Текст книги "Пятнадцать псов"

Автор книги: Алексис Андре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Едва в его голове образовалась причинно-следственная связь между садом и мучительной смертью, все закончилось. Огород затоптали, мяса там больше не закапывали, и забегающие туда животные больше не болели и не умирали.

Все это было так странно, так увлекательно, что Бенджи никогда не забывал ни это место, ни ассоциирующиеся с ним боль и смерть. А потом, во время своих набегов на дома рядом с парком, он вдруг почуял знакомый запах ржавчины и спирта в дыхании умирающей собаки, корчившейся в агонии в зарослях сорняка на Парксайд Драйв. Несколько вечеров спустя на Эллис Парк Роуд они с Фриком и Фраком, держащимися позади, миновали дом, от которого исходил все тот же странный запах спирта и ржавчины. Бенджи залаял, отвлекая внимание братьев от дома на возбуждающий запах у подножия ивы. (Собаки, гуляющие в парке, казалось, все писают ванилью, медом, люцерной, клевером и чем-то не вполне понятным, но тем не менее чарующим.) Он не был уверен, что за домом находится сад смерти, но если это было так, то он бы хотел, чтобы вся аттикусовая стая – так думал о них теперь Бенджи – там откушала.

Представлять себе смерть товарищей было тревожно. Его стая вымрет – печальная мысль, несмотря на всю его к ним ненависть. С другой стороны, он понятия не имел, как на них подействует сад смерти. Вполне возможно, что аттикусовая стая просто будет выведена из строя, а это позволит ему сбежать из рощи. В любом случае, иного пути к свободе Бенджи не видел. Все, что он должен был сделать, – привести убийц Дуги в нужное место. Сад довершит остальное.

На следующее утро, когда все они покинули свое укрытие, Бенджи двинулся в сторону Эллис Парк Роуд. Точнее, он устроил целое шоу, обнюхивая стволы деревьев, ведущих в том направлении. Словно сами боги одобряли намерение Бенджи, и в то летнее утро деревья по пути восхитительно благоухали мочой. Стая неумолимо двигалась к дому, предвещавшему смерть.

Когда они наконец поравнялись с ним, Бенджи забеспокоился, что завтрак в саду не приведет псов ни к смерти, ни к тяжелой болезни, а лишь доставит парочку неприятностей. Если так, то его могут наказать за наводку. Операция требовала известной ловкости. Бигль должен был вести стаю за собой так, чтобы казалось, будто он следует за ними. Бигль не сразу свернул к дому. А приблизившись, сначала обнюхал воздух и залаял в той манере, что могла означать что угодно: «Я голоден», или «Я видел маленькое существо», или «Я один из вас и счастлив этим».

Аттикус зарычал. Но тут уже и Фрик с Фраком что-то учуяли. Они направились к задней части дома, остальные последовали за ними. То, что они обнаружили, и было садом. Пахло в основном всякой зеленью, но сквозь этот запах пробивались куда более соблазнительные ароматы говядины, дрожжей, сахара. Просто так в сад было не попасть – он был огорожен зеленым забором из сетки рабицы. Псы, однако, нашли калитку с защелкой, которую Фрак легко открыл. Не прошло и пары минут, как стая оказалась среди пышных цветов, овощей и присыпанных землей вкусностей.

Псы – все, кроме Бенджи – пребывали в тихом восторге. Вдоль забора, подальше от растений, были разбросаны куски мяса и хлеба. В дальнем углу валялись куриные грудки и даже тухлая рыба! Псы – все, кроме Бенджи – наелись до отвала. Бигль же питался святым духом. Он набрасывался на борозды в земле и делал вид, что ест вместе со всеми, подняв хвост и извиваясь, пока остальные не закончили. Насытившись, стая покинула сад и вернулась в Хай-парк, бродя по окрестностям до наступления сумерек.

