Текст книги "Лишний в его игре"

Автор книги: Алена Филипенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он разворачивается и уходит. А я в шоке смотрю себе под ноги. Как я скажу Ксюше, что диска, за которым мы охотились весь день, больше нет?

Может… Сломалась только коробка? Я с надеждой поднимаю ее останки. Открываю. Увы. Смотрю на расколотый надвое диск, а затем перевожу взгляд на дверь магазина.

Ксюша выходит наружу, замечает, что я за ней наблюдаю, радостно машет мне наклейками и бежит в мою сторону.

– Я столько всего купила! – воодушевленно говорит она, приблизившись. – Дома покажу. Ну что, пойдем? – Тут она замечает мой понурый вид, настораживается. – Дань? Что с тобой?

– Ксюш… – Я сгораю от стыда и вины. – Прости меня.

– За что? Что случилось-то?

И тут она опускает взгляд, замечает раскрытую коробку. Лицо мрачнеет.

– Ты его уронил? – спрашивает она, но тут же, видимо, понимает, что так  уронить невозможно.

Она забирает у меня коробку, вертит в руках. Окончательно осознает, что сломали ее специально. Смотрит на меня: глаза мокрые, губы дрожат.

– Дань, я не понимаю… – тихо и жалобно говорит она. – Ты настолько не любишь Хейдена Кристенсена?

– Это Ярослав, – вздыхаю я и рассказываю о произошедшем.

Я все еще чувствую вину.

– Он неадекватный, ему надо лечить голову! – Ксюша нервно откидывает волосы назад и добавляет с угрозой: – Ничего, я из этого козла выбью за диск тройную цену!

– Это из-за меня, я виноват, – мрачно признаюсь я. – Ярослав сломал его, чтобы за что-то наказать меня. Если бы не я, он был бы целый.

Ксюша молчит. Я смотрю на нее и добавляю с напускной веселостью:

– Хорошо, что прихватили сборник фильмов с Эштоном Катчером, да? Я еще не смотрел «Эффект бабочки», а ты? Правда, он только в кино закончился, надеюсь, озвучка не совсем дерьмовая. – Я зажимаю нос и гнусаво добавляю: – Не хочу смотреть вот с таким переводом. Но если он все-таки будет такой, – я разжимаю нос, – то можно пересмотреть «Где моя тачка, чувак?». Пойдем еще забежим в магазин за «Ролтоном»? Чувствую, одним какао не обойдусь.

– Ага, – растерянно отвечает Ксюша, явно не слушая меня.

Она жутко расстроена, и от этого я чувствую себя полным дерьмом.

Дома мы завариваем «Ролтон» на себя и еще на Антона, который вскоре приходит с колой и чипсами. У нас целый пир: «Ролтон», чипсы, кола и какао. А «Эффект бабочки» оказывается в нормальной озвучке. Но это все равно не может поднять настроение ни мне, ни Ксюше. Я все поглядываю на нее и думаю о том, что сейчас она могла бы смотреть фильм, который так долго искала. И лицо у нее было бы совсем другое, и она постоянно бы комментировала реплики с экрана и что-то весело щебетала бы, мешая нам с Антоном.

А сейчас она молча смотрит фильм, это так на нее не похоже. И у меня внутри закипает злость на Ярослава. Уходя от Ксюши, я больше не чувствую вины перед ним. Я ни в чем не виноват. Он сам себя накрутил, а на меня сваливает.

Наивный, я думал, что мы могли бы сдружиться… но не будет никакой дружбы, как и уютных домашних посиделок втроем с его мамой. Пожалуй… хорошо, что он так поступил и показал свое настоящее лицо.

Вот же обидчивый параноик! Вздумал угрожать мне и указывать, что делать, а что нет. Не дождется! Назло ему буду вести себя с его мамой еще любезнее. И так же назло теперь специально при ней ткну его носом в промахи. Он думает, что я выставил его за ужином куском говна, ха! Он еще не знает, что будет, когда я действительно сделаю это.

Но все равно. Так тоскливо и досадно… Не такого я ожидал.

* * *

В понедельник утром, выходя из квартиры, вижу приоткрытую соседскую дверь.

– Мам! Дай денег на столовку! – раздается изнутри.

– Так… Сейчас посмотрим, что тут у нас с бухгалтерским учетом… Хм… Что-то дебет с кредитом не сходятся, Ярослав. Ты в минусе на сто пятьдесят рублей.

