Текст книги "Перехлестье"

Автор книги: Алёна Алексина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Грехобор и чудо

Он проснулся в тот же миг, когда дверь в комнату распахнулась.

Маг не имел права закрываться на засов, прятаться от людей, поэтому войти в его покой мог любой, когда пожелает. Интересно, кто это. Опять колдун? После их разговора, в конце которого Глен в ярости растворился в воздухе, Грехобор все время ждал повторного появления.

Этот малый явно не был из числа тех, кто легко прощает обиду и пренебрежение. Ведь именно высокомерие он по ошибке услышал в словах собеседника. А тот не стал объяснять, что всего-навсего говорил правду. Ему – разрешенному магу – было глубоко и искренне плевать на судьбу колдунов, ведь именно из-за таких, как Глен, люди ненавидели таких, как Грехобор.

Пока мужчина вспоминал своего призрачного собеседника, незнакомец, проникший в комнату, приблизился к ложу, чем-то шурша в темноте. Обитатель покоя подобрался, приготовился… и окаменел, уловив запах сдобы и корицы. Умопомрачительный запах, который сегодня жадно вдыхали посетители «Кабаньего пятака». Нет, не может… теплая мягкая рука легла магу на грудь. Стряпуха прижалась к жениху, уткнувшись носом в плечо, и затихла. А он лежал, боясь даже дышать, боясь, что его неистово бьющееся под этой ладонью сердце разбудит спящую.

Женщина. Рядом с ним.

Давно забытые чувства взметнулись, будто пламя. Неужели она… нет, неправда. Ошибка. С ним такое просто не может… мужчина подавил стон, когда Василиса прижалась теснее, что-то бормоча. Кровь грохотала в ушах, но даже сквозь этот грохот маг разобрал:

– Жених называется, а сам на другую смотрит… – Она обиженно сопела, но глаза были плотно закрыты.

Грехобор скрипнул зубами. Успокоиться. Надо успокоиться. Она просто бормочет во сне. Если он сейчас ее разбудит, то она развернется и уйдет. Навсегда. А ему не хотелось – больше всего на свете не хотелось! – ее терять. Уж лучше просто лежать так. Слушать ее дыхание, чувствовать ее запах. Он ощущал себя почти человеком, когда она находилась рядом.

Девушка продолжала сладко сопеть и время от времени терлась носом о его плечо, вынуждая мага замирать, кусать губы и давиться глухим беззвучным стоном. И, словно почувствовав неуловимую дрожь, волной прошедшую по телу, Василиса мягко погладила напряженную мужскую грудь.

Это было уже чересчур. Грехобор задохнулся от переполнявших его противоречивых чувств. Хотелось прижать к себе эту желанную смешливую и самоуверенную кудряшку, хотелось жадно касаться ее, и при этом страшно становилось при одной мысли, что этим можно напугать, обидеть, потерять навсегда.

Но он слишком долго был один. Слишком долго жаждал ласки, обычной человеческой ласки, пусть даже замешанной на жалости… Поэтому он не мог сейчас отказаться от предложенного тепла, даже если это станет ошибкой.

Маг осторожно приподнялся на локте, разглядывая свою избранницу. В слабом свете луны, льющемся из окна, она казалась какой-то призрачной и оттого еще более желанной. Грехобор коснулся разметавшихся по подушке кудрей. Осторожно убрал непослушные локоны от спокойного лица. Провел кончиками пальцев по нежным скулам, шее, мягкому плечу, скользнул по запястью, коснулся кольца, которое она надела зачем-то на безымянный палец, и замер, переведя взгляд на молочное тело.

На Василисе не было ничего, кроме нижней рубашки. Весьма, хм, короткой… Слишком короткой. Особенно в глазах мужчины, девять лет не лежавшего рядом с полуодетой женщиной. Маг напомнил себе, что нужно сдерживаться, ведь она наверняка попала в его покой по какой-то ошибке (надо сказать, этой ошибкой, настоянной на вишне, недвусмысленно и сладко пахло от ее губ), что он, по сути, пользуется ее беспомощностью, но… Боги, какая она была красивая! И в свете луны казалась мраморной…

От теплых осторожных прикосновений по телу бежали мурашки. Василиса потянулась навстречу этим нерешительным, но таким ласковым рукам и блаженно застонала от удовольствия. Маг смотрел, как девушка улыбается, и изо всех сил подавлял желание рвануть проклятую сорочку, которая мешала ему добраться до Василисы. Невыносимый чувственный голод подстегивал, требуя утоления. Рано. Он так хотел насладиться ею и так боялся, что все внезапно закончится.