Первая ночь в роще прошла настолько тихо, как будто место, которое они обнаружили, вовсе не было никаким садом смерти. Никто не умер. Все крепко спали, а наутро вернулись в сад. То же повторилось и на следующий день. (Казалось, запасы мяса, хлеба и рыбы никогда не улетучатся.) На третий раз воля Бенджи подверглась испытанию. Голодный, усомнившийся в опасности этого места, он уже испытывал искушение сожрать мясо с земли. Но не стал, решив потерпеть еще немного. Однако, когда они шли обратно по парку, подбирая всякую мелочь просто охоты ради, Бенджи заметил, что Фрик и Фрак идут как-то странно – шатаясь, словно вот-вот потеряют равновесие. Более того, у всех псов – кроме Бенджи – закровили морды.

Той ночью в роще Бенджи не давал уснуть, страшил вой боли (который он имитировал), слабая дрожь бьющихся в агонии товарищей по стае (которой он подражал), влажное дыхание Фрика, Фрака и Рози. Когда взошло солнце, он отважился понюхать их тела, чтобы поверить в смерть, которую им принес. Хотя Фрик, Фрак и Рози еще не испустили дух, они лежали совершенно неподвижно. Они не могли ни подняться, ни залаять. Подозрительный и осторожный, Бенджи оставался с ними до следующего утра, пока не убедился, что они мертвы.

Аттикус, по всей видимости, куда-то исчез. Возможно, он чувствовал приближение смерти и хотел встретить ее в одиночестве. Как бы то ни было, Бенджи больше никогда не видел вожака стаи. Впрочем, судя по агонии остальных, пес был мертв.

Об этой бойне Мэжнун услышал только в самых общих чертах. Из рассказа Бенджи выходило, что какая-то странная болезнь или что-то в этом роде, – пощадившее самого бигля – прикончило то, что некогда было сильной стаей. «Только подумай, – торжественно заявил Бенджи, – из псов, сидевших в клетках в ночь перемен, в живых осталось только двое, может быть, трое». Двое или трое псов, знавших то же, что знали они с Мэжнуном. Некоторое время они молчали.

– Мне было жаль увидеть столько смертей, – наконец произнес Бенджи.

– Да, – кивнул Мэжнун, – столько смертей кого угодно заставят печалиться.

– А воды попить не найдется? – спросил бигль.

Мэжнун был слишком проницательным, чтобы не обратить внимание на туманность рассказа Бенджи о последних днях стаи. Пудель насторожился. Но его недоверие было частью смешанных чувств, которые он испытывал к биглю. К смутной антипатии примешивалось ощущение братства. Бенджи был последним или одним из последних псов из его стаи. Мэжнун чувствовал ответственность – возможно, чисто инстинктивно, как более сильный из них двоих. Тем не менее, часть его все же предпочла, чтобы Бенджи находился где-нибудь в другом месте. Мэжнун ощущал какую-то тревогу, но прежде чем решить, что делать с биглем, нужно было научить его человеческому языку, как он обещал.

Это оказалось труднее, чем предполагал Мэжнун. Сам он начинал со словарного запаса примерно в сотню человеческих слов. Потом он терпеливо его расширял. Он думал сначала научить Бенджи основным словам и фразам («еда», «вода», «гулять», «не трогай меня» и так далее), а затем рассказать ему о контексте и нюансах. Именно так и работал их собственный, собачий праязык: оттенки значений всем понятных «гав-гавов» передавались позой, тоном или зависели от ситуации. Но как он объяснит Бенджи, что для людей определенные слова одновременно означают и не гарантируют того, что они должны означать? Например, Мэжнун не мог представить себе слова более фундаментального, чем «еда» или то, что с ней связано: «есть», «голод», «я проголодался». Он не мог придумать другое такое слово, кристально-ясное значение которого было бы столь же важно. И вот однажды вечером они с Нирой вместе проводили время на кухне. Он лежал на полу, положив морду на лапы, и слушал, как она читала ему газету. Из спальни по пояс раздетый вышел Мигель и спросил:

– Ты голодная?

– Я могла бы и поесть, – ответила Нира.

– Что ты могла бы съесть?

– А какие будут предложения?

– Я имел в виду ужин. А ты о чем подумала?

– Ну, – протянула Нина, – раз ты хочешь только поужинать… Я-то надеялась, ты будешь не прочь отведать мои булочки.

– В таком случае, – произнес Мигель, – нам следует удалиться для обсуждения меню.

