Текст книги "Мастерская Междумирья (СИ)"

Автор книги: Алена Орион

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

ЧАСТЬ 3. Любимый для Амазонки: до Фемискиры

​Глава 1. О пользе миндаля и бесполезности людей

Я не знаю, сколько живут обычные вороны. Наверное, недолго – достаточно, чтобы пару раз сменить гнездо и вдоволь накаркаться на солнце. Но я задержался. Возможно, дело в близости к Гипносу, чьи храмы пропитаны вечностью, а может, я просто забыл вовремя умереть, увлекшись вкусом соленого миндаля. Так или иначе, я знал людей слишком давно, чтобы питать иллюзии, и достаточно долго, чтобы отличать запах истинного благочестия от аромата оливкового масла, которым жрецы мажут свои плешивые макушки.

При храме жить удобно. Храм – это тишина, застывшая в мраморе, и бесконечный поток тех, кто готов отдать последнюю драхму за право закрыть глаза и не видеть реальности.

Паломники приходят сюда за снами и за их отсутствием. Они молят о сладком забвении или о пророчестве, которое укажет путь их жадности. Они падают ниц, пачкая ковры слезами, и шепчут богу свои мелкие, колючие просьбы: наслать на врага кошмар, от которого тот проснется в холодном поту и больше не сомкнет глаз, вылечить бессонницу от нечистой совести или показать в вещем сне, как ненавистный сосед наконец-то подавился костлявой рыбой. Люди обожают смотреть «картинки» чужих несчастий перед тем, как уснуть самим.

А жрецы? Жрецы слишком заняты геометрией ритуалов, чтобы смотреть по сторонам. Я видел, как они сменяются один за другим. Одни уходили тихо, засыпая навсегда. Другие медленно каменели еще при жизни, превращаясь в ходячие изваяния из торжественности и спеси. Из них выветривалось всё человеческое, оставляя лишь пустую оболочку, обернутую в белоснежный лен. Я никогда не скорбел по ним. Оболочки бесполезны: они не умеют чесать меня за ухом там, где перья зудят от храмовой пыли, и никогда не подбросят орех с правильной траекторией – так, чтобы я перехватил его в воздухе, не теряя птичьего достоинства.

Мой мир был шире и вкуснее их обрядов. Пока жрецы любовались блеском нового металла в жертвенной чаше, я занимался делом – я воровал их съедобные подношения. О, боги, этот миндаль. Крупный, присыпанный морской солью, он хрустел на клюве так правильно, что на мгновение я готов был простить людям их существование. Это был справедливый обмен, если вдуматься. Бог забирал их страхи, я забирал их земные подношения. Все были в выигрыше.

Никто не пытался меня поймать. Никто, хвала небесам, не называл меня «милой птичкой». Для них я был тенью, частью священного интерьера, живым воплощением ночного крыла.

Но была у этой жизни и оборотная сторона. Я слышал их сны – и паломников, и тех самых «окаменевших» жрецов. Сны текли через меня обрывками, как клочья тумана, зацепившиеся за ветки старой оливы. Это не было моим выбором – скорее побочный эффект того, что я веками дышал воздухом в прихожей бога сна.

Чужие видения были до тошноты однообразны. Жадность, прикрытая страхом, и желания, которые человек боится прошептать даже зеркалу. Старый купец каждую ночь тонул в горах серебра, которое давило ему на грудь, но он продолжал грести. Воин видел триумф над врагом – в жизни тот был тщедушным калекой, но во сне вырастал в титана, чтобы победа казалась весомее. Даже у жрецов за их белыми одеждами скрывались сны о власти или о куске жареного мяса в постный день.

Я хранил их секреты. Не из благородства – просто мне было всё равно. Моё внимание принадлежало исключительно миндалю и покою.

Так я и коротал столетия. Тихо. Сыто. В идеальном одиночестве, которое нарушалось лишь шорохом моих собственных крыльев.

Пока в храмовом дворе не появился этот мальчишка.