Но вдруг темные ресницы дрогнули, открыв подернутые дымкой желания глаза.

– Грехобор… – Девушка замерла.

Замер и маг, давая ей возможность отстраниться, давая ей главное – выбор.

– Ты когда-нибудь меня поцелуешь?!

Большего поощрения ему не требовалось. Мужчина наклонился к пахнущим вишней губам, мягко коснулся их, напоминая себе, что не нужно торопиться, что надо держать себя в руках, что…

Василиса развеяла его благоразумие в пыль, выгнувшись, притягивая к себе, вжимаясь всем телом. Жалкие остатки самообладания пошли прахом: жених лихорадочно потянул с невесты так мешавшую ему рубаху. Девушка принялась яростно ему помогать, шипя и путаясь в рукавах. Закончилось все тем, что проклятая сорочка собралась у нее где-то над головой и надежно спеленала сластолюбицу.

Грехобору стало смешно. Девушка билась, пытаясь выпростать руки и добраться до избранника. Он не дал ей такого шанса, удержал за локти, мешая стянуть надоевшие путы, убрал от лица ткань и снова накрыл рот поцелуем.

Василиса забилась, требуя вернуть ей утраченную свободу, но мужчина не подчинился. Невеста протестующе мычала, требуя прекратить сладкую пытку и принудить захватчика к капитуляции. Но вместо этого только сильнее запутывалась. А жениха вполне устраивала ее временная беспомощность. Его руки и губы жадно изучали желанное тело, извивающееся, бьющееся на скомканных простынях. И это тело пылало, дрожало, умоляло прекратить дразнящие ласки…

– Прекрати! Отпусти меня! Немедленно!

Он чуть было не подчинился по вбитой за девять лет привычке во всем повиноваться, но в голосе Лисы, помимо звенящей ярости, было и не менее звенящее желание.

– Нет.

– Нет?

Сколько чувств она вложила в это короткое слово! И негодование, и недоумение, и протест. И сразу снова забилась, пытаясь стянуть с себя перекрученную рубашку, но сильные руки уверенно вжали девушку в матрац.

– Пусти! Ты обязан слушаться! – пыхтела она, пытаясь освободиться. – Я твоя невеста, я требую…

– Не обязан, – сказал он и усмехнулся, наблюдая за тем, как она извивается.

От этой красноречивой ухмылки Василисе немедленно захотелось его пнуть и… и просто захотелось. Потому что сейчас он был… совсем не таким, каким она его знала. Не покорным, отрешенным и ущербным. А… самым обыкновенным. Таким, каким был до того, как его безнадежно изуродовало что-то, о чем девушка пока не имела представления. В его глазах были смех, желание, восхищение… На Лиску никто никогда так не смотрел, поэтому она ослабла, любуясь.

А маг, пользуясь тем, что избранница наконец перестала биться и брыкаться, без труда сдернул с ее плеч тесные путы и накрыл своим телом.

О-о-о… И Василиса уже забыла, что хотела вырваться, потому что… О-о-о… И ни разу не возникло ни единой мысли – покрасить или побелить? Вообще мыслей не возникло. Потому что этот мужчина словно был частью ее самой.

И когда его губы скользили по ее груди, а руки по бедрам, девушка глухо стонала от восторга. Никто не касался ее с такой жадностью, с такой нежностью, так осторожно и так уверенно.

В какой-то миг его ласки перестали быть нежными, сильные пальцы впивались в ее тело, но дрожь удовольствия сотрясала девушку. Грехобор потерял себя, растворяясь в страсти, которую не ожидал когда-либо снова испытать. Он прижимал к себе избранницу, и сердце заходилось от восторга. Она есть. Есть! И они вместе…

Когда маг открыл глаза, на улице уже занимался рассвет. Девушка спала рядом, прижавшись к нему всем телом. Мужчина ласково провел по округлому плечу и… оцепенел, глядя на свою изувеченную ладонь. На безымянном пальце правой руки тускло переливалось широкое кольцо.