И вместо того, чтобы есть, они пошли в спальню, закрыли за собой дверь и, насколько Мэжнун мог судить по доносящимся оттуда звукам и запахам, принялись спариваться. Это озадачило его на какое-то время. Не потому, что Нира с Мигелем спарились, а потому, что они, похоже, объединили две очень важные вещи: еду и совокупление. Мэжнуну это показалось нелепицей. Лучше бы Мигель вошел, говоря о какой-то тривиальной вещи вроде мытья полов, что бы и означало его желание спариться. Это сбивало бы с толку не меньше, но хотя бы не столь фундаментально что ли… Пудель начал уроки человеческого языка с предупреждения.

– Послушай, маленький пес, – начал он, – люди не всегда имеют в виду то, что означают звуки, которые они издают. Ты должен быть осторожен.

– Уверен, все именно так, – ответил Бенджи, которого совершенно не волновали нюансы человеческого языка. Он хотел просто выучить его, видя, как устроился Мэжнун. Его положение было весьма завидным, и Бенджи предположил, что связано это было как раз со знанием человеческого языка.

Бигль не принял всерьез предупреждения Мэжнуна еще и потому, что они оба были знакомы со странностями, таящимися и в их языке. Взять, к примеру, манеру речи Принца:

Мы двинулись к равнинам —

Менялся травяной покров —

Тропой, что выбрала Графиня.

Истерлось ее имя,

Но путь все брезжит вдалеке.

Земля ничто не забывает.

или

Облитым быть – дело принципа

(Зеленый змей уже свернулся в хозяина руке),

Взад-вперед, струю разрезая.

С шерстью, грязной от мыла,

Прыгай, чтобы вода все смыла.

Иными словами, Бенджи был уверен, что поэзия Принца подготовила его к подводным камням человеческой речи.

Месяцы, в течение которых Мэжнун учил Бенджи говорить «по-человечески» (то есть, по-английски), прошли в непрерывной борьбе. Мэжнун обучал бигля так, как это делало бы любое разумное существо. Он издавал звуки, которые были особенно важны, чтобы Бенджи мог их распознать и повторить. У такого метода имелись свои сложности, потому что Мэжнун не говорил в присутствии Ниры. Уроки английского проходили в дальнем углу сада, где прохожие не видели псов, хотя и могли услышать. Каким бы сообразительным ни был Бенджи – а он был очень сообразительным, когда им двигал личный интерес – некоторые вещи нельзя было освоить без общения с носителем языка. Как и Мэжнун, он грешил неправильным выговором некоторых важных слов. «Еда», например, выходила у него как «ииида», а «вода» – «вуууда». Конечно, в контексте эти звуки можно было понять, но набрать этот самый контекст было непросто. Мэжнун не хотел, чтобы Бенджи говорил с Нирой. Если точнее, он строго-настрого ему это запретил. Но Бенджи был убежден, что Нира – которая научила Мэжнуна – могла научить и его. Поэтому он нашел способ обойти запрет Мэжнуна, разговаривая с Нирой, пока пес спал, или находился в другой комнате, или справлял нужду.

Имя Ниры с самого начала удавалось ему достаточно хорошо для того, чтобы не возникало сомнений: он обращается именно к ней. Ее приводило в замешательство и даже пугало, когда бигль, опасаясь, чтобы услышит Мэжнун, «шептал» ее имя.

– Нирааа, – протягивал он, а потом пробовал произнести какое-нибудь слово. Например:

– Вуууда.

– Вода? – переспрашивала Нира, и тогда Бенджи повторял за ней, стараясь сымитировать ее произношение, и добавлял:

– Бууу дабра, – так в его исполнении звучало «будь добра», потому что «пожалуйста» выговорить он, разумеется, никак не мог. Он наблюдал за тем, как она подливала воды или, что случалось чаще, говорила:

– В миске еще есть.

На что Бенджи с неизменной вежливость отвечал:

– Иииба.

И она педантично поправляла его, преодолевая почти невыносимую оторопь от общения с биглем.

План Бенджи в общем-то работал, но только до той поры, пока он не решился сказать Нире:

– Деенга.

