глупо уходить. – Она хлопает меня по руке. – Мы так рады, что ты есть в жизни Кэла.

Впервые за всё это притворство я чувствую укол вины. Возможно, должна была почувствовать его раньше, но я не могу пожалеть, что встретила Кэла. Но это… Эти двое, потерявшие невестку и наблюдавшие, как их сын страдает – вот об этом, наверное, следовало подумать.

Но, похоже, карма решила заняться мной сейчас – запирает меня в одной комнате с мужчиной, в которого я влюбляюсь, а он не может позволить себе хотеть меня в ответ. Отлично.

Я смотрю на Кэла; он тоже ошеломлён.

– Я всё равно могу проводить тебя домой, если хочешь …

Его мама обрывает:

– Не глупи. – Она берёт меня за руку и ведёт наверх. Я оборачиваюсь на Кэла – каменное лицо, абсолютно бесполезно. – Хочешь пижаму? Можешь надеть футболку Кэла… Хотя, знаешь что, у меня есть лишние рождественские пижамы, будет мило! – Она роется в ящике, и остановить её невозможно.

Кэл поднимается за мной и шепчет:

– Я правда могу проводить тебя, если надо.

Но его мама находит пижаму и светится улыбкой. Спорить невозможно.

– Спасибо, Джуди, – говорю. – Очень ценю.

Я смотрю на Кэла – он кивает, принимая судьбу так же неохотно, как и я.

– Спасибо, мам. Ну… мы тогда спать.

Мы заходим в комнату, застрявшую в его студенческой эпохе: футбольные трофеи, скучные постеры, что мать выбрала лет двадцать назад. Фотографии на каминной полке.

И сердце сжимается от вида юного Кэла с красивой девушкой – той, что позже стала его женой. Конечно, ему тяжело – дом пропитан воспоминаниями.

– Я могу спать на полу.

Я оборачиваюсь – Кэл выглядит жалко в дверях.

– Я не позволю тебе ещё сильнее повредить колено, – говорю. – Всё нормально, поделим кровать. Это будет… – Я бросаю взгляд на кровать. Она двуспальная. Я смотрю на Кэла, он поднимает брови.

– Я маленькая, – пищу я. – Помещусь.

Кэл садится на кровать, смеётся:

– Я – нет. И мне будет не очень.

Я закрываю лицо руками.

– Интересно, это нам карма за враньё?

– Мы уже покрыли две религии, почему бы не добавить третью.

– Нет рождественских метафор, которые могли бы нас спасти?

– Думаю, Санта в основном раздаёт уголь. Не припоминаю колядки о том, как врёшь родителям и в итоге делишь кровать с женщиной, которая тебе нравится, но с которой тебе не стоит встречаться.

– Где-то тут есть шутка про список непослушных, но все они непристойные.

Он бросает в меня подушку, я разрываюсь от смеха.

– Я пойду надену пижаму в ванной, – говорит он. – Потому что я джентльмен. – Подмигивает и закрывает дверь.

Столько моментов за эту неделю должны были быть неловкими. Но мы как будто постоянно проскальзываем мимо. Мы просто… приносим друг другу радость.

Наверное, мне стоит воспринимать это как небольшую ханукально-рождественскую счастливую случайность – и запомнить как тёплое воспоминание.

Я переодеваюсь и ложусь в кровать. Он приходит через пару минут и выключает свет.

Он нелепо большой для этой кровати. Я на самом краю, но мы всё равно задеваем друг друга, дыхание громкое в тишине.

– Это абсурд, – наконец говорит он. – Если мы будем стараться не прикасаться друг к другу всю ночь, кто-то свалится.

– Да, я не особо спасу твоё колено, если ты рухнешь на пол.

– Можно я…

– Да, – выдыхаю я, и он сразу притягивает меня, обнимает, подстраивает меня под себя.

Удивительно, как быстро я из напряжённой бодрости превращаюсь в тёплое, сонное облако. Его подбородок касается моей макушки, мои ноги выше его, мы полностью погружены в его тепло.

И перед тем как заснуть, мне кажется, я слышу:

– Твой смех делает всё легче.

