Текст книги "Белая как молоко, красная как кровь"
Автор книги: Алессандро Д'Авения
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– А ты что здесь делаешь?
Эти слова прерывают моё пребывание на бескрайней белой кровати. Если бы эта полная медсестра не знала меня, досталось бы мне весьма и весьма.
– Я искал Беатриче…
Отвечаю так искренне, что обезоруживаю эту женщину с её добрым, как у всех полных медсестёр, сердцем, способным любить запах больных.
– Она вчера выписалась.
Молчит и внимательно смотрит на меня.
Поднимаюсь с кровати опечаленный, как человек, который провёл ночь в объятиях Беатриче, и, глядя в пол, шаркая ногами, тащусь в коридор.
Когда прохожу мимо медсестры, она дружески ерошит мне волосы:
– Позаботься о ней. И за меня тоже.
Смотрю на неё и чувствую тепло её ласки, оно придаёт мне мужества, которого не хватает.
– Постараюсь…
Потом приходит мама. Укладывает мои вещи в большую сумку и, поддерживая меня, хотя это и не нужно, помогает дойти до машины. Притворяюсь, будто чувствую себя хуже, чем на самом деле, чтобы она ощутила, какой я тяжёлый с этим гипсом, и чтобы самому ощутить её объятие, помогающее забыть боль – самое невидимое и тяжёлое из всего, что мне известно.
В моей комнате всё как было. Кто знает, каких я ждал перемен. Не сплю больше под одной крышей с Беатриче, не могу навестить её. Мой «полтинник» кончил тем, чем сам я мог кончить. Но в любом случае мне сейчас не сесть за руль.
Рождество, так что ещё две недели предстоит сидеть дома с рукой на перевязи. Воспользуйся этими каникулами, чтобы наверстать пропущенное, позанимайся, чтобы не отставать, сказала мама. Какие чудесные каникулы – заниматься вдвое больше обычного. Но дважды ноль – всё равно ноль, хоть это-то я знаю. Когда пытаюсь сесть за книги, стрелки часов словно приклеиваются к циферблату и не двигаются, как будто попали в какой-то пространственно-временной пузырь.
Начинаю плавать в этом белом пузыре, который уносит меня куда-то вверх, к облакам, где никто не услышит меня, а потом в звёздную тишь: одинокий, как улетевший прочь шарик.
Когда всё окончательно становится белым, моё сердце сжимается до размера чечевичного зёрнышка, и даже если вопит изо всех сил, никто не слышит его.
Единственный человек, который может спасти меня, это Сильвия.
Сильвии не будет несколько дней, она уехала к морю, к бабушке. Тем лучше: значит, ещё могу отложить эти проклятые занятия. И всё же просто умираю от скуки, чувствую себя виноватым из-за того, что теряю время, но никак не могу взяться за учебники. Мечтатель говорит, что если человеку скучно, то лишь потому, что он недостаточно полно живёт. И что за мысль такая? Одно из его философских умозаключений. Это выше моего понимания. Может, поэтому и нравится. Может, потому что говорит правду: живу недостаточно полно. Но что это значит – «жить недостаточно полно»? Нужно будет спросить у него.
Звонит Ник. На прошлой неделе мы выиграли у «Головорезов», поднимаемся по таблице. А через месяц другая игра. Интересно, смогу ли выйти на поле. В этом году как никогда мечтаю о футболе. Хочу завоевать кубок ради Беатриче и, может быть, даже у неё на глазах!
Если человек скучает, то потому, что скучна его жизнь.
Наступает день, когда, посмотревшись в зеркало, обнаруживаешь, что ты совсем не такой, каким ожидал увидеть себя. Да, потому что зеркало – самая жестокая форма истины. Ты в нём не такой, как на самом деле. Тебе хотелось бы, чтобы твой облик соответствовал тому, что ты из себя представляешь, и чтобы люди, посмотрев на тебя, сразу понимали, какой ты: искренний, великодушный, славный… Однако, чтобы понять это, всегда нужны какие-то слова или дела. Необходимо показать, кто ты такой. Было бы замечательно, если бы можно было этим и ограничиться. Всё было бы куда проще.
Накачаю себе мускулы, сделаю пирсинг и тату льва на бицепсе (которого нет)… не знаю, нужно подумать. Однако всё это вещи, которые с первого же взгляда дают понять, кто перед тобой.