Он теперь муж.

Тихо одевшись, новоявленный супруг беззвучно вышел из комнаты. Некоторое время он стоял возле закрытой двери, осмысливая произошедшее. Осмысливать не получалось, потому что перед глазами недвусмысленно мелькали воспоминания о предыдущей ночи. Хотелось даже махнуть на все рукой и вернуться обратно – в теплую постель к неслышно дышащей женщине. Но… по чести сказать, он побоялся. Что, если ее поступок был продиктован жалостью? Или – того хуже – крепкой вишневой наливкой? Что, если, проснувшись, она не пожелает больше ни видеть, ни слышать мужчину, с которым легкомысленно провела ночь?

Он не хотел, чтобы она неловко оправдывалась или чувствовала себя глупо. Не хотел, чтобы всю жизнь стыдилась его, словно какой-то позорной тайны. Пусть решает сама. Потому что, пока никто ничего не знает, у нее еще есть возможность сделать вид, будто ничего не произошло. Он это поймет и не осудит. А она сможет устроить свою жизнь, не нося до смерти клейма любовницы мага.

Поэтому Грехобор спустился вниз, устроился за столом в самом дальнем углу, который давно облюбовал, и уставился на свои сцепленные руки. Хоть и не хотелось тешить душу напрасными мечтами, но маг вновь и вновь проговаривал про себя такое дикое, такое чужое слово – муж.

– Йен, прости меня.

Звучание давно забытого имени резануло слух, и маг вздрогнул, поднимая глаза на Милиану.

Она села за его стол, устраиваясь напротив:

– Йен, я… я ужасно соскучилась.

Васькино туманное утро

Никогда. Больше. Не буду.

Василиса лежала с закрытыми глазами. И повторяла про себя эти четыре слова, будто буддистскую мантру. А потом еще и разразилась положенным в данном случае протяжным: «Ом-м-м-м…»

Только это уже была не мантра, а стон страдания.

Иногда она приподнимала тяжелые веки, и, казалось, будто они скользят со скрипом. Да что ж за день сегодня! Издеваются, что ли, в небесной канцелярии? Это же надо было такое солнце включить…

Ой, голова… Ой, все остальное…

Ну, зачем, зачем пила эту гадость? Ведь знала же, что будет. Дело в том, что у Васьки, мать которой страдала пристрастием к спиртному, была суровая непереносимость алкоголя. Бокал пива или стопка водки наутро превращали девушку в медузу – желеобразное дрожащее существо полупрозрачного типа и тошнотворной внешности.

А воспоминание о том, как она запуталась в собственной нижней рубашке, заставило незадачливую соблазнительницу и вовсе впасть от стыда в кратковременную кому.

М-да, эротический пассаж явно удался. Поддала наливочки, ошиблась комнатой, разделась, уснула поверх ничего не подозревающего мужика, потом полезла к нему в объятия, дыша «духами и туманами», а в самый решительный момент и вовсе запуталась в смехотворных остатках одежды. Как только он вообще на нее посмотрел? О, ужас… Наверное, просто сжалился над пухлой пьяненькой дурехой.

Сжалился. И тут же в памяти всплыли подробности минувшей ночи. А также взгляд, полный голода и восхищения. Подсознание, измученное алкоголем, услужливо напомнило, как маг на Ваську смотрел, и что последовало за этим осмотром. О-о-о… Даже похмелье отступило. Потому что ну очень хотелось снова почувствовать все заново.

Ну, ничего. Сейчас поправим здоровье, припудрим носик, подождем, пока с лица сойдет отпечаток подушки, вернем романтическую свежесть, и…

Держись, чудище окаянное! Живым не уйдешь.

Василиса скатилась с кровати, кое-как привела себя в порядок и осторожно прокралась на лестницу.

Ой, только бы никого не встретить!

Как хорошо, что маг ушел. Если бы она с такой физией проснулась рядом с ним, есть подозрение, что вместо восхищенного взора получила бы вопль ужаса, после чего была бы незамедлительно придушена подушкой.

Тихой мышкой крадучись по скрипучей лестнице, Васька радовалась про себя тому, что посетителей еще не было, вот только…

– Мили, прекрати убиваться. Я живой, здоровый, хватит лить слезы.