– Что? Но я три последние домашки на четыре сдал! – возмущается Ярослав.

– Значит, где-то в другом месте в минус ушел, – невозмутимо отвечает Катерина Николаевна. – У меня все четко.

– Ну, мам! А что мне есть в школе?

– Я тебе положила с собой, вот, возьми контейнер. Там йогурт, фрукты и печенье. По-моему, это отличный выход!

– Это дерьмовый выход!

– Минус десять рублей! – строго говорит Катерина Николаевна.

– Я не хочу один сидеть в классе, хочу со всеми ходить в столовку! – ноет Ярослав. – Я не возьму это!

– Ну не хочешь, не бери, дело твое.

Я закрываю дверь и спускаюсь на улицу. Жду Катерину Николаевну у ее машины: она теперь всегда, когда ей нужно утром в универ, подвозит меня до школы. Это стало очередной традицией, которая мне очень нравится.

Когда мы садимся в машину, Катерина Николаевна протягивает мне небольшой пакет с чем-то квадратным внутри.

– Держи, я там завтрак собрала, – говорит она.

Умалчивает, что завтрак предназначался Ярославу, а, впрочем, мне-то все равно. Я принимаю его и благодарю. У меня сразу появляется план, как отомстить Ярославу за диск.

В школе я сталкиваюсь с ним у раздевалки. Он обгоняет меня, намеренно больно задев плечом.

После третьего урока одноклассники, как обычно, собираются в столовую. Ярослав просит друзей одолжить ему денег, но лишних ни у кого не оказывается. Маша отвечает, что у нее вообще ничего нет, за нее платит Никитин. У остальных еле-еле хватает «только на пирожок».

В итоге в кабинете на перемене мы с Ярославом остаемся одни. Я открываю свой контейнер, принимаюсь за яблоко. А Ярослав роется по карманам в поисках мелочи, но ничего не находит.

– У меня завтрак с собой, – говорю я со злобным торжеством. – Присоединяйся!

Ярослав смотрит на контейнер сначала растерянно, потом удивленно и, наконец, сердито и обиженно.

– Это мой завтрак! Какого черта?

– Не знаю, – усмехаюсь я. – Мне его дали с собой.

– Но он мой!

– Но дали его мне ! Повторяю: хочешь – присоединяйся. Вот, возьми яблочко.

Я протягиваю Ярославу второе яблоко. Он рычит, выбивает его у меня из рук и выбегает из кабинета. А я, довольный, доедаю все один.

На физике Ярослав мне мстит. У нас лабораторная работа, которую мы делаем в парах: нужно на практике проверить закон Бойля – Мариотта. Каждой паре выдают оборудование – тонкий стеклянный сосуд с длинной трубкой.

Ярослав вынимает изо рта жвачку и умудряется затолкать ее в трубку, да так плотно и глубоко, что не выковырнешь. Вся лабораторка насмарку: в трубку должна поступать вода, а теперь ей мешает жвачка.

Наш учитель, Валентин Петрович, – молодой выпускник пединститута, очень обидчивый и нервный. Тот еще параноик – если что идет на уроке не по плану, всегда думает, что это мы сделали, чтобы над ним поиздеваться. Доходит до крайностей: недавно был сильный ветер, и неплотно закрытое окно отлетело в стену. Удар вышел жуткий, хорошо, что не разбилось. Бумажки с учительского стола разлетелись по всему классу. Так Валентин Петрович снова подумал, что это мы виноваты, орал страшно.

А сейчас – жвачка в трубке! Ведь понятно: ее намеренно туда засунули. Я, когда ее заметил, сразу напустился на Ярослава. Ворчу и втихаря пытаюсь ее вытащить. Безнадежно. Тогда, так же по-тихому, я пытаюсь одолжить у кого-то трубку, но никто не дает, всем нужно свои лабораторные закончить. И тут Валентин Петрович замечает, что я чем-то не тем занят, подходит к нашей парте и строго спрашивает, в чем дело.

– Ни в чем. Хотел линейку одолжить, – быстро вру я.

Учитель не отходит, смотрит подозрительно, глазами рыщет по парте. Я хочу незаметно прикрыть трубку тетрадью, но тоже неудачно… Его уши краснеют, и вот он уже орет. Итог – нам с Ярославом влепляют двойки. И мы позорно вылетаем с урока.