Он имел в виду «деньги», слово, значение которого Мэжнун не смог толком объяснить. Оно имело какое-то отношение к тому, что Мэжнун охарактеризовал «нечто за нечто»^[4], слово это было загадочным и в то же время явно важным, возможно, самым важным. Оно еще как-то было связано с тонкими круглыми медными дисками, валявшимися на улицах города.

– Что? – переспросила Нира.

– Деенга, бууу дабра.

Нира на секунду подумала, что бигль имеет в виду французского импрессиониста Дега. Вероятность того, что Бенджи был знаком с историей искусства, наводила ужас, потому что это было бы совсем за гранью разумного. Но его истинная просьба была не менее пугающей.

– Ты хочешь денег? – уточнила она.

– Да, – ответил Бенджи, кивнув для верности.

– Нет, – сказала Нира. – Нет, нет. Мне нечего тебе дать. Иди отсюда.

Не понимая, почему Нира расстроилась, Бенджи поспешил прочь из кухни, опасаясь, что сделал что-то не то. Так оно, собственно, и было. Нира поговорила с Мэжнуном о его «друге», и, когда псы остались наедине, пудель напал на бигля, кусая его, пока тот не заскулил и не обмяк, сдаваясь. Мэжнун, однако, продемонстрировал слабость. Он освободил Бенджи, не причинив ему вреда, не прикусив до крови. Более того, он предупредил бигля, что заговори он еще раз с Нирой, его ждет наказание похуже. Бенджи улизнул, пождав хвост. Некоторое время, из почтительности к более крупному псу, он не показывался, спрятавшись за диван. Но он его не боялся. Сам факт предупреждения со стороны Мэжнуна был для Бенджи достаточным доказательством того, что пудель не опасен. Он даже продолжил учить его английскому! Кроме того, отрезав Бенджи от Ниры, Мэжнун невольно вынудил его выбрать другой (возможно, даже лучший) путь к освоению английского – Мигеля. Мигель был крупнее и опаснее Ниры и, без сомнения, обладал большей властью. И уж конечно, он был экспертом в английском. Почему бы ему не поговорить с Мигелем?

Однако здесь было над чем поразмыслить. Как отреагировал бы Мигель, обратись он к нему? Расстроился бы так же, как Нира? Кроме того, должен ли Бенджи поставить Мэжнуна в известность о своих намерениях? Пудель, может, и не опасен, но он очень внимателен, будет непросто скрыть от него разговоры с Мигелем.

В конце концов, Бенджи решил действовать напрямик. Он подошел к Мигелю вечером, когда тот уже поужинал и читал в спальне в одиночестве. Мэжнун с Нирой были в ее комнате: пес опустил морду на дощатый пол и лежал с закрытыми глазами, поджав лапы под себя. Бенджи вошел в спальню и сел рядом с кроватью, пока Мигель не заметил его. Обратив на себя внимание, бигль начал с невинной просьбы:

– Хочу воды, – сказал он.

– Что? – переспросил мужчина. – Ты только что попросил воды?

– Да, – ответил Бенджи.

Мигель был страшно доволен.

– Ты умеешь говорить? – поинтересовался он.

– Немного.

Это прозвучало как «ииимнога», но все было понятно.

– Фантастика, – сказал Мигель. – Тебя Нира научила? Скажи что-нибудь еще.

Не в силах понять, что это «что-нибудь еще» значило, Бенджи не двигался, выжидающе глядя на мужчину. Мигель был разочарован.

– Она наверняка научила тебя чему-то еще. Ты можешь произнести свое имя?

– Имя Бенджи, – ответил бигль, впервые в жизни назвав свое тайное имя.

Несмотря на сомнения насчет того, стоило ли сообщать что-то настолько личное, как свое тайное имя – а тайным оно было потому, что другие псы не могли произнести его, – голос Бенджи прозвучал чисто, высоко и дрогнул лишь самую малость.

– Вот это другое дело! – воскликнул Мигель. – Она научила тебя еще каким-нибудь трюкам? Перевернись, Бенджи. Перевернись, малыш.