​Глава 2. Мальчик, который слушал не так

Ему было лет четырнадцать. Может, меньше – люди в этом возрасте напоминают мне глиняные заготовки, которые боги вылепили в спешке и бросили сохнуть на солнце, забыв придать им законченную форму. Руки слишком длинные, колени острые, а вьющиеся каштановые волосы торчат во все стороны, будто в них только что запутался южный ветер. Тунику он явно донашивал за кем-то старшим – она висела на его костлявых плечах, как парус на сломанной мачте. В руках он сжимал потертый кожаный мешочек, от которого на весь храм несло сухим чабрецом и горькой полынью.

Он вошел не так, как паломники. Те обычно вплывали торжественно, нацепив на лица маски фальшивого смирения. Этот же просочился внутрь осторожно, как входят в чужой дом, боясь потревожить заснувших хозяев.

Он не пошел к скамьям для почетных гостей. Просто опустился на землю у стены, прямо в пыль, и принялся перебирать свои травы. Я наблюдал за ним с высоты балок. Его пальцы двигались ловко, привычно – это была не молитвенная суета, а настоящая работа. Так знахарь разбирает корешки, выискивая среди них жизнь.

А потом он заговорил. Без пафоса, не задирая голову к огромной статуе, от которой веяло ледяным спокойствием и речным илом. Он обращался к пучку чабреца, словно тот был единственным живым слушателем в этом зале мертвых традиций.

– Слышал, паломник из Амасеи притащил тебе сегодня серебряную чашу? – спросил он, и голос его, чистый и лишенный храмового трепета, эхом поплыл по пустому залу. – Просил, чтобы ты нашептал его брату кошмары. Чтобы тот во сне видел свою погибель, пока не сойдет с ума от страха. Знаешь, Гипнос, по-моему, это называется не «дар за пророчество», а «взятка за убийство». Причем довольно дешевая, учитывая, что чаша даже не из чистого серебра – медь проступает по краям, как жадность самого дарителя.

Я на балке едва не потерял равновесие. Впился когтями в дерево так крепко, что посыпалась труха. Мои мысли, облаченные в человеческую речь, прозвучали настолько отчетливо, что я невольно пересчитал свои маховые перья. Слово в слово. Мысль в мысль. Мальчишка видел ту же гниль под позолотой, что и я.

Он помолчал, задумчиво растирая листик чабреца между пальцами, и добавил:

– Ты не обижайся, если слышишь. Я просто… разговариваю. Мама говорит, боги – не слепые истуканы, они любят честную речь. Куда больше, чем скулеж того купца из Синопы. Помнишь его? Вчера он три часа молил тебя о покое, перечисляя свои добродетели, чтобы ты унял его совесть. По-моему, у него была всего одна добродетель – он не путал финики с изюмом. И то, подозреваю, только потому, что изюм дешевле, и он боялся обсчитаться. Пытаться купить сон у того, кто владеет всей ночью… глупо, не находишь?

Я не выдержал. Сорвался вниз, тяжело загребая крыльями спертый храмовый воздух, и приземлился на каменную плиту в паре шагов от него. Кости отозвались сухим треском, но я лишь плотнее прижал перья к бокам. Присмотрелся, склонив голову набок.

Он не вскрикнул. Не замахнулся палкой, как сделал бы любой нормальный мальчишка его возраста. Он просто посмотрел на меня – спокойно и с каким-то тихим, упрямым любопытством. Так смотрят на неожиданную встречу в пути: без страха, но с уважением к чужим границам.

– Привет, – сказал он мне. Как человеку. Или, по крайней мере, как равному.

Я каркнул. Коротко и сухо, обозначая, что разговор начат, но кредит доверия еще не исчерпан.

Мальчишка запустил руку в свой мешочек. Достал горсть миндаля. Он не швырнул его в пыль, как швыряют подачку псу. Он аккуратно положил орехи на плоский камень рядом с собой – на расстоянии вытянутой руки, давая мне выбор.

