Текст книги "Гении и злодейство. Новое мнение о нашей литературе"
Автор книги: Алексей Щербаков
Жанры:
Публицистика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Кстати, в США того времени поэту, сочинившему что-либо «богоборческое» вроде «Инонии» и «Пантократора», до конца жизни не удалось бы напечатать ни одной строчки [21]21
Вспомним, какой скандал в куда менее ханжеские времена вызвала шутка Джона Леннона, что «Битлз» стали популярнее Иисуса Христа. Этими словами он чуть было не закрыл группе дорогу в Америку.
[Закрыть].
* * *
Чтобы закончить тему, можно вспомнить о посмертной славе поэта. Сегодня принято считать, что при Сталине Есенин был запрещен. В сериале приводятся слова, что кто-то пел в коммунальной квартире Есенина, и его за это расстреляли. Это полная чушь. Мой отец, к примеру, познакомился с творчеством Есенина в конце тридцатых, будучи школьником. Книга поэта ходила по классу – и никого не посадили. Замалчивали поэта – было дело. Но тут вина не власти, а строчкогонов из Союза писателей – на фоне Есенина они смотрелись, прямо скажем, кисло. Маяковского, кстати, тоже усиленно пытались забыть. И забыли бы, если б не Сталин.
Вот на этом я перехожу к другой самой заметной и трагической фигуре двадцатых годов...
Владимир Маяковский. Бумажный солдат
Наука ненавистиИногда кажется, что Маяковский сегодня прочно забыт. Им так перекормили в годы застоя, что больше не тянет. Да и его творчество как-то не очень соответствует сегодняшним настроениям.
А между тем цитаты из его стихов прочно вошли в русский язык. Настолько, что мы часто их и не замечаем. К тому же поэты такого уровня имеют обыкновение возвращаться в самый неожиданный момент. Никто не знает, какие завтра будут настроения в обществе. Но главное даже не это – биография Владимира Маяковского в какой-то мере является символом русского авангарда. Не зря говорили, что выстрел поэта означал конец целой эпохи. Так оно и было.
* * *
Начало творческой карьеры Владимира Маяковского очень своеобразно. В 1912 году он вошел в футуристическую группу Давида Бурлюка «Гилея», первые стихи его вышли в «Пощечине общественному вкусу». Необычность же поэтического старта в том, что к моменту начала активного продвижения в литературу у Маяковского практически не было стихов! Подобное с литераторами вообще случается редко, а с поэтами – и подавно. Обычно к тому времени, когда дело доходит до первой публикации, у них уже накапливается пропасть материала. А у него – нет. Точнее, что-то Маяковский ранее писал, но сам поэт предпочел считать, что этих стихов не было. Значит, и не было. Тем более их никто не видел.
К концу 1912 года, когда футуристы пошли на тщательно спланированный штурм Парнаса, Маяковский являлся обладателем творческого багажа, состоящего из трех (!) стихотворений. С этим он и претендовал на звание «Колумба современности». То есть в поэты Владимир Владимирович лез, что называется, на голой наглости. Сам поэт позже объяснял, что его на это подвиг Давид Бурлюк, прослушав какую-то вещь и объявив Маяковского гением. Может, так оно и было. Но соратники Маяковского по «Гилее» уже имели изрядное количество печатных – и напечатанных – строчек. У Владимира Владимировича же с самого начала все складывалось не так, как происходит обычно у творческих людей, которые сначала пишут, а потом пытаются свои творения пристроить в печать. Тут получалось наоборот: печатать уже было где. Вопрос состоял в том – что. Поэтому в утверждениях, что Бурлюк сделал Маяковского, есть доля истины. Он поэта вырастил, как в наше время продюсер растит молодую звезду. Я не зря об этом упоминаю – потому что до самой смерти Маяковский свои стихи будет именно делать. Конструировать. Положив тем самым основу новой школы.
* * *
В моей юности раннего Маяковского в шутку называли первым русским панком. Впоследствии эту мысль озвучил в печати Эдуард Лимонов. И здесь есть доля истины. В чем-то похоже даже поведение поэта. Желтая кофта – это еще что! К примеру, один преуспевающий питерский адвокат, интересовавшийся авангардным искусством, выгнал Маяковского из своей квартиры, когда тот, явившись в гости, при всем честном народе встал на четвереньки и стал лаять по-собачьи. В абсолютно трезвом виде, заметьте. То есть человек всячески привлекал к себе внимание скандальным поведением.