Странно, конечно, когда тебя просят «перевернуться» после того, как ты попросил воды человеческим языком, но все эти команды – «перевернись», «встань на задние лапы», «умри», «попроси», «тише», «голос» – были тем, что удавалось ему лучше всего. Они не требовали от него никаких усилий. Он выдержал еще пару секунд зрительного контакта с Мигелем, а потом перевернулся.

Поскольку Мигель не верил, что пес действительно может говорить, подчинение командам он нашел более впечатляющим и забавным, чем просьбу налить воды. Взяв Бенджи на руки, почесывая ему грудку и за ушами, Мигель принес его в комнату Ниры.

– Как тебе это удалось? – спросил он. – Кучу времени, должно быть, заняло.

– Как мне удалось что?

– Как ты научила собаку произносить свое имя?

– Какое имя?

– Да хватит придуряться, а то ты не знаешь! – воскликнул Мигель. – Бенджи великолепен. Он настоящая собака, в отличие от Джима, который целыми днями валяется без дела. Этот может делать всякие трюки. Есть чем гордиться.

– Ты слышал, как он говорит? – спросила Нира. – Я его не учила. Это, должно быть, Джим.

– Ну да, – съязвил Мигель, – ведь Джим-то, конечно, разговаривает.

Мигель даже оскорбился, решив, что жена смеется над ним. Вот что ей стоит рассказать, как ей удалось научить Бенджи произносить свое имя, когда его спрашивали?

– Ладно, – сказал Мигель. – Я сам чему-нибудь его научу.

Чем он и занялся на неделе. «Научу его чему-нибудь необычному, – подумал мужчина, – чему-нибудь посложнее имени и нескольких слов». Он решил выучить с псом первые страницы «Ярмарки тщеславия», одного из любимых романов Ниры. От стиля Теккерея у выпускников английских филфаков случались приступы. Хотя теккереевские предложения отличались объемностью и сложностью, —

Одним солнечным июньским утром, когда нынешний век был еще неоперившимся юнцом, к чугунным воротам пансиона молодых девиц под руководством мисс Пинкертон, что на Чизикской аллее, со скоростью четырех миль в час подкатил вместительный экипаж, запряженный парой холеных лошадей в блестящей сбруе, с упитанным кучером в парике и треуголке.

– Мигель обнаружил, что все оказалось на удивление просто.

Как только Бенджи понял, что от него ждали повторения (в правильном порядке) определенных звуков, он их повторил. Убежденный, что бигль был немногим больше, чем хороший (пусть и довольно необычный) попугай, Мигель был доволен собой, гордясь своим прежде дремавшим талантом дрессировщика. Иной раз ему и в самом деле казалось странным, что бигль со все возрастающим изяществом говорит о треуголках, откормленных лошадях и чугунных воротах пансиона мисс Пинкертон. Это ощущение он от себя гнал, представляя выражение лица Ниры в тот момент, когда его собака (которой он быстро начал считать Бенджи) начнет воспроизводить первые страницы «Ярмарки тщеславия».

Однако этот момент так и не наступил.

Атмосфера в доме изменилась. После инцидента с деньгами Нира не то чтобы невзлюбила Бенджи, скорее, стала относиться к нему настороженно. Молчание Мэжнуна ее не напрягало, а вот взгляд Бенджи действовал ей на нервы. Дошло до того, что она не могла работать, если бигль находился с ней в одной комнате. Поэтому ему пришлось проводить большую часть времени или в компании Мэжнуна, или в одиночестве ждать прихода Мигеля.

Мигель стал относиться к Мэжнуну пусть и с шутливым, но явным пренебрежением. И периодически давал понять, что скептически воспринимает заявления Ниры об интеллекте ее питомца. В подтверждение этого он обычно просил Бенджи «перевернуться» или «притвориться мертвым», как будто выполнение этих команд демонстрировало превосходство бигля. Нира, разумеется, ни за что не стала бы так унижать Мэжнуна. Она отказалась просить пуделя, к которому питала глубокое уважение, кататься по ковру, чтобы доказать наличие у него интеллекта, который, по ее мнению, у него несомненно имелся.

