Текст книги "Письма к отсутствующему"

Автор книги: Альфонс Доде

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Маленький шпион
© Перевод А. Зельдович

Его звали Стен, малыш Стен.

Это был бледный и тщедушный мальчик, истинное дитя Парижа; на вид ему можно было дать десять, самое большее пятнадцать лет. Когда имеешь дело с этими сопляками, никогда нельзя точно определить их возраст. Мать его умерла, а отец, бывший солдат морской пехоты, сторожил сквер в квартале Тампль. Грудные младенцы, няни, старушки со складными стульями, нуждающиеся матери, весь мелкий парижский люд, который на этих огражденных тротуарами газонах ищет защиты от экипажей, – все знали дядюшку Стена и буквально обожали его. Каждому из них было известно, что за его суровыми усами – грозой бродячих собак – скрывается ласковая, чуть ли не материнская улыбка и, чтобы вызвать ее, стоит только спросить этого добряка:

– Как поживает ваш мальчик?

И любил же своего сына дядюшка Стен! Как он был счастлив, когда вечером, после школы, мальчуган приходил за ним и они вместе обходили аллеи, останавливаясь у каждой скамейки, чтобы поздороваться с постоянными посетителями сквера и ответить на их ласковые приветствия!

С осадой Парижа все, к несчастью, изменилось. Сквер, который сторожил дядюшка Стен, закрыли: здесь устроили склад горючего, и бедняга, вынужденный непрерывно нести охрану, проводил теперь время один, среди опустевших, запущенных дорожек, не смея даже затянуться папиросой, и встречался со своим мальчиком поздно вечером, дома. Надо было видеть его усы, когда он заговаривал о пруссаках!.. А что касается малыша Стена, то он не очень-то тяготился своим новым образом жизни.

Осада! Какое это развлечение для мальчишек! В школе нет занятий, а улица – ярмарочная площадь…

Мальчик до самого вечера слонялся по городу. Он сопровождал отправлявшиеся на крепостной вал батальоны своего квартала, главным образом те, у которых был хороший оркестр, а уж в этом Стен отлично разбирался. Он со знанием дела рассказал бы вам, что оркестр 96-го батальона стоит не бог весть чего, зато у 55-го оркестр такой, что лучше и не надо. А то, бывало, он, не отрываясь, смотрел, как мобили проходят строевое учение. А потом еще очереди…

С корзинкой в руке он становился в одну из очередей, которые в эти утопавшие во мраке зимние утра выстраивались у дверей булочных или мясных лавок. Здесь публика, стоя в лужах, завязывала знакомства, рассуждала о политике. А так как мальчик был сыном дядюшки Стена, всем хотелось узнать, что ему известно о происходящем. Но самым увлекательным занятием была знаменитая игра в пробки, которую ввели в моду бретонские мобили. И если Стен не находился на крепостном валу или же не стоял в очереди за хлебом, то мы могли наверняка застать его на площади Шато д'О, где шла эта игра. Сам он, разумеется, не играл: для этого надо было иметь много денег. Он довольствовался тем, что смотрел на игроков, но как смотрел!..

Особый восторг вызывал в нем долговязый парень в синей блузе, ставивший монеты не меньше чем в сто су. Слышно было, как при быстрой ходьбе в карманах у него позвякивают серебряные экю…

Как-то раз, подбирая подкатившуюся к ногам Стена монету, долговязый тихо спросил:

– Завидно, а?.. Хочешь, я тебя научу, как их раздобыть?

Окончив игру, долговязый отвел его в сторону и предложил вместе с ним отправиться к пруссакам, уверяя, что за один раз можно заработать тридцать франков.

Сначала Стен с негодованием отверг это предложение и целых три дня не ходил смотреть, как играют в пробки. Три ужасных дня! Он даже перестал пить и есть. А по ночам ему мерещились выстроившиеся в ногах его кровати полчища пробок и на них – монеты в сто су, которые, ярко сверкнув, тут же на глазах исчезали. Искушение было слишком велико. На четвертый день он пошел на площадь Шато д'О, встретил долговязого парня и поддался соблазну…

Однажды утром, перекинув через плечо холщовые сумки и спрятав газеты под куртки, они отправились в путь. Густо падал снег. Еще только начинало светать, когда они добрались до Фландрских ворот. Долговязый взял Стена за руку и, приблизившись к часовому с красным носом, добродушному на вид солдату местной Национальной гвардии, плаксивым голосом заговорил:

– Разрешите нам пройти, господин хороший!.. Мать у нас больна, отец умер. Это мой брат. Мы хотим собрать в поле немного картошки.