Но все-таки интереснее не бытовые приколы молодого Маяковского, а его творчество. Так вот, мотивы его ранних стихов очень даже «панковские». Глубокая и искренняя ненависть ко всему окружающему миру. За что этот мир так ненавидеть? А не нравится! Не такой он, как хотелось бы. Слишком самодовольный. Спокойный. «Общество потребления», короче говоря. Дело в общем-то обычное. Такая позиция, как правило, внутренне обусловлена тем, что человеку кажется, мир его оценивает ниже, чем он того стоит. А раз так – гори этот мир огнем!
Нигилизм и апокалипсические картины всеобщего разрушения смаковали тогда многие. Но у Маяковского это получалось лучше всех. Видимо, потому, что он был наиболее искренен. Ненависть симулировать куда труднее, нежели любовь.
Вообще-то в своем раннем творчестве Маяковский использовал вполне традиционные представления, разработанные еще романтиками. Такие, к примеру, как «поэт и толпа», богоборчество, романтизацию зла и разрушения. Все это было еще у Лермонтова. Другое дело – Маяковский довел все это до крайности, до логического конца. Все мне не отвязаться от аналогий с рок-музыкой. Ну люблю я ее. Так вот, афроамериканская лирическая песня, блюз, в своей экстремальной форме превратилась в мрачный истошный хеви-метал. То же самое мы видим и у Маяковского. И в этом он был очень созвучен надвигающимся революционным событиям. Потому что марксизм-ленинизм, да и нацизм – это всего лишь доведенные до логического конца идеи, вызревавшие в Европе в течение двух предшествующих столетий.
При всем при этом Маяковский как человек был просто ходячим противоречием. Парень двухметрового роста с квадратным подбородком, угрюмым взглядом уличного хулигана и зычным баритоном, он, мягко говоря, отнюдь не являлся образцом мужественности. Маяковский обладал невероятным набором комплексов и фобий. Так, к примеру, он всю жизнь страдал болезненной чистоплотностью, происходившей из боязни инфекции. Поздоровавшись за руку с человеком, он долго потом протирал руки одеколоном. Воспевая тотальное разрушение, создавая исключительно кровожадные стихи и поэмы («Понедельники и вторники окрасим кровью в праздники!»), Маяковский в реальной жизни патологически боялся боли, а особенно – крови. Своей и чужой. Выступления футуристов часто кончались мордобоем. Самым драчливым в их компании был хлипкий, но злой, как хорек, Алексей Крученых. А вот случаев участия в потасовках амбала Маяковского не отмечено ни одного. Впрочем, может, это и к лучшему. Если бы Маяковский двинул кому-нибудь по башке графином, то поехал бы на каторгу за убийство. Силушкой-то его Бог не обидел.
Да и вообще, за всю его жизнь не замечено случаев, чтобы он применял кулаки. Для литературных нравов того времени (как, впрочем, и любого другого) – случай редчайший. В этой среде драки – ничуть не менее распространенное явление, чем среди гопников. Бывали, знаем. Но дело даже не в кулаках. Маяковский, что называется, плохо держал удар. Когда такая особенность характера у поэта – говорят «тонкая ранимая душа». Когда у солдата или бизнесмена – говорят «слабак». Впрочем, каждому свое. Солдату – солдатское, поэту – поэтово. Возможно, это качество являлось причиной, что Маяковский всегда стремился быть в команде. Качество вообще-то талантливым людям несвойственное.
Но это так, к слову. Все это не имеет такого уж большого значения. Маяковский был великолепным артистом. А актеру, играющему героя, не обязательно самому быть героем. Главное – чтобы в его игру верили зрители. А они верили [22]22
Кстати, еще до революции Маяковский сыграл главную роль в фильме «Барышня и хулиган».
[Закрыть]. Во всяком случае, стихи и поэмы Маяковского имели успех. Правда, успех этот был в значительной степени скандальным. Поэтическое мастерство оценили лишь немногие эстеты – вроде критика Корнея Чуковского или художника Ильи Репина. Но все-таки успех есть успех. В поэтической тусовке предреволюционного периода Маяковский прочно занял место эдакого «хулигана Вовочки». К примеру, в Питере он регулярно появлялся в знаменитой «Бродячей собаке», где слонялся мрачной тенью и портил всем настроение. 11 февраля 1915 года Маяковский прочел в «Бродячей собаке» стихотворение «Вам!», где помимо традиционного хамства имелось и немного матерщины.
