Текст книги "Колдунья-индиго"

Автор книги: Алексей Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Родительницы этих милых деток… Мама Марши, «гламурная бомжиха», никаким бизнесом не занимается, предпочитает жить на самых модных и дорогих курортах. Несерьезная дамочка, но денег, чтобы нанять киллера, у нее достаточно. Теперь мама Юлии. Рассказы Новикова о красоте нынешней миссис Мэйсон и, не исключено, будущей миссис Хантер оказались правдивыми. Она старше Нелли, но не уступает ей в обольстительной внешности, а в аристократическом шарме даже превосходит. Это помогает ей в некоторой степени скрывать другую черту своего характера, не слишком обольстительную для окружающих – стервозность. Но она все-таки просвечивает сквозь ее шарм, хотя и не явно. Зато перед своей дочкой стервозная мамочка заискивает и, пожалуй, даже ее побаивается, сразу соглашаясь с капризами больной. Глеб видел, как миссис Мэйсон, словно наседка, суетилась вокруг Юлии при их встрече у особняка, разве что не кудахтала, и только качала головой в ответ на ее пожелания, требования и претензии, которые дочурочка начала ей предъявлять, не успев даже утереть слезинки радости от свидания с блудной мамашей. Насколько Глебу удалось тогда расслышать, Юлия спешила вытрясти из родительницы как можно больше денег на свои гринписовские прожекты. «Всю жизнь гоняется за миллионерами, а дочерью заняться некогда, – осудил в душе Глеб гламурную красавицу, – сбагрила отцу, а теперь откупается баловством и подачками. Но заказывать похищение Дэна миссис Мэйсон было некогда: очередной миллиардер маячил на подходе. А к убийству Никиты, когда чуть не пострадала Юлия, она непричастна наверняка. И денег у нее куры не клюют, зачем ей ввязываться в уголовщину? Теперь не известная мне мама Изяслава. Развелась с Никандровым, когда до миллиардов тому было далеко, значит, получить солидные отступные не смогла. Своих денег мало или совсем нет, нового богатого мужа не приобрела – обида, зависть, ревность к более удачливым соперницам, особенно к Нелли, – все в одном флаконе. Изяслава Никандров назначил генеральным директором одной из своих фирм; он может поделиться с мамой своими доходами. Но на этом все. Заинтересована ли она в том, чтобы ее сын получил часть наследства Никандрова как можно быстрее? Конечно! Как и другие, только гораздо больше других. Остальные могут и подождать, над ними не каплет. И на будущее – потихоньку убирать конкурентов на наследство. Чем меньше претендентов на никандровский пирог, тем больший ломоть достанется оставшимся в живых наследникам».

Остается еще мама Никиты. Глеб посмотрел на поникшую на стуле у гроба женщину, всю в черном… Снова ее лицо показалось ему знакомым. Могла ли она финансировать устранение Дэна? Возможно. Но кто и за что тогда расправился с ее сыном?

А вот и юная смазливая амазонка, облаявшая в день приезда Глеба подполковника Космических войск в запасе и по совместительству стража никандровских ворот Сергея Кузьмича Воробьева. Сегодня амазонка была не в бриджах, без карабина и без хлыстика, а в глубоком трауре, и стояла рядом с другой юной особой, которая притулилась к солидному джентльмену с брюшком. Из того, что эта троица прибыла в окружении собственных охранников, Панов сделал вывод, что упитанный джентльмен – это сосед Никандрова по имению господин Артюнянц, владелец заводов, портов, пароходов и много чего еще. Разница в возрасте с притулившейся к нему юной особой в прежние времена могла бы привести наблюдателя к единственному умозаключению – это отец и дочь. В нынешние свободные либеральные годы это благопристойное объяснение подтверждала лишь неказистая внешность девушки в сочетании с ухоженностью ее облика и изысканностью траурного облачения. Давешняя наездница (Глеб вспомнил ее имя – Дуня) была лишь родственницей Артюнянца, потому и одета была пожиже, и выглядела статусом пониже высокопоставленной родни – этакий дикорастущий в придорожной канаве цветок рядом с ухоженным благородным сельдереем. Глеб еще во время первого своего допроса следователем Духанским сообщил тому, что видел эту кавалеристку с карабином «Сайга», и скакала она в том направлении, где спустя некоторое время был убит Никита. Очевидно, Духанский проверил эти показания и установил, что Дуня имеет алиби, раз не было никакой очной ставки и Глеб о ней ничего не слышал и не видел Дуню до сегодняшнего дня.