У Эрики-которая-пишется-через-Каппу сделан пирсинг носа, и ты понимаешь, что это открытый человек, с которым можно поговорить. У Сузи татуировка под пупком, как раз где нужно. И здесь тоже сразу понятно, с кем имеешь дело. Это своего рода опознавательный знак, который тебе посылают. Короче говоря, необходимо сделаться более узнаваемым, тогда тебя больше будут замечать. Надоело пребывать в безвестности.
Беатриче в этом не нуждается, у неё огненно-рыжие волосы и зелёные глаза. Этого вполне достаточно, чтобы понять, как она умеет любить и как чиста: огненно-красная, подобно ярчайшей звезде, идеальная, словно белоснежный песок на лучшем гавайском пляже.
Я пришёл в школу, и все теперь шутят надо мной, называют С-ЗРО – как позолоченного робота из «Звёздных войн». Рука у меня всё ещё на перевязи, но на днях уже снимут наконец гипс. Похоже, с моим возвращением даже Джакомо перестал считаться самым невезучим в классе, потому что мне больше не повезло. Зато все оставляют свою подпись на моей руке. Гипс буквально весь исписан разноцветными автографами моих товарищей и друзей. У меня знаменитая рука. Она любит меня, потому что теперь всех, кто любит меня, ношу на себе. «Пираты ждут своего капитана! Ник», «Твоя реинкарнация станет памятником невезению… Эрика», «Лучше тебе, чем мне! Джек», «И в таком виде ты красив! Сильвия». Недостаёт только одной подписи. Беатриче. Но и не нужно, потому что её подпись я ношу в сердце.
Есть подписи и подписи. Когда покупаешь какую-нибудь фирменную шмотку, то эти подписи – «Фред Перри», «Докере», «Найк» – носишь на вещах и рано или поздно сменишь, выбросишь, потеряешь… Конечно, они позволяют тебе чувствовать себя увереннее, но уходят. И есть другие подписи, которые носишь в сердце. Это они говорят тебе, кто ты такой на самом деле и для когосуществуешь. В сердце у меня татуировкой выведен автограф Беатриче. Она – моя мечта, и я существую для неё.
В школу, однако, она не ходит: новый курс химиотерапии. Кончится тем, что пропустит год, если так будет продолжаться.
Придя домой, нахожу на письменном столе скомканный конверт.
Записка мамы сообщает, что она нашла его на дне сумки, которую принесла из больницы. Письмо к Беатриче! Как я мог забыть о нём! Нужно отнести ей письмо, последнее, что сделаю, ибо «о тебе говорят дела твои, а не факт твоего существования». Бэтмен всегда прав.
Наконец неумолимое течение времени вынуждает меня взяться за учебники. Я решил наверстать всё пропущенное. По правде говоря, напротив меня сидит Сильвия, одному мне ни за что этого не сделать. Сейчас начинается самое жуткое время четверти – опросы и контрольные работы. А я ужасно отстал по всем предметам.
Сильвия сидит и пересказывает мне уроки Мечтателя (особенно факультативные, мои любимые), объясняет грамматику, кратко пересказывает одну из песней «Божественной комедии». Песнь об Одиссее, который уговаривает своих товарищей отправиться в морское путешествие, дабы сыскать, если не ошибаюсь, «доблесть и знания» (так и слышу резкий, металлический голос училы), а потом обманывает их, бросая на погибель в морской пучине.
Сильвия объясняет, а я думаю совсем о другом. Ведь если разобраться, так это всё та же история. У одних людей есть мечта или им кажется, будто есть, и они вынуждают других поверить в неё, а потом время и смерть всё уносят прочь. Все верили в мечту и жили этой мечтой. У тебя адреналин бушует в крови только потому, что кто-то поверил тебе, но это оказалась иллюзия. Моя мечта тоже иллюзия. Болезнь хочет отнять её у меня. Без Беатриче я не смогу жить.
Сильвия смотрит мне прямо в глаза и молчит, потому что понимает, что мысли мои где-то далеко. Она ласково прикасается к моей щеке, и ветер снова наполняет паруса лодки, и она летит к какому-то неведомому мне порту, знаю только, что он существует, как верно и то, что меня приласкала рука Сильвии. Одним только своим лёгким прикосновением она умеет сотворить чудо. Как это ей удаётся?
Спасибо, Сильвия. Спасибо Сильвия, что ты есть. Спасибо Сильвия, за то, что ты – якорь, который не даёт мне уплыть без руля, что ты – парус, который позволяет преодолеть трудности моря.