Запах ударил в ноздри. Соленый. Крупный. Именно такой, какой я любил больше всего на свете.

У меня были все причины улететь. Я был старым, мудрым и одиноким вороном, который не заводит друзей среди короткоживущих созданий.

Но миндаль был слишком хорош.

Я остался.

​Глава 3. Как привычка становится семьёй (хотя никто этого не планировал)

Я стал замечать его в храме каждые несколько дней. На самом деле я и раньше примечал эту серую тень за колоннами, но мало ли нескладных мальчишек топчет храмовые ковры? Я не считал нужным выделять его из общего человеческого шума, пока он не заговорил с богом так, будто они вместе пасли овец.

Услышать свои собственные мысли из уст смертного ребенка – это был удар под дых. Игнорировать его стало невозможно. Оказалось, этот малый не только думает как я, но и знает толк в правильных подношениях. В один из дней, я не выдержал и полетел следом, когда он уходил. Просто чтобы посмотреть, где обитает существо, способное отличить медь от серебра в божьей чаше и при этом не жадничать орехами для птицы. Так я узнал дорогу к их перекошенной лачуге на окраине.

Его звали Леандр. Сын смертной целительницы и Бога Гипноса – я осознал это позже, когда научился пробовать его сны на вкус. Они были другими. Не липкими от жадности, а слоистыми, как вода в глубоком горном колодце. В них застывали образы того, что еще не случилось. Иногда это были крушения кораблей в далеких морях, иногда – тихий шепот заговора в царских покоях, которые мальчишка никогда не видел наяву. Будущее смотрело на него из темноты, и мальчишка боялся этого взгляда.

Я видел со стропил их дома, как он просыпался по ночам – резко, словно от удара. Мать, маленькая женщина с пахнущими мятой руками, баюкала его страхи и давала горькие отвары. Однажды она заметила меня под крышей, прищурилась и сказала: «А, так вот кто ворует мои нитки для шитья». После этого на подоконнике стали появляться орехи. Она была мудрой женщиной: знала, что за тишину и пригляд нужно платить, даже если сторож – всего лишь старая птица с дурным характером.

Нитки я, конечно, брать не перестал. Мне нравился сам процесс кражи, а куда я их девал – не знал даже бог сна.

Первый раз мальчишка услышал меня случайно. Видимо, годы, проведенные мной в прихожей Гипноса, и его собственная кровь сработали как мост, о котором никто не просил.

Их сосед, рыботорговец с лицом залежалого тунца, орал на всю улицу, расхваливая свой сомнительный улов. Его крик ввинчивался в мои уши, и я не выдержал. Я высказал всё, что думаю о его честности и о том, что эта рыба помнит еще сотворение мира. Высказал мысленно, разумеется.

Леандр замер посреди двора. Медленно, очень медленно повернулся ко мне. В его глазах было такое изумление, будто статуя Гипноса в храме вдруг сошла с постамента и пустилась в пляс вместе с пьяными сатирами.

– Это… ты? – выдохнул он.

Я немедленно превратился в самую обычную, глубоко безразличную ко всему птицу. Тщательно вычистил перо на крыле, посмотрел на облако и всем своим видом изобразил: «Мальчик, у тебя галлюцинации, сходи попей воды». Леандр не отводил взгляда. Он всматривался в меня так пристально, что я чуть не подавился собственным высокомерием. Мы так и застыли: он – с открытым ртом, я – с видом оскорбленного божества. Я даже специально склонил голову под таким углом, чтобы свет отражался в моем глазу максимально зловеще, но его это, кажется, только раззадорило.

Три дня я героически молчал. Это была пытка. На четвертый день Леандр пытался починить узел на мачте старой лодки. Он боролся с пеньковой веревкой четверть часа, совершая такие ошибки, что у меня начали чесаться когти. Мое терпение лопнуло с сухим треском.

«Левее! Тяни левее, дурень, а потом оборачивай дважды. Это называется морской узел, а не ритуальное самоповешение».

Леандр дернул влево. Узел лег идеально. Он долго смотрел на свои руки, а потом – на меня.