Из домашней никандровской обслуги на панихиде присутствовали Оксана и Лидия; только служанки Юлии получили разрешение своей хозяйки покинуть трудовые посты. Оксана в черном платке скромно держалась в сторонке, прочувствованно вздыхала и утирала слезы белым кружевным платочком. Лидия же смело продвинулась в ВИП-ряды и своей яркой внешностью привлекала взгляды мужчин. К сожалению, только тех, кто оставался в тылу траурного собрания. Но если бы Лидия поставила перед собой цель пробиться в поп-искусство, она вполне могла бы завести и в задних рядах полезные знакомства. Потому что давняя подруга Нелли Григорьевны еще по конкурсам красоты пришла на траурную церемонию со своим мужем, известным продюсером, тем самым, что был похож на барбоса – завсегдатая собачьих свадеб. За прошедшие годы барбос совсем поседел, но боевого любовного пыла в отношении юных артисток не утратил. Другая давняя Нелина подруга, у которой муж – волосатый, но плешивый «обезьян», тоже стояла рука об руку с супругом. Обезьян, конечно, не помолодел, по-прежнему преуспевал в бизнесе и слыл щедрым меценатом. Но в первую очередь Нелли приветила свою самую верную подругу, вдову авторитета, в доме которого она впервые увидела своего будущего мужа. При Неллином посредничестве и покровительстве Никандрова авторитетной вдове удалось благополучно вернуться из Испании в родные края и снова выйти замуж за состоятельного и достойного бизнесмена. Поговаривали, что ее нынешний муж был каким-то образом причастен к трагической гибели своего предшественника. Но мало ли что говорят! Во всяком случае, выглядел новый супруг ничуть не хуже любого успешно модернизировавшегося нового русского. То есть свой красный пиджак он забросил в гардероб, а золотую цепь заменил часами «Ролекс», и братки восхищенно восклицали: «Ты, Васяня, в натуре – чисто европейский бизнесмен!» На что Васяня солидно отвечал: «Вы, кореша, про Васяню, в натуре, забудьте! Я теперь Василий Васильевич Толстопятов, чисто законопослушный предприниматель, в натуре!»

После своего замужества Нелли хотелось возобновить знакомство и с другими товарками по конкурсам красоты, особенно с теми, кто в свое время, получив покровительство богатеньких буратинок, задирал нос перед терпящей любовное и социальное бедствие Лерочкой Козловой. Даже оставшиеся к этому времени на плаву бывшие подружки-конкурсантки так и дрейфовали в неопределенном статусе «гражданских жен». Самое оно было бы пригласить их в гости, чтобы потом между делом сказать общим знакомым: «Оцените, где я и где они?» К сожалению, этого удовольствия Нелли была лишена, так как муж строго-настрого запретил ей якшаться с низами общества. Ну а с кем Никандрову общаться по их социальному, общественному и государственному статусу было не зазорно, все оказались тут. И сенаторы, и депутаты, и высокие чиновники, и главные режиссеры театров и кино, и известные телеведущие, и знаменитые писатели, в конце ублюдочных горбачевских годов или еще раньше свалившие за бугор, а ныне с почетом в России принимаемые и высокими гонорарами ублажаемые, чтобы они могли безбедно жить в своем прекрасном лазурнобережном далеке. Была здесь и молодая поросль. У нее с обонянием все было в порядке, и она на генетическом уровне, унаследованном от «известных мудростью прославленных отцов», умела держать нос по ветру…