– Спасибо, Сильвия. Я люблю тебя.
– Я тоже.
Бывают дни, когда моя комната, вернее сказать, Евро-дисней и Гардаленд [20]20
Гардаленд – лучший в Италии и один из крупнейших в Европе парк развлечений, находится недалеко от Вероны, вблизи красивейшего озера Гарда.
[Закрыть], вместе взятые, кажутся мне чердаком, заваленным всяким хламом. На кой чёрт сдалась тебе эта жизнь, если потом умрёшь?! И меня пугает то, что будет после смерти. И ещё больше страшит мысль, а вдруг там ничего нет. И пугает бог, он же всемогущий. И пугают зло и страдание. И пугает болезнь Беатриче. И мне страшно оставаться одному. И весь этот чёртов белый цвет…
И тогда звоню Нику, но Ник играет в футбол, и я не могу туда отправиться. И тогда звоню Сильвии, но Сильвии нет дома. Звоню ей на мобильник – он выключен. Шлю эсэмэс-ку: «Позвони, когда сможешь».
Сильвия, могла бы ты приласкать меня, как в тот раз? Мне страшно, Сильвия. Меня всё чертовски страшит. Страшно, что не смогу сделать ничего хорошего в своей жизни. Страшно, что Беатриче умрёт. Страшно, что некому позвонить. Мне страшно, что покинешь меня.
Сижу в своей комнате, и кругом одно безмолвие. Никого, с кем можно было бы поговорить. Книги молчат, ещё и потому, что нет здесь никакого Мечтателя, который рассказал бы про них или убедил, что понравятся. Комиксы молчат, несмотря на все свои краски. Стереопроигрыватель молчит, потому что мне не хочется его включать. Компьютер молчит, потому что экран монитора, – такой глубокий, что вмещает весь мир, – если посмотреть сбоку, тоненький. Спрашивается, как он может вмещать весь мир, всё это море, если такой плоский. Здесь всё сегодня безмолвствует. Но я не хочу убегать. Хочу выстоять. Сегодня в мою комнату волнами накатывает печаль. Пытаюсь остановить её. Заставляю смеяться. Выдерживаю несколько минут, потом меня снова охватывает страх, и я тону в океане одиночества.
Тону в какой-то совершенно белой пустыне – в бесконечно огромной белой звукоизолированной комнате, где не различить даже стен. Не понять, где верх, низ, право, лево… Воплю, но не издаю ни звука. Губы мои произносят лишь дурные слова.
Сильвия, позвони мне, прошу тебя.
Когда просыпаюсь, уже четыре часа, страх куда-то отступил, просто потому, что я ещё не совсем пришёл в себя. Я на каком-то незнакомом острове. Пытаюсь найти что-нибудь, что помогло бы выжить. Постеры смотрят на меня со стен моей комнаты. Потом обнаруживаю письмо. Нужно отнести его Беатриче. Но встают две проблемы. Письмо слишком измято, как самое скверное моё сочинение, значит, нужно переписать, но не левой же рукой.
Вторая проблема в том, что я не знаю, где Беатриче, – дома или в больнице. У первой задачи есть только одно решение: Сильвия. Диктую, и она пишет. Знаю, это не то же самое, как если бы сам написал, но у Сильвии красивый почерк, лучше моего. Вторая задача… тоже решается просто: Сильвия!
Не преувеличиваю ли я? Она позвонит Беатриче, спросит, где та находится, и я отнесу письмо и, может быть, даже поговорю с ней. Да, поговорю. Мне очень нужно это. Я должен рассказать ей про мечту, и, когда Беатриче поймёт, как необходимо мечтать, и согласится, что мечта – это наша судьба, она поправится, потому что мечты лечат любую болезнь, любое страдание. Мечты раскрашивают любой белый цвет.
Иду к Сильвии.
Мама Сильвии – человек, про которого всё сразу понятно. Мне нравится. Сильвия взяла больше от неё, чем от отца, человека молчаливого и немного даже загадочного. У мамы Сильвии то достоинство, что она действительно интересуется мною. Сужу по её вопросам.
– Скоро сможешь играть на гитаре?
– Жду не дождусь…
Она расспрашивает в подробностях. Только когда человек интересуется подробностями, веришь: ему понятно, что творится у тебя на душе. Подробности. Подробности – это когда любишь по-настоящему. Мне нравится мама Сильвии. Если бы пришлось выбирать маму, то, после моей, выбрал бы маму Сильвии.