Мэжнун, терпевший близость Бенджи и Мигеля, понимал последствия презрительного отношения мужчины, но не понимал самого чувства. Во-первых, он и представить себе не мог, что «интеллект» может придавать статусность. Ему казалось, то, что люди называли «интеллектом» (знание общепринятых названий вещей, выполнение задач, требующих определенной умственной ловкости), уступало тому знанию, которое он помнил из своей прошлой собачьей жизни, жизни до внезапного наличия «мыслей». Когда стало очевидным, что Мигель наделил Бенджи более высоким статусом только потому, что тот «перевернулся» и «притворился мертвым», Мэжнун был поражен.

Нет, больше, чем поражен. Мэжнун понимал подтекст поведения Мигеля, пожалуй, лучше его самого. Было ясно, что Бенджи стремится занять место Ниры, заиметь статус в доме. Мэжнуну была невыносима мысль об этом – и сама по себе, и потому, что пробуждала воспоминания о том, что он пережил. Но все же, что ему было делать? Он предупредил Бенджи. Теперь, вне всякого сомнения, следовало бы загрызть пса насмерть. Но способен ли он на такое? Это означало бы уничтожение части себя, окончательное отречение от прошлой жизни: от стаи, собачьести, рощи.

Бенджи, однако, был доволен тем, что овладел навыками, снискавшими восхищение Мигеля, и отчасти перенял презрительное отношение мужчины к пуделю. Раньше, к примеру, когда Мэжнун учил его человеческому языку, Бенджи произносил слово, которое они разучивали, повторял его, а затем просил перейти к следующему. Теперь, проводя время с Мигелем, он понял, что у Мэжнуна не поставлен акцент, что слова, которые произносил черный пудель, не были с первого раза понятны людям. Так в случае со словом «вечер» Бенджи даже позволил себе поправить произношение Мэжнуна. Он, пусть и уважительно, поправил его так, как будто это он, а не Мэжнун, лучше владел человеческим языком. Выучив наизусть – не понимая при этом смысла – первую страницу «Ярмарки тщеславия», Бенджи начал демонстрировать свое превосходство: клал морду (легонько) на спину Мэжнуна, когда они лежали рядом; опережал его на пути к тарелкам с едой, обнюхивая содержимое миски пуделя прежде, чем начать есть из своей; всякий раз старался пройти вперед. Бенджи даже не осознавал своих действий, – но Мэжнун все подмечал.

Однажды днем, когда Нира выпустила их на задний двор проветриться, Мэжнун напал на мелкого пса. Они стояли посреди двора, когда пудель укусил Бенджи за шею сзади. Он хотел вцепиться биглю в глотку, но в последний момент тот шевельнул головой. Бигль взвизгнул и сразу понял, что совершил ошибку: Мэжнун не был тем псом, за которого он его принимал.

На земле лежал снег. Было мокро и скользко. Снег-то и спас Бенджи жизнь. Мэжнун поскользнулся, пытаясь зажать бигля челюстями, чтобы разбить ему голову о бетонную ступеньку. Когда пудель потерял равновесие, Беджи вырвался на свободу и начал звать Ниру, но Мэжнун быстро схватил его вновь.

Бенджи помнил, что в заборе была щель, в которую (возможно!) он смог бы пролезть. Он бросился к ней. Дырка оказалась слишком узкой – он застрял на полпути, дав возможность Мэжнуну укусить его вновь, теряя еще больше крови. Однако пудель никак не мог правильно схватиться. Напрягая каждую мышцу, Бенджи вырвался и побежал, спасая свою жизнь. Назад он не оглядывался – не было необходимости. Им обоим было ясно, что Мэжнун хотел его смерти.

Рассудок уступил место ярости.

Минут через десять вернулась Нира, проверить, не просятся ли псы обратно. Снег во дворе местами словно вспенился. Там, где псы боролись, виднелись зеленоватые темные проталины. Рядом с Мэжнуном виднелись пятна крови.

– Где Бенджи? – спросила Нира.

Пудель покачал головой.

– Он убежал? – вновь спросила она.

Мэжнун кивнул.

– Хочешь зайти обратно?