Тут он заплакал. Стен густо покраснел от стыда и стоял с опущенной головой. Часовой посмотрел на них, затем бросил быстрый взгляд на белевшую вдали пустынную дорогу.

– Проходите, да поживей! – сказал он, пропуская их.

И мальчики быстро зашагали по дороге в Обервилье.

Ну и смеялся же долговязый!

Смутно, как во сне, мелькали перед Стеном заводы, превращенные в казармы, безлюдные баррикады, на которых развевалось мокрое белье, прорезавшие туман и тянувшиеся к самому небу обломанные, покореженные, не дымившие трубы. Кое-где виднелась одинокая фигура несшего караул солдата или же группа офицеров:, надвинув капюшоны, они смотрели в бинокль. У тлеющих костров темнели мокрые от растаявшего снега палатки. Долговязый хорошо знал дорогу. Чтобы миновать сторожевые посты, они шли полем. Но все же им не удалось миновать заставу, охранявшуюся вольными стрелками. В коротких накидках сидели они на корточках в наполненном водою рву, тянувшемся вдоль Суассонской железной дороги. Несмотря на то, что долговязый и тут рассказал выдуманную им историю, их не пропустили. Но пока он хныкал, из будки железнодорожного сторожа вышел на насыпь седой, морщинистый старый сержант, чем-то напоминавший дядюшку Стена.

– Ладно, ребятки, не плачьте! – сказал он. – Вас пропустят за картошкой. А пока зайдите обогреться… Мальчуган-то, видно, замерз!

Увы, не от холода дрожал Стен: он дрожал от страха, он дрожал от стыда… В будке солдаты, сгрудившись, держали над огнем насаженные на кончики штыков смерзшиеся сухари. Солдаты потеснились, чтобы дать место мальчикам. Ребят заставили выпить по рюмочке, напоили их кофе. В это время в дверях показался офицер. Подозвав к себе сержанта, он что-то шепнул ему на ухо и поспешно вышел.

– Ну, ребята! – подойдя к солдатам, с сияющим видом сказал сержант. – Сегодня ночью будет жарко… Мы узнали пароль пруссаков. Надеюсь, на этот раз мы у них отобьем злосчастный Бурже![29]29
  Бурже, взятый вольными стрелками 28 октября, был по виие командования через два дня отдан пруссакам. Героически сопротивлявшийся французский гарнизон погиб. Новая попытка взять Бурже 21 декабря не имела успеха.


[Закрыть]

Послышались радостные возгласы, громкий смех. Солдаты пустились в пляс, стали петь, чистить штыки, мальчики, воспользовавшись суматохой, незаметно скрылись.

Миновав траншею, они очутились на голой равнине. Вдали виднелась высокая стена с бойницами. Поминутно останавливаясь, будто подбирая картошку, они направились к этой стене.

– Давай вернемся! Не надо туда ходить! – все повторял Стен.

Вместо ответа долговязый молча пожимал плечами и шел вперед. Внезапно где-то совсем рядом раздался треск заряжаемой винтовки.

– Ложись! – крикнул долговязый и бросился на землю.

Он свистнул. И тотчас над заснеженной равниной прозвучал ответный свист. Мальчики ползком начали продвигаться дальше. У самой стены, почти вровень с землей, из-под засаленной фуражки показались рыжие усы. Долговязый прыгнул в окоп к пруссаку.

– Это мой братишка, – пояснил он, показывая на своего спутника.

Стен был так мал ростом, что пруссак, глядя на него, рассмеялся. Ему пришлось приподнять мальчика над бруствером.

За стеной виднелись глыбы развороченной земли, поваленные деревья, темными пятнами выделялись на снегу глубокие ямы, и из каждой такой ямы торчали засаленная фуражка и рыжие усы, обладатели которых смеялись при виде мальчиков.