В комнате Сильвии пахнет лавандой. Так называются сухие цветы, что лежат в вазе на низком столике в центре комнаты. На стенах нет, как у меня, постеров. Много фотографий: Сильвия совсем маленькая, с родителями, с младшим братом, на спектакле в начальной школе – Фея с голубыми волосами. Я же говорил, что она – Фея с голубыми волосами, а я – Пиноккио. Наверное, Сильвия вышла из этой книги.
На стенах её картины: парусник в прозрачнейшем небе; берёзовая роща, где у деревьев длинные, свисающие ветви. Сильвия говорила, что видела их в Швеции; множество красных тюльпанов на фоне синего, почти фиолетового неба, они напоминают о Голландии. Мне нравятся картины Сильвии. В них можно отдохнуть. В них можно даже путешествовать.
– Поможешь написать, Сильвия?
– При условии, что, когда поправишься, сыграешь мне песню.
Подмигиваю и прищёлкиваю языком, как умею делать только я.
– Какую?
– Мою любимую.
– Это какая же?
– «Воздух» Наннини.
– Не знаю такую…
Сильвия выражает удивление, тоже по-своему: заслоняет лицо руками и качает головой из стороны в сторону.
– Придётся выучить.
– А может, согласишься на «Говори» из репертуара «Колдплей»?
– Или «Воздух», или ничего, – говорит она, притворяясь обиженной. Потом улыбается и спрашивает: – Что будем писать? Сочинение по Данте или домашнюю работу по биологии?
– Письмо…
– Письмо? У нас нет такого задания…
– …для Беатриче.
Сильвия молчит. Открывает ящик стола и, наклонившись, что-то ищет там, волосы падают, закрывая лицо. Она долго роется в поисках бумаги и ручки. Потом поднимает голову.
– Извини… Ну вот, я готова…
Сильвия пишет под мою диктовку письмо. Только уже другое, потому что прежнее мне хочется изменить. Прошло время, и те слова уже не годятся. Сильвия ждёт, смотрит мне в глаза, а я стараюсь найти нужные слова. Но не нахожу. Не нахожу слов для Беатриче. Но если не нахожу слов для Беатриче, значит, мне конец.
До сих пор единственное, что я написал сам – поскольку всё, что пишется в школе, по-моему, не настоящее, – это письмо к Беатриче. Такое случилось впервые, и теперь понимаю, что, когда писал его, слова отобразили мою душу на белом. Да, потому что душа сама по себе белая и, чтобы её увидели, должна обрести цвет. И когда видишь её чёрной на белом, то узнаёшь, понимаешь, смотришь на неё, словно в зеркало, и потом… и потом даришь её.
Дорогая Беатриче,
пишу тебе это письмо…
Вот начинает проявляться моя душа, и Сильвия преображает её в чёрные знаки на белой бумаге своим почерком. Выведенная её рукой, моя душа кажется красивее, тоньше, нежнее и ровнее…
…чтобы мои слова составили тебе компанию. Мне очень хотелось бы поговорить с тобой, но боюсь утомить тебя, боюсь испугаться, увидев, что тебе плохо. Вот потому и пишу. Это второе письмо, которое пишу тебе, первоеосталось у меня в кармане. Да, потому что после дорожной аварии я попал в больницу. Но теперь я уже поправился, хотя рука всёещё в гипсе и на шее воротник, отчего я похож на робота, – и вот решил снова написать тебе. Беатриче, как ты себя чувствуешь? Устала? Представляю. Я дал для тебя свою кровь. Знаю, что она нужна была тебе, и верю, что поправишься, потому что моя кровь тебя излечит. Уверен. Гэндальф считает; что подаренная кровь лечит. Он говорит, что Христос навсегда излечил людей от греха, отдав свою кровь. Но это как-то странно, потому что в мои вены она, во всяком случае, не попадала. Как бы там ни было, мне нравится сама мысль, будто кровь лечит, и надеюсь что моя поможет тебе поправиться. Поскольку в тебе есть моя кровь, думаю, ты обнаружишь одну важную вещь. Когда моя кровь пройдёт через твоё сердце, ты почувствуешь, что она ласкает его и рассказывает ему о моей мечте. О мечте, которая у меня есть. Мечты делают людей теми, кто они есть. Делают их великими.