Я просыпаюсь в пустой постели – и ненавижу, что чувствую разочарование. Если уж судьба сделала меня клише «одна кровать», разве я не заслужила хотя бы проснуться, обнимая человека, который мне нравится? Если это мой последний день «фальшивых отношений», где моё рождественское чудо?

Наверное, тому, кто празднует Хануку, стоило ожидать такого.

Я спускаюсь вниз, чувствуя себя неловко с растрёпанными волосами и умывшись только мылом Кэла.

Но как только я захожу в комнату, все поворачиваются – и так радуются мне. Это полная противоположность моего дома, где меня часто даже не замечают. А у Дюранов я – гостья чести. Джуди суетится, говорит, что я милашка в её пижаме. Чарльз вскакивает за кофе и булочкой. А Кэл смотрит на меня с таким теплом, что я могла бы взорваться. Он смотрит так, будто ему довелось проснуться, обнимая человека, который ему нравится, но которому он не позволяет стать чем-то большим.

Я не могу не сесть рядом.

– У меня есть подарок для тебя, – говорит он, протягивая маленькую коробку.

– Ещё один?

– Ты имела восемь дней, чтобы заставить меня полюбить Хануку. У меня было всего две ночи и один день.

– Вообще-то Рождество длится двенадцать дней, – замечает Джуди.

Кэл закатывает глаза и вручает подарок.

Я открываю – и начинаю смеяться. Это ёлочная игрушка, но ханукальная: синяя, с менорой. И в форме панциря черепахи.

– Я не смогу повесить это дома, Шеллс увидит! Где ты это нашёл?

– В сувенирном магазине при синагоге на Хазелл-стрит, – говорит он так, будто это обычное место для него. Мое сердце сжимается от мысли о нём среди менор и болтливых дам-волонтёрок. – Черепашка будет в порядке – это не настоящий панцирь. Настоящие покупать и продавать нельзя. Но логгерхеды – официальный рептилийный символ Южной Каролины, поэтому их много в местных ремеслах.

– И сколько времени какая-нибудь бабушка рассказывала тебе про ханукальные игрушки и морских черепах?

– Минут двадцать, – говорит он, едва сдерживая смех.

– «Официальная рептилия»?

– У двадцати восьми штатов есть официальная рептилия. И да, у Нью-Йорка тоже – и тоже черепаха.

– Нет, она не могла помнить это наизусть.

– Могла, Мириам, потому что у подруги её Эстер есть кузен, Джеффри Диновиц, депутат из Бронкса, и он привлёк школьников, чтобы выбрать общую черепаху. Закон прошёл в 2006.

Я смеюсь так, что слёзы наворачиваются.

– Знаешь, восемь ночей Хануки не могли бы дать тебе более «еврейского» опыта, чем этот разговор.

– Да, это было на уровне летающих монет.

Мой смех – идеальный повод прижаться к нему, позволить себе этот последний день притворства.

И день действительно идеальный. Я должна была догадаться, что при всём ажиотаже Рождество окажется весёлым. Я смотрю, как Кэл и его родители открывают подарки; поражаюсь, что Джуди и Чарльз приготовили несколько и для меня. Мы смотрим рождественские фильмы, помогаем Джуди готовить ужин, едим его в четыре вечера – потому что «традиция». (Как человек еврейский, если сказать «традиция» – вопросов нет.)

Когда Кэл выводит меня к двери вечером, мы оба медлим – столько хочется сказать, и ни одного слова, которое могло бы всё исправить.

– Спасибо, что снова сделала Рождество счастливым для меня, – говорит он. Его взгляд на моих растрёпанных волосах; я почти вижу, как ему хочется их поправить. Жаль, что не делает.

– Спасибо, что сделал Хануку веселее, чем когда-либо.

Он быстро, будто против воли, обнимает меня. А потом уже не отпускает, вдыхает меня, и сколько всего остаётся несказанным между нами.

Но как бы мне ни хотелось переубедить его, я лучше других знаю: людей нельзя заставить меняться.

Я отступаю и целую его в щёку.

– Увидимся, Кэл.

И ухожу. Праздники – официально – закончены.