Поодаль был виден замаскированный деревьями домик садовника. Внизу было полно солдат: одни играли в карты, другие варили похлебку на жарком огне. Аппетитно пахло капустой, свиным салом. Какой контраст с биваком вольных стрелков! Наверху находились офицеры. Было слышно, как кто-то играл на рояле, как хлопали пробки шампанского. Появление мальчиков было встречено криками «ура». После того как они отдали газеты, им налили вина и начали их расспрашивать. У офицеров были злые лица, держались они заносчиво. Но долговязый своим площадным юмором и жаргонными словечками сразу же их развеселил. Они хохотали и вслед за ним повторяли его выражения, с наслаждением окунаясь в парижскую грязь.

Стену тоже хотелось поговорить, блеснуть остроумием, но что-то мешало ему. Против него сидел державшийся особняком пруссак, постарше других и на вид серьезнее. Он читал, вернее, делал вид, что читает, но глаза его ни на минуту не отрывались от Стена. Во взгляде его одновременно сквозили и нежность и укор. Казалось, он говорил себе:

«Я бы предпочел умереть, нежели видеть, что мой сын занимается подобными делами…»

Стен почувствовал, будто чья-то рука сжала ему сердце.

Чтобы избавиться от этого мучительного ощущения, он выпил вина. И сразу же все завертелось вокруг него. Точно сквозь сон слышал он, как его товарищ высмеивает Национальную гвардию, показывает, как они проходят строевое учение, изображает схватку при Маре, ночную тревогу на крепостном валу. Затем долговязый заговорил шепотом, офицеры обступили его, их лица приняли сосредоточенное выражение. Негодяй предупреждал их о готовящейся ночной атаке вольных стрелков…

Но тут малыш Стен, сразу протрезвившись, в бешенстве вскочил с места:

– Замолчи, верзила! Я не позволю!

Но тот, пренебрежительно усмехнувшись, продолжал свой рассказ. Не успел он кончить, как офицеры были уже на ногах. Один из них указал мальчикам на дверь.

– А теперь проваливайте! – крикнул он.

Офицеры быстро-быстро заговорили между собой по-немецки. Долговязый, позвякивая деньгами, с гордым, как у вельможи, видом вышел из помещения. Стен, низко опустив голову, последовал за ним. Когда они проходили мимо пруссака, чей взгляд привел Стена в такое замешательство, послышался печальный голос:

– Некарашо… Ошень некарашо!

У Стена на глазах выступили слезы.

Дойдя до равнины, мальчики со всех ног пустились бежать и быстро оказались на французской стороне. Корзина их была полна картошки, которой их снабдили пруссаки. С этой ношей они без всякого затруднения добрались до траншей вольных стрелков. Там готовились к ночной атаке. Молча прибывали полки и становились у стен. Старый сержант с озабоченным и вместе с тем сияющим видом расставлял своих бойцов. Когда мальчики проходили мимо него, он их узнал и приветливо улыбнулся…

О, какой болью отозвалась эта улыбка в сердце Стена! Он чуть было не крикнул:

«Не ходите в атаку!.. Мы вас предали!..»

Но долговязый шепнул:

– Если скажешь хоть одно слово, нас расстреляют!

И Стена удержал страх.

Наконец они дошли до Куриев и, чтобы разделить деньги, забрались в пустой дом. Справедливость требует заметить, что дележ был произведен честно, а когда Стен услышал, как у него под курткой звенят заработанные экю, он вспомнил об ожидающей его игре в пробки, и совершенное им преступление показалось ему уже не столь ужасным.

Но что почувствовал бедный мальчик, когда остался один! Как только они прошли городские ворота и долговязый расстался с ним, его карманы вдруг стали страшно тяжелыми, а невидимая рука теперь еще сильнее сжимала ему сердце. Париж теперь показался ему совсем иным. Слово «шпион» чудилось ему и в грохоте колес и в звучавшем вдоль всего канала барабанном бое. Наконец-то он добрался до дому. Довольный, что отец еще не вернулся, он поспешил спрятать под подушку тяжелые экю.