Глава 14

После окончания заупокойной службы все вновь расселись по машинам, и длинная иномарочная кавалькада направилась в Москву, на Новодевичье кладбище. Бедная Марша, несмотря на отчаянные попытки отделаться от навязчивой сестрицы, так и не смогла от нее ускользнуть даже на обратном пути. Юлия прилипла к американо-россиянке как банный лист под мини-юбкой. Глеб вынужден был охранять обеих девиц, а телохранители Юлии сопровождали свой объект на расстоянии. Уже под вечер, после окончания всех скорбных мероприятий, Панову оставалось только сопроводить Маршу до ее московской квартиры, потому что она не захотела оставаться ночевать в своих комнатах никандровского особняка. На этом его функции временного охранника завершались. Юлия не отцепилась от Марши и вечером. Она уверяла отца и мать, пытавшихся помочь несчастной американке и оттащить от нее чумовую родственницу, что ужасно соскучилась по старшей сестренке и хочет наговориться с ней, пока та не улетела обратно в свою Америку. Но говорила Юлия только о своих щариках и жучках, рассказывала, какие они трогательные, умные и благодарные, никогда своих благодетельниц не предадут, не то что люди, особенно мужского пола. У Марши вяли уши, а навязчивая гринписовка мало того что морила ее собакофильскими россказнями, еще и выклянчивала у сестрицы добровольный взнос на содержание хвостатых нахлебников. Уже у дверей своей квартиры Марша не выдержала, сдалась и выписала приставучей собаколюбице денежный чек на солидную сумму. Растроганная Юлия бросилась на шею старшей сестре и оросила слезами благодарности ее грудь. А Марша, воспользовавшись тем, что младшенькая уткнулась носом в ее девичью грудь и не видит лица, состроила насмешливую гримасу, изумленно покачала головой и завертела пальцем у виска: дескать, за время моего отсутствия Юленька окончательно рехнулась со своими собаками.

Новиков позаботился, чтобы Глебу после проводов Марши не пришлось возвращаться обратно на общественном транспорте, и их сопровождала еще одна машина. Юлия не пожелала сесть в свой «БМВ», который ее тоже сопровождал, и направилась к этой машине. Ну, хозяйка – барыня, куда хочет, туда и садится. Глеб не собирался с ней спорить, хотя «БМВ» в смысле удобства и безопасности был куда предпочтительней посланной Новиковым скромной иномарки. Он опять хотел занять место рядом с водителем, но Юлия решительно придержала дверь, которую Глеб почтительно собирался прикрыть, усадив барыню-хозяйку на заднее сиденье, и огорошила экс-Маршиного бодигарда неожиданным вопросом:

– Что это вы боитесь сесть со мною рядом, или чует кошка, чье мясо съела?

От неожиданности Глеб даже не нашел, что ответить, лишь пролепетал что-то маловразумительное в том духе, что кошек, как и собак, он обожает и не стал бы преследовать мурку за ее хороший аппетит. А усевшись рядом с Юлией, покосился на нее с некоторой опаской: благодарная растроганность Маршиным вкладом у девушки уже прошла, и по тону чувствовалось, что настроена она агрессивно.

– Так, значит, вам нравятся только рыжие девушки? – с места в карьер продолжила Юлия свои обличения. – Может, вы маньяк?

– Почему маньяк?! – обалдел Панов.

– Потому что только маньяку могла понравиться эта рыжая дурища Марфа. Разве вы не знаете, что в старину рыжих женщин считали колдуньями? И Марфа была бы настоящей колдуньей, только ей не хватает для этого ума, – Юлия помолчала и добавила как бы в порыве объективности: – Хотя, конечно, она настоящая колдунья, только колдунья глупая.

– Мисс Марша – колдунья? – продолжал обалдевать Глеб.

– Да. А чему вы удивляетесь? Многие женщины, даже и не рыжие, – колдуньи. Вспомните: «Ты заболеешь – я приду, боль разведу руками…» – приятным нежным голоском пропела Юлия. – Как видите, большинство женщин – добрые колдуньи, а Марфа – колдунья злая, еще счастье, что глупая.