По тем временам это было запредельно. Тогда материться в приличном обществе было категорически не принято. Скандал вышел страшный. После выступления в Маяковского полетела посуда и всякие прочие мелкие предметы. «Бродячую собаку» чуть было не закрыли. Но, впрочем, если не считать хозяина заведения Виктора Пронина, которому пришлось долго и нудно объясняться с начальством, все остались довольны. Такие люди, как молодой Маяковский, в богемной среде всегда имеются. Без них скучно.
Хуже было другое. К 1916 году Маяковский начал иссякать. В самом деле, сколько можно кричать о том, что все гады и все ненавидишь? Конечно, поэмы «Облако в штанах» и «Флейта-позвоночник» были еще и о любви. Но и тут тема оказалась исчерпанной. Последние дореволюционные произведения Маяковского производят впечатление вымученных. Вроде последних бесконечных продолжений популярного фильма. Их снимают, потому что тему надо выработать до конца, но снимать-то уже нечего. Но тут Маяковскому помогла история. Началась революция.
Попытки шагать в ногу«Принимать или не принимать? Такого вопроса для меня (и для других москвичей-футуристов) не было. Моя революция. Пошел в Смольный. Работал. Все, что приходилось».
Так сам Маяковский характеризует свое отношение к Октябрьскому перевороту. В самом деле, как мы помним, у футуристов никаких сомнений не было. Хотя бы потому, что терять им было нечего. А вот приобрести они могли очень многое.
А были ли у тогдашнего Маяковского какие-нибудь четкие политические взгляды? Вопрос непростой. В юности он всерьез игрался в революцию, в 1908 году в пятнадцатилетнем возрасте вступил в РСДРП [24]24
До 1912 года РСДРП формально была единой, хотя фактически развалилась на большевиков и меньшевиков.
[Закрыть]. Его три раза арестовывали, и в конце концов Маяковскому пришлось отсидеть одиннадцать месяцев в «предварилке» в Бутырской тюрьме. Суд его признал виновным в антигосударственной деятельности – будущий поэт был причастен к деятельности подпольной большевистской типографии. Однако было признано, что действовал он «по несознанию», а потому Маяковский легко отделался. Наверное, суд был прав. Во всяком случае, революционная деятельность Маяковского на этом закончилась. Как отрезало. Хотя убежденных революционеров такая мелочь, как тюрьма, не останавливала. Возможно, ему сильно не понравилось в тюрьме. Да и вообще, большевики-подпольщики были людьми совсем иного склада. В те времена членство в РСДРП требовало активной работы по раздуванию революции. Что было хлопотно, опасно и, как тогда казалось, не обещало скорых результатов. Да-да. В период между 1905 годом и Первой мировой войной большевики, не сомневаясь в своей правоте, считали тем не менее – торжество своих идей они увидят в лучшем случае под старость...
Поскольку Маяковский предпочел занятия сначала живописью, а потом и поэзией, членство в большевиках прекратилось само собой. Семнадцатый год он встретил беспартийным. За период, последовавший после выхода из-за бутырской решетки и до семнадцатого года советские историки и литературоведы, как ни старались, не могли найти никаких следов сотрудничества Маяковского не только с большевиками, но даже с куда более умеренными легальными марксистами, которых тогда было достаточно много. А уж они нашли бы точно, если бы таковые имелись. Да и вообще поэт не интересовался политикой. Кстати, занятия поэзией сами по себе революционной работе не мешали. Уже упоминавшийся Владимир Нарбут вполне удачно совмещал деятельность в гумилевском «Цехе поэтов» и подпольную борьбу за светлое будущее. Маяковский же пошел иным путем.
А после Октября он, задрав штаны, побежал за большевиками. Причем из всей футуристической команды Маяковский был в этом наиболее последовательным. Это была и в самом деле ЕГО революция – с романтизацией насилия и пафосом разрушения. Это были свои. Кроме того, революция была силой. А сила всегда привлекает. Одно дело – пугать обывателей с эстрады страшными картинами крушения их мира. И совсем другое – слышать в качестве аккомпанемента своих слов тяжелый топот идущих в бой колонн. «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо», – скажет впоследствии Маяковский. Это было искушение, которому подвергались многие авангардисты. Менять не только литературу, но и перекраивать жизнь.
Этому были основания. В революции, а впоследствии и в Гражданской войне слово играло колоссальную роль. Не зря ведь создателем Красной армии был Лев Троцкий – один из лучших ораторов XX века, а возможно, и мировой истории. С чего начиналась Красная армия? На вокзалах, набитых толпами бежавших с фронта озлобленных солдат, комиссары произносили пламенные речи. И толпы строились в колонны, шли сражаться и умирать. Можно говорить, что речи эти были ложью и демагогией – но тем не менее... Кстати, одна из главных причин провала Белого движения в том, что у них не нашлось слов такой силы...