Сильвия останавливается и спрашивает: а может, разговоры про кровь расстроят Беатриче, она ведь и так натерпелась из-за всех этих инъекций, больниц, переливаний? Сильвия всегда права. Как это она умеет раньше и лучше меня самого понять мои сомнения? Будто смотрит на мир моими глазами. Так что уберём про кровь.
Беатриче, я готов сделать что угодно, лишь бы ты поправилась. Я дал для тебя свою кровь. Надеюсь, поможет. Беатриче, у меня есть одна мечта, и вэтой мечте ты и я. И ты поправишься, потому что мечты, если в них веришь, непременно сбываются. Понимаю, что сейчас ты ослабела и похудела и, наверное, стесняешьсяэтого, но знай, что мне ты нравишься итакая. Ты всё равно очень красива. Я уверен, что тебе будет лучше, и, если ты не против, скоро навещу тебя, и тогда поговорим. Хочу рассказать тебе уйму всякихвещей, хотя вроде бы ты всё уже знаешь. Так или иначе, если усталаи не сможешь говорить, мы просто помолчим, тоже будет хорошо.Мне достаточно побыть рядом с тобой.
Умолкаю, потому что голос у меня прерывается, наверное из-за того, что в какой-то момент представляю Беатриче совсем без сил, и это напрочь стирает все слова, мне кажется, я вижу, как она тихо закрывает глаза. И больше не открывает. И тогда весь мир вокруг погружается во мрак. Свет гаснет. Лампочка перегорает. Если глаза Беатриче ничего не видят, значит, всё погасло. Я всегда боялся темноты и до сих пор боюсь, но никому не говорю об этом, потому что стыжусь. Сильвия смотрит на меня и молчит. Потом указательным пальцем стирает с моей щеки слезу, которую я старался сдержать.
– Сильвия, я до сих пор боюсь темноты.
Не знаю, как мне пришло в голову сморозить такую глупость, которая рассмешила бы даже каменную голову на острове Пасхи… Сильвия молчит. Ласково проводит рукой по моей щеке. А я провожу рукой по её щеке. И прикасаюсь не к коже – к Сильвии. Потом она завершает письмо к Беатриче: «Твой Лео».
И это «Лео» написано так, как мне не удалось бы никогда в жизни. Словно мною самим написано. Без Сильвии я просто никто, душа у меня остаётся белой. А белизна – это опухоль в крови жизни.
Сильвия диктует мне адрес больницы, где лежит Беатриче. На этот раз в другой, потому что теперь, похоже, другой будет и химиотерапия, более длительная или что-то ещё. А может, там её станут готовить к операции.
Я дома. Целый час стою под душем и обливаю каждый квадратный сантиметр своей кожи гектолитрами дезодоранта. Едва ли не битый час торчу у зеркала и всё не нравлюсь себе. Для Беатриче я должен быть совершенно очевидным. Посмотрев на меня, она должна сразу понять, кто я. Поэтому ломаю голову, как одеться, пробую и то, и другое, но ни в чём не уверен. Что-то всё время не устраивает меня.
Мама кричит, чтобы я вышел из ванной и перестал безобразничать. Почему взрослые никогда ничего не понимают? Ведь они же понятия не имеют, что у тебя в голове. Убеждены, что в ней только то, что сами они больше делать не могут. А потом жалуются, что не спрашиваешь у них совета. Ты всё время сидишь в своей комнате, я просто не узнаю тебя, ты был таким ласковым ребёнком… Но ведь заранее знаешь ответ: не переживай, потом всё пройдёт. Запершись в ванной, который раз уже переодеваюсь. С загипсованной рукой это весьма непросто, зато можно не умирать от стыда, когда мама застёгивает пуговицы на твоей рубашке и пользуется случаем, чтобы поцеловать тебя и сказать, что ты необыкновенно красив… Так что же, надеть рубашку?.. Или тенниску и фланелевую куртку? Может… Звоню Нику.
– Надень рубашку, и будешь выглядеть преотлично.
Спасибо, Ник, ты прав, ты спас меня. Ник всегда знает верное решение, верные рецепты, даже если не в курсе событий. Интересно, как это у него получается? Хотелось бы уметь, как он, всегда точно знать, что надеть в каждом конкретном случае.
Ник, однако, даже не поинтересовался, о какой девушке мы говорили…
Я готов. На улице уже стемнело, но свет у меня внутри. Со мной письмо, написанное Сильвией. Поговорить с Беатриче не надеюсь, потому и оделся как можно лучше: одного моего вида должно быть достаточно, чтобы она поняла, как люблю её. А потом можно будет оставить письмо.