– Глупая? – только и смог повторить Глеб.

– Конечно. Марфа обучалась магии вуду на Гаити, даже получила диплом колдуньи высшей категории. А толку? Она как-то раз дразнила Усладу, и Услада слегка цапнула ее за палец. Марфа обозлилась и пожелала Усладе зла. Вскоре бедная собачка заболела чумкой. Но самый главный профессор из ветеринарной академии ее быстро вылечил. Так что Марфа и колдовать-то как следует не умеет. Вот у меня есть подруга, так та прямо всех предупреждает: «Кто мне сделает зло, того обязательно постигнет несчастье». И правда, она симпатизировала одному молодому человеку, а тот пренебрег ее чувствами, стал ухаживать за другой девушкой, и что же? Вскоре он попал под машину и теперь ходит на костылях.

– Мне ничего такого не грозит, будь мисс Марша даже не глупой, а очень умной колдуньей, – наконец-то Глеб пришел в себя и смог реагировать на услышанное адекватно. – Здесь вообще не может быть и речи о каких-то симпатиях и антипатиях. Просто в связи с чрезвычайными обстоятельствами начальник охраны попросил меня и следователя Курсакова принять на время похорон под личную охрану господина Изяслава и мисс Маршу. Курсаков выбрал Изяслава, а мне пришлось охранять Маршу.

– Кто бы сомневался, – язвительно прокомментировала Юлия распределение охраняемых объектов.

«Такая молодая и уже такая ехидная», – подумал Глеб и, не найдясь, что ответить, лишь молча пожал плечами. Но так легко отделаться от Юлии ему не удалось.

– Вы, наверное, не пропускали мимо ни одной юбки, поэтому жена с вами и развелась? – снова огорошила его ядовитая собеседница.

– А вы откуда знаете, что я был женат? – удивился такой осведомленности Глеб.

– Иногда достаточно на человека взглянуть, и он со всей своей подноготной как на ладони, – испепелила его взглядом Юлия.

«Понятно, – догадался Панов, – спросила у отца, а тому меня отрекомендовал Медведев. Или через Оксану – сама-то она с Новиковым не разговаривает – затребовала у начальника охраны мои биографические данные».

– У мисс Марши большие способности к колдовству, а у некоторых – такие же к ясновидению, – ответил Глеб ехидством на ехидство.

– По-вашему, я сказала глупость? Или неправду?

«До чего же настырная, так и норовит припереть тебя к стенке… Правдолюбица!» Глеб протестующе поднял ладони:

– Ну что вы, как такое можно даже подумать?! Конечно же, все, что вы говорите, правда, и ничего, кроме правды. Только семейные катастрофы чаще случаются не из-за чужих юбок или посторонних брюк. Корни конфликта обычно лежат глубже и распространяются шире… Из таких-то ветвистых корней и возрос тот волшебный сад, где мне посчастливилось увидеть прекрасный цветок – розу или лилию…

– Рыжих роз, а тем более рыжих лилий не бывает!

– Нет-нет, очаровавший меня чудесный цветок сиял сразу несколькими цветами радуги, и покорила мое сердце не только колдовская красота прекрасной лилии, но и ее душевная доброта, сострадание к печальной участи братьев наших меньших. Извините, если моя речь звучит излишне цветисто, но за этой цветистостью кроется сермяжная правда волшебного сада! – и Глеб прижал ладони к сердцу.

– Если вы поете дифирамбы Марфе, то учтите: деньги на приют для бездомных собачек она дала мне не из сострадания к бедным животным, а только чтобы поскорее от меня отвязаться. А собачек и кошек она совсем не любит.

– Хотя мисс Марша очень достойная девушка и, я уверен, положительно относится к животным, речь идет вовсе не о ней.

Юлия бросила на собеседника быстрый испытующий взгляд и, поколебавшись секунду, верить или не верить такому изысканному объяснению в любви, все же подтвердила аксиому, что женщины любят ушами, то есть уши у них устроены так, что на них очень удобно вешать лапшу. Но даже с лапшой на ушах Юлия в первую очередь стала отстаивать свою «трехцветную самобытность».