Грехобор. Повитуха.

Ох, как Лиске хотелось подойти, схватить вертихвостку за косы… Но представив себя – помятую, опухшую, с торчащими во все стороны космами на фоне этой аккуратненькой, чистенькой, нежненькой дивы… Брр. Они рядом будут смотреться, как стюардесса элитного авиарейса и кондуктор старого ЛиАЗа на маршруте Пупыкинск – Заволокино. Это не говоря о том, что нынче утром Лискиным видом можно доводить людей до инсульта.

Поэтому тихонечко. Мимо. Мышкой. Сейчас поправим здоровье, пригладим волосенки, затянем потуже шнуровку корсажа, чтобы отыскать талию, возьмем сковородку побольше. И вот тогда… Сначала, конечно, надо Грехобору настучать, чтобы не беседовал с сомнительными красотками, а потом… бой будет страшным. Пока же пусть щебечет, птЫчка, недолго ей осталось.

Зария, отмерявшая муку на хлеб, застыла, созерцая прошмыгнувшую в кухню стряпуху.

– Ты захворала? – спросила чернушка шепотом.

Васька мысленно застонала, понимая, что не зря предусмотрительно кралась вдоль стен.

– Чем помочь?

– Бульончику бы… – жалобно всхлипнула никудышная пропойца и смиренно сжалась на лавке между квашней и ведром. – А еще веревку и мыло. Помоюсь – и в горы…

Зария не знала этой старой как мир шутки, поэтому не поняла ни причем тут горы, ни зачем перед этим мыться… Она притащила из погреба горшок со вчерашними щами и быстро разогрела несчастной столь необходимое «лекарство».

Через полчаса сытая, порозовевшая и подобревшая Василиса возвратилась к жизни. Хорошо-то как! И отпечаток подушки рассосался, и глаза проморгались.

– Спасибо, Зария, – с чувством сказала кухарка, но в этот миг в голове у нее что-то щелкнуло, и девушка спросила: – А что такое Заренка?

– Звездочка, – помощница улыбнулась, стряхивая с рук муку. – Кто тебя так ласково?

– Грехобор, – Василиска вздохнула.

Искать сковородку расхотелось. Мало того, сытый организм впал в непередаваемо лирическое состояние.

– Зария-я-я, – тихо позвала Лиска. – А я теперь жена.

Что-то яростно громыхнуло. Вскинувшись, стряпуха увидела опешившую чернушку, которая держала пустую руку в воздухе.

– Ты крышку уронила, – улыбнулась кухарка. – И не дышишь.

– Я… ты… ой, – Зария подняла крышку, положила ее на стол, села, встала… – Ой. А это очень больно?

– Что?

– Ну… женой стать. Мне говорили, что очень.

– А? – Васька опешила. – А почему ею становиться должно быть больно?

– Так… он и ты… вы же… – помощница сделалась бордовой, будто томат. – Да?

– Ну, дык, – ничего не понимая, кивнула Василиса.

– И не больно? Не страшно?

– Чего бояться-то?!

– Долга, – еле слышно сказала Зария.

– Какого долга?

– Супружеского.

Васька прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Ах, вон оно что!..

– Зария, мне уже лет семь не страшно.

Хромоножка открыла от удивления рот, оглядывая Василису, словно та только что призналась в том, что содержит гарем из мужиков:

– Как?

– Вот так. – Девушка пожала плечами и направилась к печи. – Неприятно немного было, но чтобы прям жутко больно – нет.

Зария промолчала, накрыла кадку с тестом чистым полотенцем и вдруг хмыкнула. А потом негромко рассмеялась. Василиса, удивленная таким ярким и не характерным для ее помощницы проявлением эмоций, подозрительно посмотрела на нее:

– Ты чего?

– Багой теперь не только сон потеряет, но и дар речи… – Зария прыснула, зажав ладонью рот.

Следом рассмеялась и Василиса.

Еще через полчаса стряпуха шмыгала между столиками, стараясь не смотреть в угол, где все еще сидели Грехобор и Милиана. Вот что на них смотреть? Бежать, бряцая металлом, и орать: «Руки прочь от моего мужика, курица общипанная»? Как-то несолидно. Эта малохольная ведь рассыплется сразу.