Вхожу в больницу, и медсестра спрашивает, куда иду. Объясняю, что хочу навестить подругу.
– Как её зовут? – желает она знать, и на лице написана типичная для медсестёр подозрительность.
– Беатриче, – с вызовом отвечаю, глядя на неё. Медсестра – Пугало Пугалом, тощая и противная, ещё не знает, на что я способен. Поворачиваюсь и ухожу от неё, ничего не говоря больше. Сучка. Ищу Беатриче. И не нахожу. Ну да, просто не нахожу. Целый час кружу по больнице и не нахожу.
Заглянул во все палаты. Словно посетил музей страданий с этим больничным спиртовым запахом и тошнотворными зелёным стенами. Некоторые больные улыбаются мне, когда заглядываю. Какой-то старик разозлился и послал меня куда подальше, ну и я его туда же. Выхожу из палаты и встречаю медсестру Пугало Пугалом; она косо смотрит на меня, и я опускаю глаза.
– Палата четыреста пять, – произносит она миролюбивым тоном, скрестив руки на груди и будто упрекая меня в чём-то.
– Как вы узнали? – спрашиваю, не поднимая глаз.
– Это единственная Беатриче в компьютере.
Улыбаюсь ей, шлю воздушный поцелуй и подмигиваю.
– На другой стороне, – кричит мне вслед медсестра, качая головой. – На четвёртом этаже.
Бегу по лестнице. Бегу и чувствую, что Беатриче все ближе. Поднимаюсь, потому что Беатриче рядом, спешу к ней, и каждая ступенька приближает меня к раю, как у Данте в «Божественной комедии». Дверь закрыта, вернее, прикрыта. Толкаю её тихо-тихо.
В полумраке палаты различаю на постели, на этом огромном белом прямоугольнике, крохотную, свернувшуюся калачиком фигурку. Осторожно приближаюсь. Но это не Беатриче. Нет, не она. Эта дура медсестра ошиблась номером и послала меня совсем не туда. Прежде чем уйти, всё же рассматриваю эту фигурку. Маленькая девочка, поначалу даже показалось, будто мальчик. Лицо исхудалое, щёки впалые. Кожа серая, прозрачная, на запястье, куда воткнута игла, фиолетовая. Спокойно спит. Голова без волос. Похожа на маленькую марсианку, лежащую в позе эмбриона, как в утробе матери. И будто улыбается во сне.
На тумбочке рядом книга, бутылка с водой, браслет из голубых и оранжевых бусинок, раковина с шумом моря и фотография: маленькая девочка с мамой, которая обнимает её, внизу надпись: «Я всегда с тобой, не бойся, моя маленькая Беатриче». У девочки огненно-рыжие волосы.
Эта девочка – Беатриче.
Тишина.
Полночь. Сижу там, куда прихожу всякий раз, когда мир должен наконец завертеться в правильном направлении. В таких местах, как это, есть кнопка, которая позволяет вернуться к предыдущей песне. Нажмёшь её, и мир возвращается на место. Нажмёшь, и проблема не просто исчезает – её и в помине не было. Короче, несуществующие места. Но одно такое всё-таки есть: красная скамейка на набережной. Его знаю только я. И Сильвия.
Обхватил голову обеими руками, насколько позволяет загипсованная рука… и плачу, не перестаю плакать с тех пор, как убежал из больницы. Да, потому что я убежал от своей мечты. От своей искалеченной мечты. Сжимаю письмо к Беатриче, написанное Сильвией, промокшее от моих слез. Зубами и здоровой рукой рву его на мелкие клочки. И бросаю в воду. Туда летит моя чёрная, выплеснутая на бумагу душа.
И теперь все её частицы тонут в воде и уплывают куда-то, и никто никогда не сможет собрать их воедино – никто. Тону вместе с каждым из этих кусочков бумаги. Тону миллион раз. Ничего больше не осталось от моей души, её унесло течением. Буду сидеть тут один. В тишине. Мобильник выключен. И пусть весь мир страдает, не зная, куда я делся. Пусть весь мир ощутит одиночество и забвение, какие я сейчас испытываю. Без умирающей Беатриче, оставшейся без волос. Без Беатриче, у которой нет сил. А я даже не узнал её – мою мечту. Убежал от девушки, которую хотел оберегать всю жизнь. Я – подлец.