– Ты просто псих, себе же хуже сделал! – кричу я в коридоре. – Ты топишь наш «Титаник»!

– И пусть. Лишь бы ты  потонул! – парирует Ярослав, довольно улыбаясь.

Гад! Впрочем, на истории отрываюсь уже я – когда Ярослав отвечает домашний параграф на тему «Переход к НЭПУ». В конце учительница, как всегда, спрашивает у класса, есть ли вопросы, и тут я, подняв руку, заваливаю Ярослава вопросами с подвохом. Параграф крохотный, там все по верхам, Ярослав поэтому и вызвался. Думал, быстро отстреляется. Как бы не так! Учительница всегда говорит: учебника недостаточно, читайте дополнительный материал. Я ее советам следую, а вот Ярослав – нет.

Являлось ли одной из целей НЭПа обобществление средств производства? Во сколько раз увеличилась численность рабочего класса к концу НЭПа? В чем причины роста бюрократизма в этот период? Я и по Госбанку прохожусь, и по Земельному кодексу, и по первому кризису НЭПа, и по многому другому. Ярослав отвечает сбивчиво, видно, ничего дополнительно не читал. Пол-урока мы развлекаемся: я задаю вопрос и в итоге сам на него отвечаю. Учительнице наша «дискуссия» нравится, слушает с удовольствием, не перебивает. Ярослав стоит весь красный и злой, а я все его мучаю.

В итоге ему ставят три, а мне – пять за активность. Ярослав, садясь, сталкивает меня на пол. За это я на следующем уроке обливаю его стул клеем. Он встает – слышен треск ткани. Весь класс хохочет. А Ярослав до конца учебного дня ходит с повязанной на поясе рубашкой.

* * *

Вторая половина марта непривычно теплая. Днем температура под плюс двенадцать, ночью – плюс восемь. Вообще синоптики говорят, что это аномально теплый март. Снег полностью стаял – но в апреле обещают новые морозы. Земля мокрая, много луж, пахнет весенним солнцем, сырой землей и молодой листвой. Я видел – уже верба распускается. Надо нарвать веток и подарить Катерине Николаевне, ей будет приятно.

Намечается конец третьей четверти, проходит череда контрольных и лабораторок. По всем предметам, кроме английского, у меня будут пятерки, несмотря на пакости Ярослава. И только с английским все плохо: оценка спорная между тройкой и четверкой. У меня никогда не было троек за четверть! Настроение подавленное, я жутко нервничаю. Англичанка никак не успокоится, все мстит мне за то, что я не занимаюсь с ней дополнительно. Но еще есть немного времени, чтобы исправиться. Я делаю все домашние работы, идеально пишу самостоятельные. Надеюсь, от этого будет польза.

Проходит лабораторная по химии – на этот раз не в парах. Нам раздают пробирки и реактивы, нужно вычислить, в каких пробирках содержатся стеариновая и олеиновая кислоты, а также доказать непредельность олеиновой кислоты и написать реакцию.

Я сразу понимаю, как это сделать: надо взять бромную воду и добавить в пробирку с одной кислотой и с другой. Бромная вода, растворенная в олеиновой кислоте, обесцвечивается: атомы брома присоединяются к молекуле олеиновой кислоты по месту разрыва двойной связи. Это и есть доказательство непредельности олеиновой кислоты.

Ярослав смотрит на пробирки растерянно и понуро. Потом искоса поглядывает на меня: что я буду делать? Хочу его запутать. Быстро беру разные реактивы, лью в пустые пробирки, верчу их в руках, как фокусник – стаканчики. Ярослав пытается повторить за мной, но не успевает. В итоге я добавляю в пробирки с кислотами бромную воду, а он льет что-то другое: у него все пенится и выливается на тетрадь. Я прыскаю. Он злится.

Я записываю уравнение реакции, закрывая листочек ладонью. Ярослав пытается списать у соседа сзади, но тот сам пишет с ошибками. Он описывает реакцию олеиновой кислоты с глицерином, причем формулы неверные. А Ярослав еще и переписывает у него криво. В общем, в итоге у Ярослава написана полная чушь.

Он замечает, что я заглядываю в его листок. Смотрит вопросительно, с надеждой: чтобы я проверил и сказал, есть ли ошибки. А уже звенит звонок с урока, все сдают свои листы… Химик просит сдать работы побыстрее.