Нет, можно, конечно, подойти и поинтересоваться – не засиделась ли Повитуха на одном месте? Бабы, поди, рожать хотят, спасу нет, так не пора ли?.. Но всякий раз, когда ревнивица пыталась подойти к столику, за которым разговаривали маги, Багой свирепо окликал ее и требовал какой-нибудь помощи. Причем срочно. То ему стаканы принеси чистые, то кувшин с брагой из погреба подними, то скажи, сколько там пряностей осталось и не надо ли докупить, то просто подойди и посмотри, вон у того стола одна нога не короче ли другой?

В общем, задергал, рабовладелец проклятый. А еще он для острастки каждый раз делал такую зверскую физиономию, что хоть стой, хоть падай. Сразу хотелось подойти и подергать за усы, дабы малость обвисли. Эх, балда. Поздно стращать… поздно! Но вот как ему скажешь?

Засим имею сообщить, что минувшей ночью обрела статус супруги?

Разрешите доложить: коварный маг под покровом тьмы похитил мою девичью честь?

Позвольте поставить вас в известность относительно того, как я провела первую брачную ночь?

Или просто: уведомляю, пока ты, таракан усатый, дрых, я нализалась вишневки и забралась в постель к магу. Вон к тому, который в дальнем углу сидит. Во-о-от…

От этих нелепых мыслей на лицо лезла улыбка, и Васька старательно хмурилась, чтобы не сойти за городскую сумасшедшую, которой нравится, что хозяин гоняет ее по всей харчевне с дурацкими поручениями. Чай, не фаст-фуд тут – улыбаться всякой идиотии.

И Василиса снова убежала на кухню, потому что, выражаясь словами Багоя: «Ты это… там посмотри… а то убежит чего-нибудь. Или пригорит». Тьфу, сатрап. Ну, ничего. Подхватив поднос с очередным заказом, стряпуха снова выпорхнула в зал. К счастью, путь к заказчику пролег аккурат в тот угол, где шушукалась парочка магов. Поэтому, направляясь к посетителю, Лиса не удержалась.

Тем более в этот самый миг на лице магессы отразилась странная решимость. Повитуха медленно потянула подрагивающие тонкие пальцы к щеке Грехобора.

Ну, все! Надоело!

– ЗАВТРАК!

Милиана подскочила и перевела затуманенный взгляд на горластую кухарку, которая с грохотом поставила на их стол поднос со снедью.

– Василиса? – негромко и певуче спросила девушка. – Тебя ведь так зовут?

– Для посетителей я – Василиса Евтропиевна, – отозвалась Васька. – И звать меня не надо. Сама подойду.

И она так многозначительно посмотрела на соперницу, словно из ее грозных слов становилось ясно, что если Василиса Евтропиевна к Повитухе и явится, то только в черном балахоне и с остро отточенной косой на плече.

– Ты извини меня, – ласково попросила Милиана. – Я и Грехо… Йен выросли вместе. Мы любили друг друга и…

– Довольно. – Грехобор, он же Йен, нахмурился. В харчевне вдруг стало холодно. – К чему ты это говоришь?

– Просто пытаюсь объяснить твоей невесте, что после стольких лет разлуки мне бы хотелось побыть рядом с тобой, поговорить. Она ведь не будет против разговора?

Вот это Василиса уже проходила. Мы всего лишь друзья! Мы только болтаем. Он мне совсем неинтересен как мужчина. А что у него из кармана в один прекрасный день будет свисать кружевная бретелька моего бюстгальтера, так это просто потому, что у нас такие доверительные дружеские отношения.

– Конечно, она не будет! – Василиса расплылась в такой фальшивой, такой широкой улыбке, словно снималась в рекламе зубной пасты. Все ее лицо, вся она сама стала одной сияющей гримасой. – Беседуйте на здоровье! Только я бы попросила в припадке воспоминаний руки к моему мужу не тянуть!

Стало еще холоднее. В глазах мага появились льдинки, но он промолчал. Василиса еще раз улыбнулась Милиане, являя той на обозрение всю челюсть вместе с зубами мудрости. А после этого, решив исполнять арию Мефистофеля до последнего аккорда, повернулась к Грехобору и, мгновенно сделавшись прежней, сказала:

– Доброе утро! – С этими словами она обхватила лицо своего избранника ладонями и поцеловала.