– Значит, правда, – прошептал он.

«Никакой правды», – отрезал я – «Просто у меня аллергия на чужую тупость».

Он засмеялся. Это был хороший звук. Чистый. Я почувствовал, как от этого смеха где-то глубоко под моими перьями разливается странное, забытое тепло, словно я наконец-то подставил затекшие крылья под первый луч солнца. Это было пугающе уютно.

Следующие несколько лет пролетели для меня как один затянувшийся полдень. Я привык к запаху их дома, к ворчанию его матери и к тому, что теперь мои мысли всегда находят адресата. Оказалось, что иметь кого-то, кто понимает твой сарказм без лишних слов – это опасная роскошь, к которой привыкаешь быстрее, чем к хорошему миндалю. Мы стали тенью друг друга, единым целым, которое не нуждалось в словах. Но у времени для смертных свои законы, и оно всегда требует плату за покой.

Мать умерла, когда ему исполнилось семнадцать.

Лихорадка была быстрой и беспощадной. Три дня – и дом опустел. Я видел, как уходили жрецы, и мне было всё равно, но когда погас свет в глазах этой женщины, я впервые почувствовал странную, зудящую пустоту под перьями. Это было мне чуждо. Мне не должно было быть дела до еще одной смертной жизни.

Я не умею утешать. Умирающие жрецы вызывали у меня только скуку, но стоять рядом с Леандром, чья душа превратилась в пепелище… это было больно даже мне. Я не знал, как облегчить его ношу, этому не учат в храмах.

И всё же я прилетал. Каждый день. Садился на край стола и просто молчал вместе с ним. Это противоречило всей моей циничной природе, но я сидел там, пока тени не становились длинными и холодными. В те дни я забыл про вкус миндаля и блеск ворованных ниток – всё это казалось мелким и несущественным перед лицом его тихой катастрофы. Я не мог вернуть ему мать, но я мог гарантировать, что в этой пустоте он не один.

Через неделю Леандр подал голос.

– Спасибо, что приходишь, – сказал он.

Я каркнул что-то неопределенное и сделал вид, что просто искал место, где меньше сквозняков. Но в глубине души я уже знал: это та самая отвратительная, липкая слабость, которую люди называют дружбой. Совершенно не планировал так влипать.

​Глава 4. «Онейра», или Я имею право голоса, и этот голос говорит «нет»

Корабль он назвал «Онейра».

Сны.

– Это символично, – объяснил Леандр, глядя на маленькое деревянное судёнышко с видом человека, влюблённого в опасную идею. Он стоял на причале, перекатывая в пальцах гладкий морской камешек – его вечная привычка, когда нужно принять решение, которое точно не понравится его благоразумной птице. Судно было старым, пахло дегтем и прошлыми неудачами, а его борта были исцарапаны камнями так, будто оно само отчаянно пыталось выбраться на берег и больше никогда не возвращаться в воду.

«Это утопление, – ответил я. – Это символично для утопления. Если ты хотел совершить самоубийство, мог бы просто прыгнуть с храмовой крыши – это сэкономило бы нам кучу времени и денег. Да и покойный дедушка-целитель не учил тебя, что дырявое корыто и открытое море сочетаются так же плохо, как я и диета без миндаля?»

– Море – это свобода.

«Море – это вода. Очень много воды. В которой мы будем тонуть, пока кто-нибудь не додумается нас вытащить. Если додумается. А рыбы, Мокрый Лев, совершенно не ценят полубогов. Они просто едят всё, что падает на дно, не спрашивая родословную».

– Ты боишься воды?

«Я не боюсь воды. Я не люблю быть мокрым. Это разные вещи. Принципиально разные вещи. Мокрый ворон выглядит как общипанная курица с тяжелой судьбой. Это непоправимо бьет по моему авторитету среди прибрежных чаек, которые и так тупы как пробки».

Он купил «Онейру» на деньги от продажи материнского дома. Я думал, это безумие. Оказалось – просто начало серии безумий, которые я со временем научился считать нормой.