Я выдираю из тетради пустой лист. Ярослав воодушевляется, думая, что я сейчас напишу ему правильную формулу. Но я, имитируя оценку, поставленную учительской рукой, вывожу на листе двойку и торжествующе протягиваю Ярославу. И тогда он в ярости выливает на лист с моей работой олеиновую кислоту…

Я в панике смотрю, как с моего листа исчезают чернила. Ярослав хохочет, я судорожно пишу работу заново, но не успеваю дописать до конца: злой химик просто выдирает лист у меня из рук! Сколько я ни упрашиваю его разрешить дописать одну маленькую строчку, он упрямится.

Вот так мы с Ярославом теперь отлично друг другу пакостим.

* * *

После занятия Катерина Николаевна протягивает мне пакет:

– Это тебе.

– Что там?

– Подарок.

Сердце стучит быстрее. Я очень редко получаю подарки, но обожаю их. Я достаю из пакета что-то объемное, довольно тяжелое, завернутое в упаковочную бумагу. Разворачиваю ее и вижу шикарный мужской портфель. Пахнет новой кожей.

Я в восторге смотрю на него, трогаю, глажу. Кожа такая мягонькая!

– Нравится? – с улыбкой спрашивает Катерина Николаевна.

– Не то слово. Но… – Я растерянно смотрю на нее. – За что?

– Просто захотелось подарить тебе что-нибудь. Мне показалось, он подойдет тебе лучше черного пакета! – Она подмигивает мне.

Я улыбаюсь. Да, определенно лучше. Мне не терпится взять в школу этот портфель и показать, как я теперь крут.

Я захожу в класс перед первым уроком. Ярослав уже на месте, считает свой капитал: мелочь и пару смятых десяток. Я демонстративно плюхаю портфель на парту.

– Ничего так! – Ярослав недовольно оглядывает мою обновку. – Кожа?

– Ага.

– Где намутил?

– Мама подарила. – Я выдерживаю небольшую паузу и уточняю: – Твоя.

Лицо Ярослава вытягивается. Он впадает в ступор на несколько секунд. А потом взрывается:

– Какого хрена она делает?

Его возмущение понятно: он сидит тут и считает мелочь, потому что мама здорово ужала его карманные расходы. Но при этом она покупает дорогую вещь соседскому мальчишке, который ей никто. И это меня дико радует. Я прямо ликую.

– Может, она стала что-то понимать… – говорю я словно невзначай. – И о чем-то жалеть… Например, что столько лет давала так много тем, кто этого не заслуживает.

Ярослав прищуривается, сомневаясь в правдивости моих слов.

– Ты просто урод, Хмурь! Признайся: это не она, и ты соврал.

– Нет. Это она подарила, говорю же. Я не просил.

– Врешь. – Он пытается говорить спокойно и скрыть обиду, но надутые губы его выдают.

– Нет, не вру. А еще она сказала, что купит мне телефон. – Тут я привираю. Просто у меня нет телефона, но я о нем мечтаю. – А еще – что мы с ней пойдем в торговый центр и она купит мне любые шмотки, которые я захочу.

Вообще теперь очевидно, что я нагло вру. Но Ярослав взвинчен. В таком состоянии он все примет за чистую монету.

Он вцепляется в парту обеими руками. Кажется, еще секунда – и она полетит в стену. В глазах – бешенство и обида, много-много обиды, столько я никогда ни у кого не видел. Лицо от этого делается таким детским, несчастным. Даже жалко его становится на секунду. Наверное, я перегнул палку.

Не знаю как, но Ярослав справляется с собой. Вдруг взгляд его меняется, будто он обставил меня в дурака с погонами. Сердце екает: задумал очередную дрянь, надо быть настороже.

– Наслаждайся объедками со стола, уличная ты шавка, – говорит он брезгливо и отворачивается.

Оскорбление болезненное, но я понимаю, что все равно сделал ему больнее, и от этого чувствую злобное удовлетворение.

На втором и третьем уроке Ярослав со мной демонстративно не разговаривает и не смотрит в мою сторону. Словно сидит за партой один. После третьего урока он не идет в столовую: видимо, не наскреб достаточно мелочи. А я достаю завтрак, который Катерина Николаевна дала мне с собой: она теперь делает это каждый день. Аккуратно раскладываю еду: яблоко, йогурт, печенье «Вагон Вилс». Ем медленно, демонстративно смакую и издевательски говорю:

– М-м-м… Как вкусно! Какое печенье давала тебе с собой мама? Кажется, овсяное? А знаешь, что тут у меня? «Вагон Вилс»! А «Вагон Вилс» – это просто роллс-ройс среди печенья! Просто так не станешь разбрасываться «Вагон Вилсом», согласен? И будешь делиться им только с тем, кто тебе очень и очень дорог. Но тебе не предлагаю, тебе это все не нравится… Ты же это называешь… Как там? Объедками со стола?