– Если я правильно поняла, вы говорили обо мне и даже высмеяли мою тогдашнюю прическу. В таком случае вы, как и мой папа, ничего не смыслите в молодежной моде!

– Конечно, я говорил о вас, о ком же еще?! – уверил недоверчивую красавицу Глеб. – Но вашу оригинальную прическу я не высмеивал, а любовался ею с ностальгией. В ваши годы мне тоже хотелось соорудить на своей голове нечто подобное, красивое, но в то же время самобытное и оригинальное. Но в армии такие прически не приветствуются, а с тех пор я и не снимал формы, сначала армейской, а потом полицейской, и в прямом смысле, и фигурально выражаясь. Вот я и позавидовал по-хорошему вашей свободе и раскованности. Ведь если я завью и раскрашу свои волосы в разноцветные макароны, не видать мне майорских погон как своих ушей. Кстати, мне очень понравились высокохудожественные изображения тех хищников, которые были на ваших предплечьях. Наверное, очень жалко было их смывать?

– Что делать! – с сожалением вздохнула Юлия. – Как я уже говорила, папа не любит молодежную моду. А я не хочу скандалов. Но как только папа уедет, Лидия опять нарисует мне имитацию тату. Я потому и терплю ее дерзости, что Лидия – замечательный стилист.

При слове «стилист» Глеба передернуло. Юлия не заметила его реакции и продолжала:

– Я предложила бы и Марфе сделать себе такие же прекрасные лжетату, но они не соответствуют ее имиджу, да и боюсь, что ей подошло бы только изображение рыжей лисицы, потому что Марфа очень хитрая. Хотя ни хитрость, ни колдовство не помогают ей стать успешной бизнесвумен. Папа в прошлом году порадовал нас подарками: Марфе подарил модный бутик, а мне достался обычный пошлый магазин одежды, который если чем и славился, так только своими размерами и престижным местоположением, и по сути влачил жалкое существование. Я превратила его в модерновый салон молодежной моды, пользующийся офигенной популярностью в продвинутой столичной тусовке. У меня этот бизнес стал гораздо успешней и приносит куда больше дохода, чем Маршин бутик высокой моды, потому что она на этой высокой моде и зациклилась. От нее только и слышишь, что «Гуччи», «Труссарди» да «Дольче и Габбана». Но это все интересно для пожилых людей, а новому поколению нужны совсем другие модели одежды и аксессуары…

И Юлия пустилась в рассуждения о превосходстве новаторской молодежной моды над консервативной «высокой». Глеб слушал ее невнимательно, и не столько из-за того, что тема моды, как высокой так и низкой, женской и мужской, молодежной и для солидных людей, его мало интересовала, а потому, что обстановка вокруг их автомобильного кортежа волновала его гораздо больше. Услышав по радио сообщение, что впереди по их маршруту образовалась огромная пробка, водитель решил объехать ее окольным путем и свернул в ближайший переулок. Но таким умным был не только он, и машина оказалась в другой пробке, такой же длинной, только переулочной. Застряли они в «живописном» месте, напротив мусорных контейнеров, куда сваливали отходы производства из третьесортной харчевни. Но все в мире относительно, и истинная цена любого явления и учреждения выясняется только в процессе сравнения. Кому-то эта харчевня казалась грязной забегаловкой, а для многочисленного сословия московских бомжей не то что сама эта точка питания, а даже стоящие рядом с ней мусорные контейнеры были ценней и привлекательней, чем шикарный ресторан при пятизвездочной гостинице в элитном районе столицы. К тамошним контейнерам вольное племя бомжей и близко не подпускают, а в задрипанном переулке – пожалуйста, здесь им готов сразу и стол, и дом…