Не ответив, Мэжнун вошел в дом, задевая мокрой шерстью штаны Ниры. Ей бы очень хотелось знать, что с Бенджи все в порядке, но расспрашивать Мэжнуна в этот момент показалось ей неправильным. Той ночью она рассказала Мигелю то немногое, что знала об исчезновении Бенджи. В последующие недели подходящий момент для того, чтобы спросить Мэжнуна о случившемся, так и не представился. В итоге они больше не вспоминали о бигле.

3. Последнее желание Аттикуса

Город Олимп лежит на вершине горы Олимп. Ничего больше сказать о нем нельзя, потому что, как и любой город, он представляет собой отражение коллективного ума его создателей. Путешествие по Олимпу стало бы разоблачением воображения, задумавшего этот город. Ну а раз воображение было божественным, никакой человеческий язык выразить бы его не смог. По-английски – если уж говорить по-английски – Олимп лучше всего можно описать словами «ничто» и «нигде» (несмотря на то, что это очень даже что-то и где-то), и тот, чей ум Олимп отражал красноречивее всего, Зевс, отец богов, был недоволен своими сыновьями.

Гермес с Аполлоном пытались сохранить свое пари в тайне – что, конечно, невозможно, когда вас окружают боги. Во-первых, странность поведения псов сразу бросалась в глаза всем, кого заботили такого рода происшествия. Причина этой странности была неизвестна, но насчет виновников сомнений не возникло: Гермес бо́льшую часть времени проводил на земле, а Аполлон был совершенно очарован земными вещами. Вот братьев и начали допекать выяснениями мотивов. Через какое-то время им надоело отрицать свою причастность, и они признали, что поспорили на жизни и смерти пятнадцати собак. Это признание вызвало небывалый ажиотаж, и все боги тут же начали делать свои ставки.

Когда Зевсу стало известно, что сделали его сыновья, он сразу же послал за ними.

– Как вы могли быть столь жестоки? – спросил он.

– Почему жестоки? – не согласился Аполлон. – Смертные страдают. Что уж такого мы сделали, чтобы усугубить их страдания?

– Он прав, отец, – вмешался Гермес. – Сотрите их с лица земли, если не хотите, чтобы они мучились.

– Страдание их вида – им по силам, – ответил Зевс. – Эти бедные псы не обладают теми же способностями, что и люди. Они не были созданы для того, чтобы преодолевать сомнения или страшиться смерти. С их чувствами и инстинктами они будут страдать в два раза больше, чем люди.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что люди – все равно что звери? – поддел отца Аполлон.

– Жестокость в них явно звериная, – рассмеялся Гермес.

– Вы двое хуже людей, – заявил Зевс.

– Не надо опускаться до оскорблений, – заметил Аполлон.

– Радуйся, что я не накажу вас. Ущерб уже причинен. Но я не желаю, чтобы вы вмешивались в жизнь этих существ и дальше. Вы натворили достаточно. Оставьте их в покое – если только они смогут его обрести.

С этого момента все боги знали волю громовержца и в общем-то соблюдали его наказ. Псов они не трогали. Не устоял – кто бы мог подумать – сам Зевс. Сжалившись над своим любимцем Аттикусом, отец богов вмешался в жизнь псов.

Вопреки суждениям Бенджи, Аттикус был вдумчивым, чувствительным созданием, в какой-то степени даже альтруистом. Он был прирожденным лидером, способным на инстинктивные решения. Более того, он мог отбросить рассуждения и действовать. Но в моменты затишья его чувствительность иногда заставляла его переосмыслять свое поведение. Иными словами, у Аттикуса была совесть, и именно она привела его к тому, что некоторые назвали бы верой.

Вскоре после той ночи в ветеринарной клинике Аттикус пришел к мысли, что собачье в нем умирает, что это трагедия, что потеря прежних привычек обернется катастрофой. Естественным образом это заставило его задуматься о том, что же делало его собакой. Органы чувств? Возможно. Но все его чувства и инстинкты были при нем. Были ли это физические характеристики? Да, они проявлялись в том, как он ощущал себя, когда бежал, пил воду, рыл землю. Но его физическое состояние тоже не изменилось. На самом деле, перебрав все то, что делало его собакой, Аттикус переменил мнение. Собачьесть не умерла ни в нем, ни в одиннадцати его собратьях. Скорее, ее заслонили новое мышление, новые перспективы, новые слова. Их нужно было отодвинуть, словно занавески, загораживающие обзор.