Раз, другой, третий.

Когда именно он отозвался на эту бесцеремонную собственническую ласку, она не поняла, да то было и не важно. Главное – отозвался. А когда Василиса оторвалась от мага, в харчевне стояла тишина, словно после автоматной очереди.

– Мне было очень хорошо этой ночью, – отчетливо произнесла девушка в этой тишине, после чего поцеловала мужа в обезображенный шрамом висок и, невозмутимо напевая, направилась к другому столику.

Глен решает вопросы жизни и смерти

Он не знал, сколько шатался по городу. День сменялся ночью, ночь – днем, но колдун продолжал неприкаянно бродить по Аринтме, ни на что не обращая внимания.

Разговор с Грехобором разворошил старые обиды и сомнения, поднял в душе волну уже привычной ярости. Ничего не хотелось. Даже идти к ней. Какой смысл? Зачем?

Мертв.

Да, дэйн достал-таки Глена, и тот, смертельно раненный, полз и полз, теряя силы, и умер, уронив голову на холодные руки, когда последние жизненные токи покинули агонизирующее тело. А потом… потом пришла ОНА.

– Тебя трудно найти. – Раздавшийся над ухом мягкий вкрадчивый голос заставил колдуна вздрогнуть от неожиданности. – Ты не явился на встречу. Ушел из харчевни. В чем дело?

Ее речь лилась и журчала, мелодичная, певучая. Казалось, ее можно слушать часами. Слушать и ни о чем не думать, растворяться в нежной музыке интонаций. И еще ей нельзя не подчиниться.

Но Глен промолчал.

Женщина, стоящая напротив, была прекрасна. Блестящие каштановые волосы струились, собранные на затылке резным гребнем. Бархатная кожа, казалось, светилась изнутри. Аккуратный прямой нос, красивые нежные губы, золотисто-карие глаза в обрамлении густых ресниц. Плавные плечи, полная грудь, пышные бедра… Она была совершенством. Желанным и недостижимым.

Однако Глен смотрел и не замечал чарующей прелести. Он видел мрак. Тьму, что облюбовала этот прекрасный сосуд, сделала его своим домом, своим вместилищем. Колдунья редкостной силы. Равно ненавидящая людей и магов. Такая же, как он.

– Говорил с Грехобором. – Мужчина поморщился.

Маг сказал ему нечто странное, такое, что колдун никак не мог понять и обдумать. И сейчас, в присутствии Анары, пришлось на время отодвинуть эти мучительные воспоминания куда-то на дальний краешек сознания, забыть про них.

– Никогда прежде я никого так сильно не хотел убить, как этого…

– О, я понимаю, – Анара тонко улыбнулась. – Грехобор всегда отличался от прочих магов… Может быть, мы с тобой все же найдем местечко поукромнее, поговорим?

Колдун кивнул и двинулся следом за женщиной. Она вела его извилистыми улочками, иногда столь узкими, что от одной стены дома до другой можно было дотянуться, просто раскинув руки в стороны.

Наконец ведьма скользнула к одному из неприметных домишек, стоявших на самой окраине. Покосившаяся постройка доживала последние времена – фундамент просел, крыша сползла набекрень, а дверь болталась на единственной покореженной петле.

– Итак? – Анара скользнула в черный проем и повернулась к колдуну. – Дай угадаю. Он не будет помогать?

– Нет.

– Так я и думала. Однако попробовать стоило. – Женщина задумчиво потерла подбородок и с легкостью заключила: – Значит, придется от него избавиться. Пока этот упрямец крутится около Василисы, мы ничего не сможем сделать. Зря ты ушел – мало ли что могло произойти?

– Что? – Глен усмехнулся. – Ну, если только с дэйном сцепится за девчонку.

– Это было бы слишком хорошо, и именно по этой причине подобное не случится, – Анара задумчиво посмотрела на собеседника. – Ты говоришь, там еще крутится ущербная девка? Эта… как ее…

– Зария, – нахмурился колдун.

– Точно. Зария. – Женщина покачала головой. – Звездный Свет… жрицы всегда давали идиотские имена своим детям. Она свободная?