Никогда еще дядюшка Стен не приходил домой в таком добром, в таком веселом расположении духа, как в тот вечер. Из провинции только что были получены хорошие вести: положение на фронте улучшилось. Бывший солдат принялся за еду, а сам то и дело поглядывал на висевшее на стене ружье и, ласково улыбаясь, говорил сыну:

– А что, сынок, если бы ты был большой, ведь и ты пошел бы воевать с пруссаками?

Около восьми часов загрохотали пушки.

– Это Обервилье… Бой идет в Бурже, – сказал дядюшка Стен, отлично знавший все укрепления.

Мальчик побледнел и, сославшись на сильную усталость, пошел спать. Но уснуть он не мог. Он представил себе, как вольные стрелки ночью идут в атаку, но вместо того, чтобы застать пруссаков врасплох, попадают в засаду. Вспомнил он и старого сержанта, который ему улыбнулся, сержант лежал на снегу, а сколько еще рядом с ним… Цена всей этой крови была спрятана у него под подушкой, и виной этому был он, сын Стена, солдата… Слезы душили его. А в соседней комнате взад и вперед ходил отец, открывал окно. Внизу, на площади, трубили сбор. Перед выступлением в батальоне вольных стрелков шла перекличка. Битва предстояла грозная. Мальчик зарыдал.

– Что с тобой? – входя в комнату спросил дядюшка Стен.

Тут мальчнк не выдержал, соскочил с постели и бросился к ногам отца. От резкого движения все его экю рассыпались по полу.

– Это что такое? Ты украл? – вздрогнув, спросил старик.

Мальчик рассказал все: как он ходил к пруссакам и что он там делал. И, выкладывая все как было, он чувствовал, что на душе у него становится легче. Старик слушал молча, но выражение лица у него было страшное. Выслушав до конца, он обхватил руками голову и заплакал.

– Папа, папа!.. – бормотал мальчик.

Старик оттолкнул его и молча собрал деньги.

– Это все? – спросил он.

Мальчик кивнул головой. Старик снял со стены ружье, патронную сумку, сунул деньги в карман.

– Хорошо, – сказал он. – Я верну их пруссакам.

И, не прибавив ни слова, даже не повернув головы, он вышел из дому и присоединился к мобилям, постепенно исчезавшим во мраке. С тех пор его больше не видели.

Осада Тараскона
© Перевод Н. Любимова

Слава богу! Наконец-то до меня дошли вести из Тараскона. Пять месяцев я был ни жив ни мертв. Ах, как я волновался! Зная пылкий нрав этого славного городка и воинственный дух его обитателей, я говорил себе: «Что сталось с Тарасконом? Обрушился ли он лавиной на варваров? Подвергся ли бомбардировке, как Страсбург,[30]30
  Немецким генерал Вер дер, осаждая Страсбург, подверг город страшному артиллерийскому обстрелу: за сорок дней было выпущено на город 193 тысячи снарядов.


[Закрыть] мрет ли с голоду, как Париж, сожгли ли его живьем, как Шатоден?[31]31
  Город Шатодеи, упорно оборонявшийся вольными стрелками и Национальной гвардией, пруссакам удалось взять только после того, как они подожгли его.


[Закрыть] А быть может, в припадке исступленного патриотизма он, подобно Лаону,[32]32
  Крепость Лаон сдалась противнику без боя. Возмущенный этим, один из смотрителей военных складов взорвал пороховой погреб, похоронив под развалинами множество французов и пруссаков.


[Закрыть] взорвал сам себя и свою неустрашимую твердыню?..» Ничего похожего с ним, друг мой, не произошло. Тараскон не сгорел. Тараскон не взлетел. Тараскон стоит на месте; он уютно расположился среди виноградников, его улицы по-прежнему залиты добрым солнцем, его подвалы по-прежнему полны добрым мускатом, и Рона, катящая волны мимо этого приветливого местечка, по-прежнему уносит в море образ благословенного уголка, отражение зеленых ставен, аккуратно подстриженных садиков и производящих учение на набережной ратников ополчения в новеньких мундирах.