Так вот, Маяковский был уверен, что его поэзия – именно то, что нужно революции. Всю оставшуюся жизнь он пытался объяснить это власти.
Кроме того, Владимира Владимировича по-настоящему захватил провозглашенный большевиками коллективизм. Он был по своей психологии очень «командным» человеком. Многие исследователи с сожалением отмечают, что поэта всю его творческую жизнь кто-то направлял. Сначала это был Давид Бурлюк, потом чета Бриков. Но возможно, сожалеть тут не о чем. Бывает талант и такого рода – когда человек великолепно знает «как», но ответ на вопрос «куда?» он спрашивает у окружающих. А вот большевики были командой. Большой. Настоящей. Обладающей огромной возможностью и, что самое главное, – несгибаемой волей и отчаянной решимостью довести начатое дело до конца. Перекроить мироздание – задача, может, и утопическая, но впечатляющая. В этом сила подобных проектов. Не всех удовлетворяет перспектива тихо коптить небо. А вот жить ради такой цели... Игра стоила свеч.
Но отношения с новой властью складывались у Маяковского непросто. Я уже отмечал, что в первые годы советской власти футуризм являлся официозным искусством, а Маяковский сделался редактором газеты «Искусство коммуны», которая издавалась на средства Петроградского совета. Для Маяковского это было время иллюзий, которые быстро прошли. Стать рупором революции не вышло. Во многом это произошло из-за того, что Ленин к творчеству поэта относился резко отрицательно [25]25
Во всех советских учебниках повествуется, что уже много позже Ленин похвалил стихотворение Маяковского «Прозаседавшиеся». Но он похвалил-то изложенную там довольно простую мысль.
[Закрыть]. Так, на выход поэмы «150 000 000», изданной за государственный счет, Ленин отреагировал запиской:
«Как не стыдно голосовать за издание «150 000 000» в 5000 экз.?
Вздор, глупо, махровая глупость и претенциозность. По-моему, печатать такие вещи лишь 1 из 10-ти и не более 1500 экз. для библиотек и чудаков. А Луначарского сечь за футуризм».
Хотя бы поэтому Маяковскому не светило стать «самым главным» в области поэзии. В его статьях начала двадцатых присутствует прямо-таки детская обида: да я ж, да мы ж за советскую власть с первого дня! А она предпочитает «академиков» – то есть представителей более традиционного искусства, которые, возможно, не столь любили новую власть, но в творческом плане вызывали куда меньше вопросов.
А что Маяковский хотел, так сказать, в идеале? Это можно понять, листая тот же ЛЕФ. Львиную долю материалов составляет не творческая продукция, а теория. Точнее, поучения всех и вся: как и о чем надо писать, чтобы было по-настоящему, по-революционному. Но ЛЕФ был изданием с весьма небольшим тиражом, одним из многих. А хотелось, чтобы он был главным и единственным.
Сразу оговорюсь, что в случае с Маяковским это не было простым стремлением сделать карьеру, пролезть на теплое место под крылышко к власти. Он и в самом деле полагал, что лефы нашли единственно верный путь. Что в качестве официозного издания они принесут революции максимальную пользу.
* * *
Раз уж речь зашла о ЛЕФе. Маяковский являлся главным редактором журнала и самой заметной фигурой в этой тусовке. Но на самом деле решал не он. За спиной поэта стояли Лиля и Осип Брик.
Тени за спинойО Лиле Брик стоит рассказать поподробнее. Она не только сыграла огромную роль в его жизни, но и в значительной степени именно ей обязан поэт своей чудовищной – иначе не скажешь – посмертной славой.
В 1891 году в Москве в семье присяжного поверенного Юрия Кагана родилась девочка Лиля. Ее мать, Елена Юльевна, была пианисткой с консерваторским образованием. Отец увлекался поэзией Гете и поэтому назвал дочь в честь Лили Шенеман, возлюбленной немецкого поэта. И Лиля, и ее младшая сестра Эльза получили прекрасное воспитание, играли на рояле, говорили по-немецки и по-французски.
Лиля была девочкой очень живой, чуть ли не с подросткового возраста она приобрела некий шарм, который сводит с ума мужчин куда сильнее, нежели «чистая» красота. Неудивительно, что уже с юных лет Лиля начала причинять родителям головную боль своими сердечными историями. В тринадцать лет она влюбилась в сына коммерсанта Осипа Брика, который был ее двумя годами старше. Это была душераздирающая история, с попытками самоубийства и прочими подростковыми ужасами. Впрочем, страсть не мешала разным мимолетным увлечениям, одно из которых – роман с гимназическим учителем музыки – закончилось абортом (в шестнадцать лет). Кроме того, среди ее поклонников и дружков были художники, актеры и представители «золотой молодежи».