Глен кивнул.

– Хорошо. Погуби. Нам нужна испорченная лантея, и эта кривобокая подойдет, как никто.

Колдун оторвался от косяка, к которому прислонился, и подошел к заговорщице.

– Ты кое-что забыла. Я всего лишь дух, достаточно сильный для того, чтобы не раствориться, но бестелесный. Как ты предлагаешь мне совершить задуманное?

Анара перевела взгляд на мужчину и сладко улыбнулась:

– Приведи ее сюда, а остальное… сделают другие. Более осязаемые.

От этих слов душу колдуна словно кольнула ледяная игла. Анара была воплощенным злом, и, глядя на нее, становилось сразу понятно, почему обычные люди так ненавидят магов и колдунов, но… она обещала вернуть Глену жизнь. А, видят Боги, ничего он не желал столь сильно!

Другое дело – сможет ли он ради этого погубить девушку, которая не заслуживала такого ужаса? Сможет убить ее, чтобы выжить?

Постепенно к покосившемуся домику стягивались другие колдуны. И каждый рассказывал о том, чего смог добиться. Анара выслушивала всех, давала новые поручения. На нее смотрели как на богиню, поклоняясь невиданной силе, уму и красоте. И каждый колдун мечтал о том, чтобы ее слова о свободе для их племени оказались пророческими.

Глен не интересовался дальнейшим ходом дел. Ему следовало возвращаться. И, раз Грехобор не хотел помогать, колдун собирался сделать так, чтобы маг не сумел и помешать. Если же ради этого придется причинить боль Василисе… что ж.

А Зария?

…Когда Глен вновь явился в «Пятак», то первым делом скользнул на кухню, где у плиты, напевая незамысловатую песенку, хлопотала черноволосая тоненькая девушка.

Она уже не выглядела такой болезненно худой, как в первый день их знакомства. Стала веселее и будто светилась. Словно почувствовав его появление, чернушка обернулась, улыбнулась и вернулась к прерванному занятию.

Колдун представил на миг, как это лицо исказится болью, как покорность судьбе снова погасит блеск глаз, скрытых за длинной челкой, и руки сами собой сжались в кулаки. Он не хотел поступать с ней так подло и жестоко. Но он хотел снова стать живым. И не мог представить, как сделать одно без другого…

Почему же так сложно принять решение? Прежде он никогда не испытывал сомнений. Если видел цель и знал путь, которым можно ее достичь, – смело шел вперед. И получал, что хотел. Но отчего теперь он колеблется, размышляет, словно пытается… избежать неминуемого или оправдать то, что оправданию не подлежит?

Как поступить? Что делать, если совесть в разладе с самой собой? Она требует спасти единомышленников и не обижать ту единственную, благодаря которой спасение возможно. Колдун злился на себя, на Зарию, которая так некстати все осложнила, на Василису, которая встретилась ему на пути, на дэйна, который его убил, и особенно – на Грехобора, который не желал ему помогать.

Противоречивые, но до крайности недобрые мысли захлестнули рассудок, и Глен почел за благо оставить трактир, в котором все вызывало ярость и горечь. Он выскользнул в распахнутую дверь и замер возле крыльца. О, если бы у него был какой-то шанс, хоть малейшая надежда, хоть крошечное прозрение!

– Сволочь жестокая, – прошипел он, опускаясь на землю. – Прекрати свои игры. Слышишь, Маркус? Хотя бы раз не будь такой бессердечной скотиной…

– Не слышит. – Спокойный голос Грехобора заставил колдуна вскинуть голову. – А если и слышит – все равно не ответит.

Маг стоял неподалеку, прислонившись спиной к прогретой солнцем стене харчевни.

– Когда я только начал свой путь, то частенько срывал горло, пытаясь до него докричаться. Не получилось ни разу…

– Что тебе? – буркнул колдун, которому не хотелось беседовать и уж тем более разговаривать по душам.

– Ничего. – Разрешенный маг пожал плечами и прикрыл глаза. – Я жду свою… Василису. Хочу поговорить, понять кое-что.

Дух в ответ промолчал. Между ними все уже сказано, поэтому нет смысла опять сотрясать воздух. Нужно просто действовать так, как задумано, следовать цели. Но как же сложно на это решиться!