Ярослав хмуро пыхтит и ничего не отвечает. Я слышу, как у него урчит в животе.

* * *

Что же все-таки у меня будет за четверть по английскому, три или четыре, зависит от последней домашней работы и последнего урока перед окончанием четверти. Домашку Алла Марковна задала нереально огромную. Она в виде теста, обычно тесты – это легко, но тут сами задания очень сложные и хитрые.

С пятницы по понедельник я делаю эту чертову домашку, забыв, что такое сон. В библиотеке набрал учебников, теперь весь балкон ими завален. Весь нервный, дерганый, хожу как зомби. И во вторник наконец сдаю работу. Я уверен в себе: я проверял ее по всевозможным учебникам тысячу раз. Должна быть пятерка. А значит, за четверть выйдет четверка.

Среда – последний учебный день третьей четверти. В конце урока Алла Марковна выдает проверенные домашки, собирается проставлять оценки за четверть. Я замечаю на своей работе… двойку! Что?!

В работе все зачеркнуто красной ручкой. Все ответы неверные… Как так? Я смотрю на одно задание. Да, я согласен с Аллой Марковной, здесь должен быть ответ «С». Но почему тогда я написал «А»? Никто в здравом уме не ответит тут «А»! Неужели я был такой сонный, что перепутал и поставил крестик не туда? Перехожу к следующему заданию. Я в полном недоумении: везде ответы совсем не те!

Внимательнее вглядываюсь в лист. Я точно помню, что в этом вопросе ставил «D». Рассматриваю пустую клетку с «D», карябаю ногтем лист… Ощущаю шершавую поверхность. Переворачиваю лист, подношу к свету. На месте «D» бумага явно тоньше. И я отчетливо вижу слабый силуэт моего крестика… Которого больше нет, потому что кто-то его стер!

Я прихожу в дикую ярость. Оглядываю класс. Но тот, кто мне нужен, уже убежал.

Как он мог? Это низко! Он каким-то образом выкрал мою работу, подтер ластиком для ручки мои ответы, наставил неправильных… И подложил работу обратно как ни в чем не бывало! Мы, конечно, гадим друг другу, но даже от Ярослава я не ожидал такого.

Теперь у меня будет три… И никакие мои доводы не переубедят Аллу Марковну.

Я не вижу Ярослава в раздевалке. Он быстро смылся, наверняка специально. Я звоню в соседскую дверь, но мне никто не открывает. Катерина Николаевна сегодня в университете, а этот гад либо не дома, либо дома, но затихарился. Я в бешенстве. У меня в первый раз в жизни будет тройка за четверть, а значит, пятерки за год можно не ждать. Плакала моя медаль! Вот же подлый придурок!

До вечера я маюсь: то пытаюсь отвлечься на учебу, то снова звоню в соседскую дверь. Мне хочется наорать на Ярослава, иначе я просто взорвусь! Но он все не появляется. Пора собираться на работу, а то опоздаю.

Топаю по гравию, перешагиваю через шпалы. Дышу шумно, обиженно. Еще и жарко. Сегодня теплый день, днем было плюс пятнадцать, а у меня из верхней одежды только зимняя куртка и ветровка. Сейчас я парюсь в зимней. Она черная, прямая и длинная. Чересчур широкая, сидит на мне безобразно. Я даже шапку зачем-то напялил, но на улице сразу же снял и сунул в карман.

У железнодорожного моста я чувствую запах краски. Оглядываюсь по сторонам. Неужели компашка Ярослава здесь? Они постоянно тусуются поблизости. Может, и сам Ярослав с ними? Наверху никого. Тогда я спускаюсь под мост, осматриваюсь и ликую: он тут! Без своих парней, один. Малюет что-то на бетонных сводах.

На нем желтая куртка с капюшоном, отороченным мехом. Он слушает музыку в наушниках, рисует объемные буквы, подпевает и пританцовывает. Возле него расставлены баллончики с красками. Он меня не видит и не слышит.