Колоритная компания этих равноправных и свободных граждан демократической России расположилась под рахитичным деревцем на краю помойки. Трое аборигенов столицы мужского пола неопределенного возраста заросли многодневной щетиной, запудренной толстым слоем грязи. Один был в лыжных ботинках, рваной черной кожаной куртке и легкомысленной курортной шапочке, другой – в красных сандалиях, летней сиреневой ветровке и зимней серой кроличьей шапке, а третий, самый предусмотрительный и дорожащий своим здоровьем, приобрел себе в помойном «супермаркете» зимние ботинки с вылезшим мехом, рваную бордовую лыжную шапочку и женскую демисезонную куртку грязно-красного цвета. По-видимому, двое последних разделили между собой наряд, выброшенный некой модницей прошлого века в один из близлежащих мусорных контейнеров. В компании присутствовала дама, одеяние которой представляло собой смешение всех стилей моды: высоких, низких, молодежных, пенсионерско-собесовских, строго-деловых и легкомысленно-спортивных. О цвете нарядов, как и о возрасте этой особы, уже не прекрасного, а скорее ужасного пола, сказать что-либо было затруднительно, так как слой грязи на ее лице и одежде был еще толще, чем на физиономиях ее товарищей по помойке. Но какие-то остаточные воспоминания об изначальном предназначении женщины – быть хранительницей домашнего очага – «прекрасно-ужасная» особа еще сохранила. Поэтому пополняла яствами из помойного контейнера общий пиршественный стол, то есть постеленную на земле грязную картонку. Ей помогал в поисках провианта самый юный и резвый член компании – уже не мальчик, но еще и не «муж». Юноша залез в контейнер и копался в его недрах, передавая хозяйственной даме самые «лакомые» куски из помойных закромов харчевни. Одетый с таким же эклектичным смешением стилей, он то и дело бросал жадные и встревоженные взгляды на три бутылки прекрасной паленой водки, служившие украшением картонной «скатерти-самобранки». Видно, боялся, как бы старшие товарищи не обделили его горячительной влагой. Такая тревога была оправдана во всех смыслах: ночи в мае еще холодные, и спать на картонках, накрывшись полиэтиленовой пленкой от накрапывающего дождя, без подогрева изнутри вряд ли будет комфортно. А компания явно собиралась обосноваться здесь надолго, по крайней мере до утра или до тех пор, пока охранник харчевни не прогонит незваных гостей прочь от вожделенных контейнеров. Не то чтобы ему было жалко тухлых объедков, но тут чуть не доглядишь – сопрут и сами контейнеры. Прецеденты случались неоднократно. Если так дальше пойдет, скоро к каждому помойному ведру придется приставлять отдельного сторожа… Вот так оно и получается: сотни тысяч трудоспособных граждан сторожат и охраняют, миллионы защищают, а уж тех, кого сторожат и от кого охраняют – вообще тьмы, тьмы и тьмы… А созидающие где? Их на всю страну осталось с гулькин нос. И смогут ли немногочисленные созидающие прокормить всю алчущую лишь потребления тьма-тьмущую ораву вместе с их охраняющей обслугой?

«Ведь даже бомжам тоже нужно кушать что-то еще, кроме протухших объедков, иначе они долго не протянут, – размышлял Панов, разглядывая колоритную группу обитателей помойки. – Впрочем, слабые и хилые от такой жизни давно бы протянули ноги. А у этих, видно, бычье здоровье. По крайней мере, было в недавнем прошлом. Что стоит властям построить хотя бы бараки с деревянными нарами, чтобы бездомные спали на сухих досках, а не на мокрой земле… Нет, пожалуй, одним бараком и нарами не обойдешься: вон как они ожесточенно чешутся. Значит, нужна элементарная баня с шайками и водой. И больница не помешает. Какими бы здоровыми они изначально ни были, но уже спились, а за время бродяжничества еще и нахватали всяких инфекций. Но в первую очередь их нужно лечить от алкоголизма, причем за государственный счет. Своих-то средств у них не имеется. Почему бы государству не разориться на это? Ведь в других случаях оно очень даже щедрое…»