Когда мы впервые оттолкнулись от причала, я вцепился когтями в мачту так, будто пытался удержать весь мир от падения в бездну. Город, где я прожил столетия, медленно превращался в крошечное белое пятно на фоне скал. Я ждал, что Леандр начнет давать громкие клятвы, но он лишь поправил шнурок на своих каштановых волосах и коротко бросил: «Посмотрим, куда выведет». В этом весь он – никакого героизма, только упрямый интерес к горизонту.

Первое плавание было коротким. Вдоль берега, из одного порта в другой. Волны были небольшими. Я всё равно был мокрым. Это неприятно. Перья созданы не для этого.

На середине пути Леандр спросил:

– Плывём дальше или возвращаемся?

Я посмотрел вперёд. Горизонт был ровным, море – спокойным. Где-то там, за краем видимого, был мир, который он никогда не видел. Мир, который не знал запаха его страхов и не помнил его маленьким мальчиком в пыльной лачуге.

Я посмотрел на него. На его лицо – открытое, немного тревожное, но живое. Живее, чем в последние месяцы у материнского дома. В его глазах, цвета теплого янтаря, больше не было пепла. В них отражалась та самая «свобода», о которой он грезил, и она чертовски ему шла.

«Плыви, – сказал я. – Но если утонем – я буду проклинать тебя всю вечность. И учти, мой призрак будет постоянно каркать тебе под ухом, напоминая, что за эти деньги мы могли бы купить небольшой сад с ореховыми деревьями».

Он улыбнулся своей тихой полуулыбкой и мы поплыли.

Годы сложились в привычку. Синопа, Амис, Трапезунт. Берега, пахнущие незнакомыми травами, которые он старательно сушил и связывал в пучки, превращая каюту в аптеку. Рынки, где Леандр торговался за редкий свиток так же серьёзно, как другие за золото. Ему давали прозвища – «Безумный Травник», «Странник с птицей». Он только пожимал плечами, перебирая пальцами свои корешки и амулеты.

Порты, где на нас смотрели с удивлением – на крепкого матроса с вороном на плече, который постоянно что-то ворчит птице. Люди думали, он говорит сам с собой. Пусть думают. Лучше слыть сумасшедшим, чем объяснять каждому встречному дураку, что его птица просто жалуется на несвежее вяленое мясо.

Он никогда не говорил обо мне вслух. Просто жил рядом – и я жил рядом.

Я называл это «терпимыми обстоятельствами».

Это была ложь. Но моя. Самая уютная ложь в мире, которую я выбрал сам, сидя на плече у человека, который пахнет морем, мятой и домом, которого у нас никогда не было.

​Глава 5. Шторм, который пах не так

Мы шли Чёрным морем – Леандр называл его Понт Эвксинский, потому что «гостеприимное» звучит оптимистичнее, чем «чёрное и злое». Я называл его плохой идеей.

Небо было пасмурным, но не опасным – обычные тучи, обычный ветер. Леандр решил срезать путь через пролив. Я сказал, что это плохая затея. Травник согласился и срезал. В этом вся суть нашего союза: я поставляю здравый смысл, он его игнорирует, и в итоге мы оба оказываемся в заднице, зато с общими воспоминаниями.

Шторм пришёл быстро. Слишком быстро, слишком ровно – без той хаотичной нарастающей злости, с которой море обычно собирается тебя прикончить. Буря точно знала, куда идёт. Я сидел на плече у этого безумца и чувствовал запах. Не соли и не дождя. Чего-то другого – тонкого, сладкого, чужого. Так пахнет, когда кто-то из высших богов решил, что на Олимпе стало скучно и мир смертных – подходящее место для игры.

Это не шторм, – понял я. – Это приглашение.

– Держись! – заорал Леандр сквозь рёв воды.

Я вцепился в плечо. Не потому что не мог улететь. Берег был близко, крылья сильные – я бы справился. Но он бы не справился.