– Эй ты, крыса! – кричу я.

Ноль реакции. Быстро подхожу со спины и срываю с него наушники. Из них доносится голос Эминема. Ярослав резко, напряженно разворачивается, но, увидев, что это я, расслабляется и принимает скучающий вид. Молча, насмешливо ждет.

– Ты просто крыса! – Я толкаю его.

– Эй, изи, изи! Я ведь и сдачи могу дать!

Ярослав держится нахально, зная о своем преимуществе в физической силе.

– У меня три! – возмущаюсь я. – Три за четверть по твоей милости! Доволен?

Он торжествующе улыбается:

– Чел, это кульно!

– Украсть мою работу, а потом подложить назад испорченную – браво, Ярослав! – Я хлопаю в ладоши. – Только последний конченый урод на это пойдет!

– Поправочка: предпоследний, – хмыкает он. – За моей спиной говорить моей маме всякое дерьмо про меня – вот на такое точно пойдет последний  конченый урод!

Я знаю, что не должен оправдываться. Но ничего не могу поделать. Снова взрываюсь:

– Я ничего не говорил! Ты сам себя накрутил, больная ты истеричка!

Да когда он наконец поймет, что я действительно не виноват?

– Ага, так я и поверил! – бросает он, тоже заводясь все сильнее. – Урод! Такие, как ты, только и умеют, что тырить чужое! А теперь жри что полагается! Пусть тебя вообще из школы турнут, подохни на улице, это лучшая для тебя участь!

От злости меня бросает в жар. Я толкаю Ярослава, выкрикиваю:

– А ты… ты… Ты просто отброс общества и кончишь на мусорном полигоне! Если бы она знала, что ты станешь таким, то точно бы сделала аборт!

Лицо Ярослава перекашивается. Он толкает меня раз, второй – и сбивает с ног. Я падаю прямо на баллончики. Ярослав наваливается сверху, хватает первый попавшийся – с розовой краской – и наводит на меня.

– И кто мне это говорит? – кричит он и распыляет краску мне по одежде и лицу. Я кашляю, плююсь. – Высер гонорейной шлюхи и алкаша-сифилитика?

Ярость придает мне сил. Бью Ярослава в нос, он охает, хватается за лицо. Я сбрасываю его и подминаю под себя. Мой черед схватить баллончик.

– Еще слово скажи о моем отце, и я тебя урою!

Я распыляю черную краску по лицу Ярослава. Он в ответ пшикает в меня розовой.

– Милиция! Встать! Быстро встали, вандалюги! – раздается грозный рев.

Мы вскакиваем. Три милиционера приближаются к нам с обеих сторон.

 14

– Стоять на месте, руки вперед! Что в руках? Руки показали! Быстро положили на землю! – рявкает один из них.

Слева – менты, справа – менты. В наших руках – баллончики с краской, то есть орудия преступления. За нами – бетон, а впереди – река, которая в этом месте больше напоминает мелкий ручей. Ярослав соображает быстрее меня – уже рвет по ручью на ту сторону. Я тут же мчусь за ним.

– А ну стоять! Стоять, кому сказал! – орут сзади.

А мы бежим прочь все быстрее. Я все еще сжимаю баллончик. Выбросить? Нет, на нем мои отпечатки пальцев, вдруг меня по ним найдут? Милиционеры мешкают – но наконец желание поймать «вандалюг» перевешивает нежелание промочить ноги. Когда мы с Ярославом выбегаем из-под моста, я слышу за спиной шлепанье по воде.

Сердце бьется в горле, я в панике. Впереди – светлая макушка Ярослава, и я стараюсь не упустить ее из виду. Мы бежим по моему стандартному маршруту до хлебозавода: через дачный сектор. По узким извилистым тропинкам, над которыми с двух сторон угрожающе нависают покосившиеся заборы из ржавых листов железа. Тропинки все в грязных лужах. Где-то на них валяются доски. Грязь из-под ботинок Ярослава летит на меня. Даже на лицо попадает, мерзко.

Молюсь, чтобы очередная тропинка не окончилась тупиком… За спиной гремят крики, придающие ускорения:

– А ну стоять! Стоять, вандалюги!

Мы наконец выбегаем из дачного сектора. Упираемся в канал, который ограждает нашу часть города от зоны с водохранилищем. Сбежать бы туда… но ведь охрана не даст, через контрольный пункт пропускают только жителей острова!