Глеб вспомнил задержанного ими «махрового» убийцу. На нем трупов было – не сосчитать. Суд был суров: изверга отправили на евростандарты аж на двадцать три с половиной года! И особо растрогал всех пункт приговора о принудительном лечении осужденного от алкоголизма. На бюджетные денежки, разумеется. Тут даже не знаешь, что и делать – смеяться или плеваться. А эти-то никого не убивали! Вылечить их, дать какое-никакое жилье, хоть в бараке, работу…

Пока Панов философствовал, бомжовая мадонна и юноша, сочтя что закусок заготовлено достаточно, присоединились к компании, и трапеза началась. Три бутылки паленого пойла уговорили еще до перехода от первого блюда ко второму. Не только предусмотрительный, но и запасливый бомж в теплых ботинках тут же вытащил из грязного пакета две литровые пластиковые бутылки. В них плескалось содержимое, в сравнении с которым паленая водка сошла бы за детскую микстуру для грудничков. Даже ко всему привычные сотрапезники владельца зимних ботинок засомневались. Стали принюхиваться и в изумлении качать головами. По-видимому, в бутылях плескалось нечто вроде смеси тормозной жидкости с морилкой для клопов. Но в конце концов извечный вопрос «пить, или не пить» был решен в единственно возможном в данных обстоятельствах утвердительном смысле.

«Итог нынешней либеральной альтернативы принуждению и лечению известен и неизбежен, – уверенно завершил свои философские рассуждения Панов. – Еще год-два такой вольной бомжовой жизни, и пожалуйте в безымянную могилку».

Прошли ли выпивохи предначертанный им судьбой и либеральной властью жизненный путь в ускоренном темпе, то есть не окочурились ли они сразу после употребления ядовитого коктейля, Глеб так и не узнал: пробка впереди начала рассасываться, и машина тронулась с места. Но не проехали они и километра, как попали в новый затор и застряли, как назло, опять напротив мусорных контейнеров. У этой точки питания тоже тусовались вольные странники, только четвероногие. Стаю бродячих собак возглавлял здоровенный, ростом чуть не с теленка, кобель, когда-то, в далеком щенячьем детстве, очевидно, белой масти, но теперь его шерсть приобрела серо-бурый оттенок от налипшей на нее грязи. Собачий вождь то ожесточенно чесал задней лапой за ухом, то яростно выщелкивал зубами блох у основания своего кудлатого хвоста, украшенного засохшими грязевыми сосульками. Другие собаки отличались от вожака только мастью и размерами, а по толщине грязевого слоя на шерсти и количеству блох, ее населяющих, ничем не уступали своему клыкастому лидеру. По приметному кобелю Глеб опознал в зубастых бродягах своих старых знакомых. Они обитали в подземном переходе у станции метро «Свиблово» и приходились ему в некотором роде земляками, так как общежитие, куда Панова поселили по протекции полковника Медведева, располагалось неподалеку. Уходя на работу утром или возвращаясь в общежитие вечером, Панов видел их мирно спящими по всем углам и закоулкам перехода в окружении недоеденных сарделек, сосисок, хот-догов, котлет и прочей вкуснятины, которой их щедро снабжали сердобольные москвички. Вожак всегда возлежал в самом удобном месте, у выхода из метро, и, обдуваемый теплым ветром отопительных установок, сибаритствовал в сосисочно-котлетном интерьере. Причем толстенную сарделину или сосиску могли подложить к самому его носу, но он их игнорировал. Поэтому посещение мусорки зажравшейся стаей было вызвано не желанием разнообразить сосисочно-хот-договое меню помоечным десертом, а наверняка куда более возвышенными побуждениями. Не утробы для, а духовного развития ради устремились они прямиком через дворы к мусорным контейнерам. Хоть собаки и братья наши меньшие, а театры, кино, художественные галереи и музеи их не слишком привлекают. Зато экскурсия на помойку для них то же самое, что для продвинутых граждан столицы посещение очередной выставки суперсовременного изобразительного искусства на московском бьеннале. Только интеллигентные москвичи и москвички, рассматривая заковыристые экспонаты выставки, часто плохо понимают, что это такое и с чем его едят. А их «меньшие родственники» не только испытывают такое же эстетическое наслаждение, улавливая запахи, источаемые помойными деликатесами, но и прекрасно разбираются, какой именно продукт так интересно пахнет в каждом из выброшенных в мусорку пакетов. В общем, сосиски и сардельки явно шли на пользу хвостатым экскурсантам: они находились в прекрасной физической форме (грязь и блохи не в счет), а в здоровом теле – здоровый нюх. В сравнении с благополучными канис хвостатус, принципиально не употребляющими паленые алкогольные напитки, а потому бодрыми и энергичными, оставшиеся для Панова в недавнем прошлом с предсказуемым летальным будущим хомо бывшие сапиенсы сильно проигрывали.