«Держаться. За что? За мокрое дерево? За идиота, который срезал путь через пролив, потому что «оптимизация маршрута»?

Я впился когтями в его кожу через намокшую ткань, чувствуя, как бешено колотится его сердце.

Когда «Онейра» содрогнулась от первого удара о скрытые под водой скалы, я впервые за столетия по-настоящему испугался. Не за себя – я-то выплыву. Я испугался за этого упрямого янтарноглазого травника, который вцепился в обледенелый канат так, будто мог переспорить море.

«Онейра» лопнула с протяжным стоном, который я буду помнить вечно. Мир перевернулся. Меня швырнуло в соленую тьму, крылья мгновенно стали тяжелыми, как свинец. Вынырнув, я зашелся в хриплом крике, выплевывая горечь. Пришлось кружить над ревущим хаосом, выискивая в мазутных волнах одну-единственную голову. Одной вспышки молнии хватило, чтобы увидеть: выбирается. Медленно, как изломанная кукла, Леандр полз по острому песку и гальке, пока не замер у самой кромки прибоя, уткнувшись лицом в мокрый берег.

Я приземлился ему на лопатки, чувствуя через мокрую ткань, как тяжело и редко вздымается спина. Живой. Но он лежал без чувств, зарывшись носом в соленую кашу из песка и пены, и это мне совсем не нравилось. Я больно клюнул в затылок – никакой реакции. Тогда я перебрался на шею и начал яростно тянуть за воротник хитона, упираясь лапами в гальку, пока этот тяжеленный мешок с костями не завалился на бок, а затем и на спину.

Вот теперь я устроился на груди, вцепился когтями в промокшую тунику и начал методично, со всей доступной мне страстью, отряхиваться. Я посылал ледяные, соленые брызги прямо ему в лицо, работая крыльями как безумный веер.

«Вставай, Лев-человек», – орал я внутри его сознания, хотя мой голос скрежетал, как ржавый гвоздь. – «Вставай, иначе я съем твой запас миндаля прямо здесь, а на твоих поминках скажу, что ты сам меня попросил!»

Леандр вздрогнул. Ресницы, слипшиеся от соли, дрогнули. Открыл глаза.

– Корв... ты цел?

«К сожалению. После такого плавания смерть кажется весьма заманчивой перспективой – там хотя бы сухо. А здесь я чувствую себя как мочалка в руках нерадивой прачки».

Он закрыл глаза снова. Губы чуть дрогнули – то ли гримаса, то ли улыбка. С этим парнем всегда сложно было сказать. Леандр попытался сесть, преодолевая тошноту. Берег был чужим. Он пах можжевельником, конским потом и сталью. Фемискира. Город женщин, которые, если верить слухам, сначала пускают стрелу, а уже потом спрашивают, зачем ты пожаловал.

– Нас ждут неприятности, – пробормотал он, глядя на городские стены.

«Ну наконец-то, – съязвил я. – Я уж думал, ты не заметишь эту огромную табличку "Добро пожаловать в ад", мимо которой мы только что проплыли».

Я перевел взор на Леандра. В его глазах – уставших, соленых, но чертовски упрямых – уже разгоралось то самое любопытство, которое всегда стоило нам обоим слишком дорого. Мой план на тихую и сытую жизнь в тени храмовых колонн окончательно пошел ко дну вместе с «Онейрой». Жизнь вообще редко спрашивает воронов о планах – она просто кладет миндаль на камень и смотрит, хватит ли тебе дурости остаться рядом с тем, кто этот миндаль приносит.

Я повернул голову в сторону городских ворот. Там, за стенами Фемискиры, в холодном утреннем воздухе уже просыпалась Алкея. Она еще не знала, что море выплюнуло на её берег человека с доброй улыбкой и птицу, знающую слишком много секретов. Она еще не знала, что её мир, пахнущий дисциплиной и сталью, вот-вот рухнет из-за одного-единственного «посмотрим» этого несносного травника.

С неё, пожалуй, и начнётся настоящая история.