Подождите, а ведь есть обходной путь. Я часто хожу на работу вдоль канала, и в одном месте на ту сторону ведет красный поворотный мостик. Он работает днем, а на ночь отъезжает в сторону. В будке у мостика, наверное, тоже должна быть охрана, но там всегда пусто.

Ярослав поворачивает направо, не зная, куда деваться. В этот момент для меня останавливается время. За долю секунды я успеваю подумать о многом. Если Ярослав побежит этой дорогой, он упрется прямо в контрольный пункт, где его и схватят. А если побежать влево, то можно выскочить к хлебозаводу и затеряться среди зданий. А еще раньше на пути будет тот самый откидной мостик, и если повезет, то…

– Яр! – кричу я.

Я сам себе удивляюсь. Я впервые назвал Ярослава так. Вообще я ни разу не обращался к нему по имени, но в мыслях звал всегда полным. Сам он всем представляется как Рик, но мне это обращение не нравится.

Он останавливается, оборачивается.

– Налево! – показываю я.

Он мешкает, смотрит мне в глаза, силясь понять, подставлю я его или нет. Решает довериться – и мы мчим влево, вдоль канала. На этот раз я впереди. Менты нагоняют.

Что же будет, если нас поймают? Ужас… Меня могут поставить на учет, а затем – исключить из школы! Можно ли поступить в университет, если ты стоишь на учете? Я об этом никогда не думал, никогда не планировал попадать в обезьянник!

Впереди показывается мостик. Он пока работает, но по дороге на смену примерно в это время я часто наблюдаю, как он приходит в движение. Это происходит где-то в половине восьмого. Времени мало.

Я слышу щелчок, а затем раздаются отвратительные звуки – лязг, скрежет, скрип, – но сейчас они кажутся мне музыкой. Мост отъезжает! У нас есть шанс удрать!

– На мост! – кричу я и на случай, если Ярослав не услышал, указываю рукой.

Все складывается так удачно! Мост лениво двигается… Остается всего ничего…

И тут я обо что-то спотыкаюсь и неудачно падаю. Дико болит лодыжка. Кажется, я ее сломал! Не в силах встать, я уже примиряюсь со своей участью, представляю, как на меня надевают наручники… Но Ярослав рывком поднимает меня на ноги. Я не успеваю сообразить – а он уже ныряет мне под руку, обхватывает меня и тащит к мосту. Я сильно хромаю. Мой ужас только растет:

– Так нас обоих поймают! Что ты делаешь, придурок?

– Топлю наш «Титаник»! – рявкает Ярослав, остановившись у моста, и подталкивает меня в спину. – Давай, куропатка, лети!

Край моста уже на приличном расстоянии от берега, но я отталкиваюсь от земли здоровой ногой и прыгаю. Приземляюсь на больную ногу, падаю; от боли аж дух вышибает. Ярослав прыгает следом. Так как я тут распластался, приземляется он на мою ушибленную лодыжку. Я вою от боли.

Когда милиционеры подбегают к мосту, край отъехал уже далеко. Они злобно смотрят на нас.

– Вот хитрожопые вандалюги! – выплевывает один.

Второй заходится матерной тирадой.

– Адьос, начальники! – дерзко кричит им Ярослав. – Энд кисс май эсс!

Зря он так: теперь точно не отстанут.

Они злобно смотрят на нас, о чем-то переговариваются и уходят в сторону контрольного пункта.

Мы ждем полной остановки и, когда мост ложится вдоль противоположного берега, выбираемся. Впервые переглядываемся. Лицо и куртка Ярослава в черных разводах от краски. Наверное, я выгляжу так же, только разукрашен в розовый цвет.

– Пронесло! – ликует Ярослав.

– Пронесло?! Пронесло?! – взрываюсь я и бросаю в него чертовым баллончиком. – Они сейчас через охрану пройдут и все! А мы в ловушке!

Ярослав поднимает баллончик, сует в карман. Задумчиво смотрит на канал:

– Может, как-то где-то можно назад?

Канал глубокий, сейчас в нем нет воды. Своды почти отвесные, без веревки никак.

Я хочу сделать шаг, но морщусь от боли. Сажусь на землю, осматриваю ногу. На джинсах дыра в области лодыжки. Закатываю штанину. Лодыжка покраснела и слегка опухла, на ней крупная ссадина. Ярослав садится передо мной:

– Дай посмотрю.