Меня нет.
Бога тоже.
Внезапно просыпаюсь. Счастливый. Это всё снилось. Беатриче здорова. У неё огненно-рыжие волосы. Вот она – моя настоящая мечта. И бог есть, даже если и не верю в него, какая разница. Слышу, кто-то зовёт:
– Лео!
Вздрагиваю и никого не узнаю. Я не у себя в постели. Джек Воробей не смотрит на меня со стены своими сумасшедшими глазами, и умираю от холода. Сижу на своей скамейке и передо мной – Сильвия и карабинер. Вот это действительно сон так сон. Моя волшебная скамейка, Сильвия и карабинер?! Смотрю и не вижу.
– С тобой всё в порядке?
Это спрашивает Сильвия; у неё опухшие глаза. От сна, а может, от слёз. Смотрю на неё и не понимаю.
– Нет.
Карабинер что-то говорит куда-то в темноту и добавляет:
– Нашёлся.
Сильвия опускается рядом со мной, обнимает за плечи, мягко привлекает к себе и говорит:
– Пойдём домой.
Смотрю на чёрную воду в реке, на отражения фонарей, похожие на подвешенных рыб. Вот и моя душа теперь там же. Столько бумажных рыб подхватило течение. И никогда не вернутся. А слово «дом» – как все остальные, даже хуже, ведь ещё неизвестно, что меня там ожидает. Опускаю голову на плечо Сильвии и снова плачу, потому что я – плохой человек.
Не хочу брать в руки гитару. Не хочу есть. Не хочу говорить. Меня наказали за то, что произошло. И правильно, я заслуживаю наказания. Папа и мама были в отчаянии, когда я вернулся домой: на них лица не было, ужасно переживали. Никогда не видел их такими. Из-за меня. Было четыре часа утра. Но я добился того, чего хотел. Наконец-то я нашёл способ защититься от действительности – этого ядовитого скорпиона. Ненавидеть – единственный способ стать ядовитее скорпиона. Ненависть стремительна, как пламя, пожирающее бумагу и солому; ненависть сжигает всё, к чему прикоснётся, и чем больше касается, тем сильнее распаляется. Нужно быть плохим человеком. Одиноким. Нужно стать пламенем. Железом.
Таков выход из положения. Разрушать и сопротивляться.
Пять уроков подряд. Пять часов войны. Я послал куда подальше училу Массарони-шубу-на-собачьем-меху, когда она спросила меня, что я делаю с мобильником. Получил замечание в журнал. Пропустил ещё и урок английского, и никто даже не заметил. Добился нового рекорда в «Змейке» [21]21
«Змейка» (Snake) – популярная игра для мобильного телефона.
[Закрыть]на уроке философии, когда Мечтатель рассказывал о ком-то, кто уверял, будто смерти не существует, потому что, пока ты жив, смерти нет, а когда мёртв, то мёртв, значит, и тогда её тоже нет. Мне это показалось жуткой хреновиной, как обычно. Беатриче жива, но теперь умирает. Как сказал поэт, «смерть оплачивается жизнью». Я считал это одной из поэтических выдумок, но, к сожалению, это слишком справедливо. Беатриче стала неузнаваемой, вернее, это я не узнал её. Смерть отравляет всё на свете. И никакая философия тут не нужна. В словаре T9 даже нет слова «бог», и это только подтверждает, что бога нет. «Змейка» – единственное, что позволяет не думать. Ни о чём.
Потом Мечтатель открыл свой портфель, из которого может извлечь любую книгу, как Эта Бета [22]22
Эта Бета – персонаж диснеевского мультфильма.
[Закрыть]– трусики. На самом деле он тоже кажется мне порой каким-то чужим. Иногда даже без своих книг обходится, оставляет их на столе. Говорит, что книги для него – часть дома. Везде, где есть книги, он чувствует себя как дома. Книги… ну и бредятина же! Все эти страницы, заполненные всякими историями и мечтами, не стоят номера больничной палаты, где лежит Беатриче, превратившаяся в маленькую девочку и возвращающаяся в чрево Земли.