Ерунда. Он сможет.

– Как поживает Анара?

Спокойный вопрос застал Глена врасплох. Грехобор по-прежнему стоял, прислонившись к стене, закрыв глаза, впитывая тепло утреннего солнца. Выглядел он равнодушным и совершенно безучастным.

– Жива. Здорова. Жестока, – коротко ответил Глен.

– Она в городе?

– Тебе-то что?

– Ничего, – согласился маг. – Просто удивляюсь. В нашу последнюю встречу она была полна решимости удалиться на покой. Старуха устала.

– Старуха? – Колдун хмыкнул, вспоминая роскошную женщину, вызывающую у любого мужика прилив вполне однозначных плотских желаний. – Занятно.

Грехобор пожал плечами, словно давая понять, что ничего занятного в чьей-либо старости не находит. Его собеседник замолчал ненадолго, а потом не выдержал:

– Почему ты отказываешься помочь?

Стоящий рядом мужчина вздохнул, но промолчал.

– Ты что, не понимаешь, что твой отказ все только усугубляет? – разозленный его равнодушием, снова заговорил Глен. – Ты…

– Скажи, что стало с магами, которых вы освободили? – перебил рассерженного духа Грехобор.

Колдун застыл. Каким образом шатающийся по лесам и полям странник, который по нескольку месяцев и словом-то ни с кем не перекидывается, мог знать? Откуда?

– Они живут… – хрипло начал Глен, но собеседник снова перебил его:

– Они мертвы. И умирали один за другим. Все. И твоя выходка ничего не дала.

– С чего ты это взял?

– С того, что твои друзья – колдуны. И ты колдун. Вам не нужны маги. Вот новые друзья с проклятой силой – да, но не маги. Особенно молодые, без назвища, с силой, которая сводит их с ума. Так ведь и случилось с теми освобожденными. Верно? А когда они обезумели, их перерезали, как скот.

– Ты…

– И дэйны рыщут уже не в поисках магов, а в поисках колдунов. Как быстро они позабыли про пустые Клетки. Не пустились в погоню, не ловят сбежавших. Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что маг без назвища больше седмицы не живет, если только его дар не сдерживает дэйн. Вы, дураки, даже не представляете, как сила уродует нас. Вас она просто подчиняет, а магов – ломает, долго, мучительно, пока не убьет. Что? Думал, это сказки – что магу без дэйна не прожить? Решил, что Клетки созданы из жестокости?

Оглушенный новым знанием, колдун молчал. Грехобор же, не открывая глаз, безжалостно продолжал:

– Будь ты поумнее, то задумался бы еще и вот над чем: куда ушла сила умерших? К детям или взрослым? Как они справляются с проклятым даром? Сам-то долго привыкал?

Привычный гнев затопил сознание Глена, когда он вспомнил, как получил силу. Стоящий рядом маг горько усмехнулся, ощутив эту ярость.

– Я свою силу не просил! – рявкнул колдун, надеясь, что хотя бы этот довод заставит черствого собеседника сбросить личину надменности.

– Никто не просит, – отрешенно ответил Грехобор. – От дэйнов есть один существенный прок – когда мага убивают они, его сила никому не вредит. Она исчезает, растворяется в силе дэйна. И еще палачи никогда не причиняют страданий. Резко, быстро. Сам видел. Знаю. А что творите вы? Войско собираете? Какой ценой?

Глен стиснул зубы:

– Тебе ли говорить о цене? Маг, убивший дэйна?

– Мы говорим не обо мне. – Грехобор не обращал внимания на гнев стоящего рядом мужчины. – Мы неспроста сидим в Клетке до получения назвищ, колдун. Без соглядатайства и защиты дэйна сила сжирает ребенка-мага заживо. Ты никогда не задумывался, почему дэйны появляются сразу после рождения мага? Не для того, чтобы уничтожить, нет… для того, чтобы спасти.

– И убивают, наверное, тоже ради этого? – едко процедил сквозь зубы колдун.

Грехобор открыл глаза. Он вспоминал, как обучают дэйнов. Давным-давно он, еще несмышленый мальчишка, тихонько проскользнул к двери Цетира, чтобы послушать, чему наставляют палачей. Он слушал и отказывался понимать. Тогда отказывался.