Не думайте, однако, что во время войны Тараскон бездействовал. Напротив, он вел себя отлично, и его героическое сопротивление, о котором я постараюсь вам рассказать, войдет в историю как образец местного сопротивления, как олицетворение обороны юга Франции.

ХОРОВЫЕ КРУЖКИ

Должен тебе сказать, что до Седана[33]33
  1-2 сентября пруссаки наголову разбили под Седаном французскую армию. Около 17 тысяч французов было убито и ранено, 83 тысячи взято в плен, в том числе император.


[Закрыть] наши храбрые тарасконцы были совершенно спокойны. Для этих отважных сынов Альпин там, вдалеке, гибла не родина-гибли солдаты императора, гибла империя. Но 4 сентября родилась республика, и вот когда Аттила обложил Париж, Тараскон пробудился, и тут-то мир увидел, что такое народная война… Разумеется, все началось с манифестации хористов. Вы же знаете, какая у южан страсть к музыке. Особенно в Тарасконе, просто какое-то помешательство! Когда вы идете по улице, из всех окон несется пение, со всех балконов на вас низвергаются романсы.

В какую бы лавочку вы ни зашли, за прилавком томно вздыхает гитара. Даже аптекарские ученики, отпуская вам лекарство, напевают:

 
Поет соловей
Под сенью ветвей,
Тралалала,
Лалалала!
 

Помимо таких домашних концертов, концерты в Тарасконе дают городской оркестр, школьный оркестр и невесть сколько хоровых кружков.

Национальное чувство пробудил у тарасконцев не кто иной, как хоровой кружок имени св. Христофора и исполнявшаяся им чудная трехголосная кантата: «Спасемте Францию!»

– Да, да, спасемте Францию! – кричал добрый Тараскон, махая из окон платками. Мужчины хлопали в ладоши, а женщины посылали воздушные поцелуи певучей фаланге, шедшей по бульвару в четыре шеренги, гордо печатая шаг, со знаменем впереди.

Толчок был дан. С этого дня город совершенно изменился: ни гитар, ни баркарол. «Соловья» всюду сменила «Марсельеза», а два раза в неделю тарасконцы задыхались от жары на эспланаде, слушая, как школьный оркестр играет «Песнь выступления». Билеты продавались по бешеным ценам!..

Но тарасконцы этим не ограничились.

КАВАЛЬКАДЫ

Шествия хористов уступили место кавалькадам и историческим пантомимам в пользу раненых. У вас сердце радовалось, когда в солнечный воскресный день храбрая тарасконская молодежь в сафьяновых полусапожках и в светлых рейтузах разъезжала на конях от дома к дому и с громадными алебардами и сачками для ловли бабочек в руках гарцевала под балконами. Но самое красивое зрелище являло собой патриотическое представление «Франциск I в битве под Павией»[34]34
  Битва под Павией произошла в 1525 году между французами и испанцами во время войны за господство над Италией. Французский король Франциск I (1494–1547) был разбит и взят в плен По преданию, он произнес, сдаваясь* «Все пропало, кроме чести».


[Закрыть]– члены местного Клуба три дня подряд устраивали его на эспланаде. Кто не видел этого представления, тот вообще ничего не видал. Костюмы раздобыли в марсельском театре. Золотая парча, шелк, бархат, расшитые стяги, щиты, шлемы, латы, ленты, банты, кисточки, копья, кирасы – все это пестрело и пылало на солнце, превращая эспланаду в огромное зажигательное стекло. А тут еще порывы ветра, колыхавшие море блеска! Это было что-то волшебное. К сожалению, когда после одной из ожесточенных схваток Франциска I – Бомпара, буфетчика Клуба, окружили главные силы рейтаров, злосчастный Бомпар, отдавая меч, как-то загадочно повел плечами, что могло скорей означать не «Все пропало, кроме чести», а «Сдавайся, брат, пока не поздно!», но тарасконцы на такие мелочи не обращали внимания, и в глазах у каждого из них сверкали патриотические слезы.

ПРОРЫВ

Представления, песни, солнце, свежесть, которой тянуло с реки, – все это пьянило тарасконцев. На эспланаде люди встречались не иначе, как с грозным видом, стиснув зубы, слова излетали из уст, как пули. От всех разговоров пахло порохом. В воздухе чудился запах селитры. Особенно кипели страсти за завтраком в Театральном кафе.