Я подозрительно кошусь на него:

– Ты разбираешься в переломах?

– У меня папа хирург.

– А врачебные знания, конечно, передаются через поцелуи на ночь, – язвлю я и вдруг чувствую страшную боль: Ярослав стукнул по лодыжке. – Ай!

– Больно?

– Конечно, идиот!

– А где больно?

– Естественно, в ухе!

– Прекращай острить! – злится он. – Если перелом, то боль по костям аж до паха дойдет.

Я прислушиваюсь к своим ощущениям.

– Нет, больно только в месте удара.

– Тогда есть шанс, что это просто сильный ушиб.

Меня настораживает слово «шанс».

– Поточнее не можешь сказать?

– Не могу, – говорит он и добавляет с сарказмом: – Ведь папа никогда не целовал меня на ночь.

– Бедный, – плююсь ядом в ответ. – Уверен, зато мама старалась за двоих!

– Не то чтобы старалась, но да. Но она не хирург.

Я поднимаюсь. Осматриваюсь. Ковыляю к поворотному механизму моста. Как-то же он ездит туда-сюда! Может, удастся его повернуть? Но сколько я ни жму на всякие рычажки, ни стучу по железкам – мост не двигается.

– Надо искать другой выход, – решаю я. – Где-то должен быть пологий спуск.

Бредем вдоль берега в противоположную от контрольного пункта сторону. Я на нервах, дико злюсь, зато Ярослав не парится: идет такой себе, руки в карманах, лицо беззаботное, насвистывает что-то. Бесит! Меня сейчас все в нем бесит. Поглядите на него: изображает, будто дерьмо, в которое мы вляпались, – просто забавное приключение! Бесит, бесит, бесит!

Все из-за него! У меня ноги промокли и заледенели от холода, с лодыжкой черт знает что – может, уже некроз пошел, и теперь только ампутировать! А больше всего меня тревожит то, что я опаздываю на работу! Мне нужно отсюда выбраться.

– Нас поймают, точно поймают, а все из-за тебя! – ворчу я. – Ну почему нельзя найти другое хобби, какое-нибудь безобидное, такое, чтобы не попадало под статью? Из-за тебя меня посадят! И в отличие от тебя, меня никто не вытащит!

– Не ссы, мамка нас обоих вытащит, – ободряет меня Ярослав. – Что она будет делать без своей любимой зверюшки?

– А еще меня с работы выгонят, если мы в ближайшие пятнадцать минут не найдем, как выбраться отсюда.

– Чел, так на кой черт ты потащил нас на этот остров? – недоумевает Ярослав.

– У меня была секунда в минус гугол степени, чтобы подумать! – взрываюсь я. – И то я успел оценить, что твой план – рвануть к контрольному пункту – крайне дерьмовый!

Дома́ на острове не такие, как в дачном секторе: хоть и тоже старые, но добротные, массивные, разноцветные. Видно, что люди строили их для постоянной жизни. Но по пути мы не встречаем никого, вокруг необычно тихо. Если бы не ухоженный вид, не свежая краска на заборах и не расчищенные тропинки, ведущие к участкам, можно было подумать, что остров заброшен.

Мы доходим до западной границы острова, упираемся в канал. У крутого обрыва стоят лодки.

– Зачем тут столько лодок, если в канал не спуститься? – недоумевает Ярослав.

Я ничего не отвечаю. Его вопрос меня раздражает. Какая разница? Нам надо выбираться с острова, а он думает о сраных лодках!

Я смотрю вокруг, размышляю. Итак, остров с севера окаймляет само водохранилище, с востока и юга – один канал, с запада – второй. Оба канала соединяются в юго-западной части и перетекают в реку. Везде крутые обрывы, выбраться с острова можно только двумя путями: через контрольный пункт и через красный мост.

Мост отпадает. Остается второй вариант – упросить охрану пропустить нас в город. Может, они пойдут навстречу? Мы же не проходим на запретную территорию, а наоборот – хотим с нее уйти. Но сейчас идти к контрольному пункту опасно, там может быть милиция. Лучше спрятаться, выждать хотя бы час. Час… От этой мысли хочется выть. Моя работа! Я не могу столько ждать! Но, кажется, у меня нет другого выхода. Придется опоздать. И телефона у меня нет, не могу позвонить и предупредить. Телефон!