Предаваясь таким меланхолическим размышлениям, Глеб не забывал вежливо притворяться, что внимательно слушает рассуждения Юлии о преимуществах молодежной моды перед высокой. Искоса поглядывая на ее прекрасное лицо, одухотворенное очередной завиральной идеей, он душой отдыхал после вида ободранных, пропитанных паленой отравой бомжей, глядя на бодрых и трезвых, но грязных и блохастых братьев наших меньших.

«Сколько вредности при такой очаровательной внешности!» – с горечью думал Глеб, вспоминая, как изводила его Юлия своим ехидством.

Если бы другая девушка стала так над ним изгаляться только за то, что он согласился стать временным телохранителем Марши, Панов наверняка подумал бы, что вредина просто ревнует его к рыжекудрой красотке. Но уже познакомившись с Юлиным характером, а еще больше о нем наслушавшись, он был на девяносто девять процентов уверен, что никакой ревностью здесь и не пахнет. «Прекрасная язва» находит садистское удовольствие в мучительстве влюбившегося в нее с первого взгляда поклонника, а заодно не отказывает себе в удовольствии хоть по мелочи напакостить сводной сестре. Или мужефобство, а более того – людофобство всегда составляет обратную сторону собакофильства? Как бы осторожно проконсультироваться на этот счет с лечащими Юлию профессорами?

Но обдумать и разрешить свои сомнения Глеб не успел. Откуда-то из олимпийского небытия в его сознание проник настырный Эрот и вкрадчиво спросил:

– Как ты выразился? Девяносто девять процентов, что Юлия над тобой только издевается и нисколько не ревнует? А один процент несбыточных надежд? Он-то остается! Помнишь притчу о двух то ли лягушках, то ли мышах, свалившихся в кувшины с молоком? Слабый духом бедолага сложил лапки и камнем пошел ко дну, а оптимистически настроенный пленник кувшина стал трепыхаться и дотрепыхался до того, что сбил молоко в масло и не только спасся от гибели, но и пополнил свой рацион деликатесным продуктом! Так что выше голову и трепыхайся, трепыхайся! Если ты собьешь молоко в масло, то есть перетряхнешь в Юлиной голове мозги или что там у нее есть в благоприятную для тебя конфигурацию, быть тебе бой-френдом самой прекрасной в мире девушки, но с очень сложным характером.

И Глеб, вдохновленный призывом Эрота, воспрял духом и напружинил интеллектуальные мышцы. «Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок? Это еще бабка надвое сказала! А вот путь к сердцу Юлии лежит через ее собачий фанатизм – это уж точно! Прекрасная Юлия надо мной смеется? И Новиков тоже в насмешку назвал меня рыцарем собачьего образа? Смейтесь, смейтесь, милые создания! А я на полном серьезе стану в глазах Юлии собачьим рыцарем и, если надо, даже прицеплю себе хвост, начну им вилять и собью этим хвостом молоко в масло, то есть добьюсь, чтобы Юлия меня полюбила так же сильно, как она любит обожаемых ею Усю, Русю, кота Брута и покойную Клеопатру. К подножию пантеона злодейски убиенной хвостатой фаворитки я обязуюсь возлагать по венку за каждый Юлин поцелуй! И пусть назовут меня рыцарем не только собачьего, но и кошачьего образа, лишь бы Юлия оказалась в моих объятиях!»