– Да что же это такое? О чем думают парижане вместе с этим наказанием господним – генералом Трошю? Сидят себе сиднем… Разэтакие, такие! Ну уж доведнсь до Тараскона!.. Трах-тарарах-тахтах!.. Мы бы давно уж осуществили прорыв.

Но пока Париж давился хлебом с овсом, тарасконцы объедались жирными куропатками, запивали их добрым папским вином и, лоснящиеся, упитанные, перемазавшись в соусе, орали, как сумасшедшие, и стучали кулаками по столу:

– Да идите же на прорыв!..

И, сказать по совести, они были совершенно правы! оворонл клуба.

Между тем варвары стремительно продвигались на юг. Дижон взят, Лион под угрозой, запах приронских лугов вызывал завистливое ржанье уланских коней.

– Приготовимся к обороне! – сказали тарасконцы, и каждый взялся за дело.

В мгновение ока город был забронирован, забаррикадирован, казематирован. Что ни дом, то крепость. Перед лавкой оружейника Костекальда был вырыт ров глубиной по меньшей мере в два метра, снабженный подъемным мостом, – диво дивное, да и только! В Клубе работы по укреплению обороны достигли такого размаха, что на них ходили смотреть из любопытства. Буфетчик Бомпар с шаспо в руке стоял на верхней площадке и давал пояснения дамам:

– Если они поведут приступ отсюда – бах, бах! Если же оттуда – бах, бах!

На всех перекрестках вас останавливали тарасконцы и с таинственным видом сообщали:

– Театральное кафе неприступно.

Или:

– Только что минировали эспланаду!..

Тут было над чем призадуматься варварам.

ВОЛЬНЫЕ СТРЕЛКИ

Тем временем с лихорадочной поспешностью формировались отряды вольных стрелков. «Братья смерти», «Нарбоннские шакалы», «Ронские мушкетеры» – сколько названий, сколько оттенков, что васильков в овсе! А султаны-то, а петушиные перья, а большущие шляпы, а широченные пояса! Чтобы выглядеть пострашнее, вольные стрелки отпустили бороды и усы, так что при встрече люди перестали узнавать друг друга. Издали вам кажется, что прямо на вас идет абруццкий разбойник с лихо закрученными усами, с горящими глазами, и в лад его шагам подрагивают сабля, пистолеты, ятаган. Подойдет ближе – ба, да это податной инспектор Пегулад! А то вдруг на лестнице столкнетесь нос к носу с настоящим Робинзоном Крузо в остроконечной шапке, с ножами-пилами, с ружьями через оба плеча. Оказывается, это оружейник Костекальд, который только что пообедал в городе. Но ведь вот, черт возьми: из-за того, что тарасконцы старались придать себе как можно более свирепый вид, они навели друг на друга такой страх, что вскоре никто из них не отваживался выходить из дому.

КРОЛИКИ САДКОВЫЕ И КРОЛИКИ КАПУСТНЫЕ

Декрет Бордо о создании Национальной гвардии покончил с этим нетерпимым долее положением. От мощного дыхания триумвиров – фюить! – петушиные перья разлетелись, и все тарасконские вольные стрелки – шакалы, мушкетеры и прочие-слились в единый батальон доблестных ратников ополчения под командой бравого генерала Бравида, каптенармуса в отставке. Но тут возникли новые осложнения. Декрет Бордо, как известно, предусматривал два вида Национальной гвардии: подвижную и неподвижную; «кроликов садковых и кроликов капустных», – острил по этому поводу податной инспектор Пегулад. В период формирования роль «садковой» национальной гвардии была, разумеется, куда более эффектная. Каждое утро бравый генерал Бравида вел ее к эспланаде на учение. То была настоящая стрелковая школа: «Ложись! Встать!» – и так далее. Эта игра в войну неизменно привлекала множество зрителей. Тарасконские дамы являлись в, се до одной; даже бокерские дамы – и те иной раз переходили через реку поглядеть на «кроликов». А в это время незадачливые «капустные» гвардейцы несли незаметную службу в городе и охраняли музей, хотя охранять там было решительно нечего, разве что огромную ящерицу, обложенную мхом, да два фальконета времен доброго короля Рене.[35]35
  Рене Добрый (1409–1480), герцог Анжуйский и Лотарингский, король Неаполитанский, прославился как покровитель искусств и писатель.