Все-таки в 1912 году Лиля и Осип сочетались законным браком. Ее муж был парнем тихим, который все время, свободное от работы в отцовской ювелирной мастерской, тратил на чтение книг и приобрел в итоге очень даже неслабую эрудицию. Довольно быстро семейная жизнь расползлась, но тесная дружба осталась на всю жизнь. Расстаться с Осипом Лиля так и не сумела. Уже после смерти Маяковского, выйдя замуж за комбрига Примакова, Лиля тем не менее притащила Осипа с собой. Что лишний раз подтверждает исключительное обаяние этой женщины. Представьте Примакова – крутого мужика, умевшего в Гражданскую приводить в повиновение орды буйных и своенравных красноармейцев, пролившего столько кровушки, что оторопь берет. Это был персонаж, по сравнению с которым наши нынешние бандиты – просто детки из песочницы. И вот жена тащит к нему какого-то интеллигента, да еще бывшего мужа. А ведь затащила. И так случается.
В. Маяковский и Л. Брик
С Маяковским Лиля познакомилась в 1915 году. Собственно, в это время поэт ухаживал за ее младшей сестрой Эльзой. Но, увидев старшую, переключился на нее. Лиля Брик вспоминала:
«Это было нападение. Володя не просто влюбился в меня, а напал на меня. И хотя фактически мы с Осипом Максимовичем жили уже в разводе, я сопротивлялась. Меня пугала его напористость, рост, неуемная, необузданная страсть».
Кстати, впоследствии Эльза стала женой знаменитого сюрреалиста и основателя французского варианта социалистического реализма Луи Арагона.
Как бы то ни было, роман Маяковского и Лили завязался. Проходил он весьма заковыристо. Маяковский в быту был чрезвычайно тяжелым человеком. К тому же Лиля придерживалась модных тогда среди богемы принципов свободной любви. А Маяковский... Он вырос в грузинской глубинке. Люди, проведшие детство в местах, где царят такие патриархальные нравы, как в грузинской провинции, даже будучи представителями другой национальности, впитывают их в кровь. А потому Маяковский хоть теоретически и признавал «продвинутость» подобных взглядов на любовь, но в душе такого авангардизма не принимал. Впрочем, кто с кем спал – это, конечно, интересно, но не слишком существенно. Важнее другое. До конца своей жизни Маяковский не мог обойтись без Лили Брик. У поэта тоже были многочисленные романы, но все равно он возвращался к ней. Лиля твердой рукой направляла его по жизни. Такой вот был Маяковский человек – не мог обойтись не только без команды, но и без няньки.
Не мог он обойтись и без Осипа. Не в том смысле, о котором вы подумали. А в том, что Осип в значительной степени был генератором идей – в том числе и ЛЕФа. Он был образован и хитер. Совместно с женой Брик исподволь направлял мощную, но безбашенную «машину» Владимир Маяковский.
Часто спекулируют на связях Бриков с ЧК. Дескать, они были приставлены от органов, дабы следить за Маяковским. Осип и в самом деле работал в ЧК – в юридическом отделе. У супругов были обширные связи с чекистами. Но не только с ними, а с видными командирами Красной армии, дипломатами и так далее. Это была тогдашняя элита – а с кем еще общаться деятелям культуры, которые претендуют на роль лидеров революционного искусства?
Причем эти военные и чекисты были людьми очень своеобразного склада – воспитанные на безумии Гражданской войны. Они были революционерами до мозга костей – в том смысле, что умели только разрушать и бороться с классовыми врагами. «И вся-то наша жизнь есть борьба». Жить по-другому они не хотели и не умели. В этой среде переход к нэпу воспринимался очень болезненно. Потому что за ним виделось возвращение к обычной, «мещанской» жизни. Напомню, что романтической идеей революции, которая так импонировала авангардистам, была коренная перестройка не только социального строя, но и, по сути, всего мироздания. Так, пафос одного из самых знаменитых произведений Маяковского – поэмы «Про это» – как раз ненависть к тому, что «жизнь налаживается», все возвращается на круги своя. А так быть не должно! Не для того революцию делали. Недаром потом все эти пламенные революционеры кончили плохо – когда подули иные ветра. Но это будет позже.