Поначалу Аттикус руководствовался яркими воспоминаниями о прошлой жизни. В те первые дни они влекли всех псов. Конечно, некоторые из них были более преданны прежнему образу жизни, чем другие. И нетрудно было обнаружить тех, кто готов был сражаться вместе с ним за возвращение к старым обычаям: никакого странного языка, никаких крученых мыслей, только инстинкты. Когда стая избавилась от угроз этому идеалу – как только они нейтрализовали Мэжнуна, Афину, Бэллу, Принца и Бобби, – Аттикус с удовлетворением подумал, что теперь они могут жить так, как и должны жить собаки. После зачистки стая следовала заветам Аттикуса:

1. Никаких странных разговоров. Прежде всего потому, что до самой смерти Аттикус с презрением вспоминал исчезнувшего пса:

В залитом солнцем мире

Все слишком быстро мельтешит.

Я спрячусь в кладовой в квартире,

От света дольку откусив.

2. Сильный лидер (то есть сам Аттикус)

3. Хорошее логово

4. Слабые знают свое место

Из всех убийств только одно тревожило совесть Аттикуса: убийство новошотландского ретривера Бобби. Они с близнецами и Максом так рьяно старались соответствовать прежним порядкам, что, напротив, повели себя не по-собачьи. Они растерзали ретривера в каком-то странном исступлении, которого Аттикус, оглядываясь назад, стыдился. Хуже того: смерть пса показала, что он – они – упустили из виду что-то очень важное – незыблемость иерархии. Это стало ясно, когда сбежали два мелких пса.

В то утро, когда они не досчитались Дуги и Бенджи, Аттикусом овладело дурное предчувствие. Аттикус и Бенджи – два пса с противоположных концов иерархической лестницы – пришли к одной и той же мысли: нельзя было недооценивать значение слабых. Что-то разваливалось без двух псов, над которыми все привыкли доминировать. Образовалась пустота. Теперь они неожиданно нуждались в слабости. Аттикус был самым большим и сильным из оставшихся. Фрик и Фрак могли выступить против него, но братьям было бы нелегко бросить ему вызов, и все это знали. Нельзя было и помыслить о том, чтобы использовать кого-то из них в качестве козла отпущения. Братья были невероятно близки, и ни один из них не принял бы унизительного положения. Оставались Рози с Максом.

Если бы они по-настоящему вернулись к истокам и вновь стали собаками, Рози была бы очевидным кандидатом. Не факт, что она была самой слабой из них, но она была сукой. Для кобелей это являлось достаточным аргументом. Но Рози стала важна для Аттикуса, ее запах был чем-то, что он хотел для себя одного. Собственные чувства смущали и унижали его. У Рози не было течки. И не то чтобы он хотел ее трахнуть. Это было нечто безымянное и незнакомое, какое-то извращение, которому собаки не знали названия.

(Хотя Аттикус и понимал, что такое проступок, понятие «греха» ему было неведомо. Знай он об этом, наверняка бы признал, что его чувства к Рози греховны. Они преступление против собачьести. И все же эти чувства его очень поддерживали. Временами они с Рози сидели вдвоем у пруда, вдали от остальных, и говорили на запрещенном языке. Если бы их поймали, Аттикус настаивал бы на их невиновности – его разговоры с Рози не были содержательными, какими были, например, их диалоги с Мэжнуном. Рози была кем-то вроде доверенного лица, лейтенантом для генерала. Не больше. Так он мог бы сказать. Но в глубине души Аттикус знал: его чувства не были невинными. Они будоражили и смущали.)

Так козлом отпущения стал Макс.

Все бы ничего, но Макс не был расположен к сотрудничеству. Он помог избавиться от неугодных, а значит, заслужил место повыше. Аттикус понимал его неудовольствие, но стая изменилась, и Максу придется измениться вместе с ней – или пострадать от последствий неверного выбора.