[Закрыть] Вы, конечно, понимаете, что из-за этого бокерские дамы не стали бы переходить через реку… Между тем упражнения в стрельбе длились уже три месяца, дальше эспланады «садковые» гвардейцы не двигались, и восторг тарасконцев несколько остыл.

Бравый генерал Бравида все еще кричал своим «кроликам»: «Ложись! Встать!»-никто уже на них не смотрел. Некоторое время спустя тарасконцы начали посмеиваться над игрой в войну. Бог свидетель, злосчастные «кролики» были нисколько не виноваты в том, что они не выступали в поход. Они сами были этим возмущены. В один прекрасный день они даже отказались стрелять.

– Довольно смотров! – в приливе патриотических чувств кричали они. – Мы маршевая команда, и мы должны быть на марше!

– Вы непременно будете на марше, клянусь моим добрым именем! – обещал им бравый генерал Бравида и, задыхаясь от бешенства, пошел объясняться в мэрию.

В мэрии ему сказали, что приказа к ним не поступало и что это дело префектуры.

– Что ж, я и до префектуры доберусь! – объявил Бравида.

И вот уже скорый поезд мчит его в Марсель на свидание с префектом, а это было совсем не такое простое дело, потому что в Марселе всегда бывало пять-шесть префектов одновременно, и никто вам не мог бы сказать, какой из них лучше. По счастливой случайности Бравида отыскал префекта мгновенно. И на заседании совета префектуры бравый генерал с апломбом каптенармуса в отставке взял слово от имени своих молодцов.

Однако в самом начале речи префект перебил его:

– Извините, генерал… Как же это так? Вас солдаты просят вести их в поход, а ко мне они обращаются с просьбой оставить их в Тарасконе… Вот, прочтите!

Тут префект, улыбаясь во весь рот, протянул полководцу адресованное в префектуру слезное прошение от двух «садковых кроликов», как раз наиболее рьяных сторонников похода, – прошение о том, чтобы их по болезни перевели в разряд «кроликов капустных» и к каковому они прилагали справки от врача, священника и нотариуса.

У меня больше трехсот таких прошений, – продолжая улыбаться, добавил префект. – Теперь вы понимаете, генерал, почему мы не торопимся посылать вас на войну. К несчастью, мы и так уж послали на фронт слишком много таких, которым хотелось остаться в тылу. Больше не надо… А за всем тем да хранит господь бог республику! Сердечный привет вашим «кроликам»!

ПРОЩАЛЬНАЯ ПИРУШКА

Мне нет надобности описывать смущение генерала, вернувшегося после разговора с префектом в Тараскон. Но история на этом не кончилась. Ну, конечно, тарасконцы в его отсутствие не утерпели: они задумали устроить по подписке прощальную пирушку в честь отбывающих «кроликов»! Тщетно бравый генерал Бравида отговаривал их, уверял, что ни о каком походе и речи нет, – деньги по подписке были собраны, ужин заказан; оставалось только съесть его, что и было исполнено… Трогательная церемония прощальной пирушки состоялась в один из воскресных вечеров в залах мэрии, и до самого рассвета казенные стекла дрожали от тостов, криков «Ура!», речей и патриотических гимнов. Все, разумеется, понимали, что это за прощальная пирушка. Оплатившие ее «капустные» гвардейцы были твердо убеждены, что их товарищи не выступят, ужинавшие на их счет «садковые» были в этом уверены не менее твердо, а их славный вождь, дрожащим от волнения голосом клявшийся храбрецам, что он поведет их за собой, знал лучше, чем кто – либо, что никто никуда не выступит. Но какое это имело значение! Южане – народ особенный: когда прощальная пирушка подходила к концу, все плакали, обнимались, и, что самое удивительное, все были в этот момент искренни, даже генерал!..

Мне не раз приходилось наблюдать в Тарасконе, и не только в Тарасконе, а на всем юге Франции такого рода мираж.