Мечтатель читает на факультативном занятии письма, которые написали перед казнью осуждённые во время Сопротивления партизаны. Не знаю, как это удаётся Мечтателю, но он всегда говорит о таком, что невозможно не слышать. И почему он не оставит меня в покое? Слушаю только потому, что не могу закрыть уши, как глаза, но не верю ни единому его слову. А потом пусть катится ко всем чертям. Вот что он читает:
«4 августа 1944 года. Папа и мама, погибаю в мрачном урагане ненависти, и, это я, мечтавший жить только ради любви. Бог – это любовь, и бог не умирает. Не умирает Любовь…»
Мечтатель умолкает.
– Чушь собачья!
Вспыхиваю, словно пламя, сжигая бумажные мечты и соломенные слова, и мои слова обрушиваются на него, словно удар кулака ночного громилы из аниме «Ночные воины». Все оборачиваются и смотрят на меня, ничего не понимая, вместо того, чтобы открыть от удивления рот, услышав эту истину, впервые звучащую в школе. Я сжёг бы сейчас всех, кроме Сильвии. Мечтатель тоже смотрит на меня. Уверен, он не понял меня, и потому я с вызовом повторяю:
– Чушь собачья всё это!
Посмотрю, что ты станешь делать теперь, когда у кого-то хватило мужества заявить во всеуслышание, что это такое на самом деле, и разрушить твой бумажно-литературный замок. Он молчит. Долго молчит. Видимо, ищет и не может что-то найти в себе. Потом совершенно спокойно спрашивает:
– Кто ты такой, чтобы судить этого человека?
Отвечаю взволнованно, ведь он плеснул бензин на моё пламя:
– Это всё враньё. Жизнь – пустая коробка, которую мы наполняем всяким дерьмом, лишь бы нравилась нам, а потом достаточно пустяка, и – пшик… – Делаю паузу и театральным жестом изображаю лопнувший мыльный пузырь. – И ты остаёшься ни с чем. Этот человек обманывался, думая, что смерть ради дела, которое он считал справедливым, придала смысл его жизни. Рад за него. Но это лишь обёртка для горькой пилюли. Коробка остаётся пустой.
Мечтатель снова смотрит на меня и молчит. Потом в полной тишине коротко и совершенно спокойно произносит:
– Чушь собачья!
Он парировал моими же словами. Но всё равно речь идёт о чуши. И я уязвлён. Хватаю свой рюкзак и вылетаю из класса, так что Мечтатель даже не успевает что-то добавить. Пламя пылает и продолжает разрушать. И пусть не требуют от меня никаких объяснений. Пусть исключат из школы, пусть оставят на второй год, меня ничто не пугает. Никто не может оправдать того, что происходит, а раз так, блин, какого чёрта я ещё должен что-то делать. Я один и впервые чувствую свою силу. Я – огонь, и я спалю весь мир. Не звоню Нику, он ни черта не поймёт. Не звоню Сильвии, потому что теперь она больше не нужна мне.
И образ девочки без волос, бледной тени Беатриче, побуждает меня выругаться самыми последними словами. Ругаюсь, долго ругаюсь, отводя душу. Становится легче. И понимаю, что бог существует, иначе не отлегло бы. Ведь вздумаешь ругаться с Дедом Морозом, легче не станет. А поругаешься с богом, поможет.
Когда пожар утихает, я без сил, я совершенно опустошён. Вокруг пыль, пепел, мрак. Ухожу в Интернет: там найдётся решение всех проблем. Есть всё: различные версии, разные темы, фильмы, песни, календари с обалденными девками. И тогда набираю в строке поиска в «Гугле» два слова: «смерть» и «бог». Набираю их рядом. Не разделяя. Рядом. И получаю страницу из какого-то философа по имени Ницше, который сказал, что бог умер. Так это мы и без него знаем: на кресте. Вторая страница утверждает противоположное: бог воскрес, победив смерть и освободив людей от смерти. Такое меня тоже не устраивает, потому что всё это – пустая болтовня.
Беатриче умирает, и ничего нельзя сделать. Интернет на этот раз ошибся во всём. Мне наплевать, попадёт ли она в рай и воскреснет ли когда-нибудь. Она нужна мне здесь и сейчас, я хочу прожить с ней всю свою жизнь, хочу ласкать её огненно-рыжие волосы и лицо, хочу смотреть в её глаза и смеяться с ней, и веселить её, и говорить, говорить, говорить, ничего не говоря, но говоря всё. Смерть – это проблема, которая больше не имеет ко мне никакого отношения. Теперь мне нужно заниматься только жизнью, а поскольку она короткая и хрупкая, надо сделать её долгой и сильной, наполненной и нерушимой. Прочной, как железо.
