Текст книги "Пернатый оберег"

Автор книги: Алексей Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Это для меня самого новость, – не смог скрыть своего удивления Глеб. – Если Додик действительно гей, тогда понятно, зачем он отправился за сто верст киселя хлебать: в криминальной среде голубые предпочтения не приветствуются. Но информатор, то есть Додикова знакомая, дала ему такую характеристику, что Табунова-младшего можно заподозрить во всех мыслимых и немыслимых пороках, кроме невинного любовного пристрастия к мужскому полу. Поэтому давай-ка продолжим наблюдение – я за Дональдом, а ты за его гей-приятелем.

Викентьев согласно кивнул и на прощанье протянул Глебу пакет:

– На, подкрепись! Это фирменное блюдо ресторана «У гуся». Уверяют, что такого больше ни в одном ресторане не подают: пирожки с начинкой из мидий и морской капусты. Питайся, а я развернусь и подъеду поближе к ресторану.

Поедая пирожки и дивясь их оригинальному вкусу, Глеб не забывал следить за Додиковым «БМВ». А вот и Табунов-младший – вышел из ресторана, но уезжать не спешит: все любезничает с очаровательным юношей. Милые друзья воркуют и никак не могут расстаться, живописуя собой умилительную иллюстрацию к адаптированной под нынешние реалии сказке «Аленький цветочек» – красавец и чудовище. Панову даже показалось, что Додикова рожа стала еще отвратительнее с тех пор, как Глеб рассмотрел ее на разнесенском рынке. И уродство Додиковой физиомордии еще больше оттеняло женственную красоту лица и фигуры его юного друга.

И тут вдруг перед мысленным взором Глеба материализовался проповедник толерантности Алессио делла Малахо́вка, он же Алексис фон Малахо́вка. Точнее, Алессио-Алексис спустился в пановское сознание на облаке прямо с мифологической олимпийской вершины. Очевидно, в прошлый раз он сумел оседлать брыкливую небесную субстанцию и въехал-таки на ее шее в олимпийский рай. Где и приобщился к сонму богов. Теперь укрощенному облаку ничего больше не оставалось, как только служить Алексису средством передвижения. Соскочив с небесного скакуна, Алексис покровительственно похлопал его по натруженной шее, а затем, умильно улыбаясь, указал Глебу на сладкую парочку и торжествующе провозгласил:

– Толерантность – завлекательней всех идей!

Панов поостерегся напрямую противоречить Алексису: как-никак тот теперь присоседился к божествам. Поэтому Глеб лишь осторожно заметил, что его опыт работы в Уголовном розыске не позволяет ему делать такого однозначного вывода. Но Алексис лишь пренебрежительно отмахнулся от докучливого маловера и вдохновенно провещал:

– Толерантность, ты царица умов людей!

– А если у кого ума нет и отродясь не было, с теми как? – опять усомнился Глеб.

– Как-как, да никак! – передразнил Глеба Алексис. – В законодательную ветвь власти их всех, чтобы не путались под ногами! И не возражай мне, а лучше послушай, какую я сочинил торжественную оду во славу Толерантности, – Алексис принял позу юного Пушкина, читающего на лицейском экзамене свое стихотворение старику Державину, и, воздев руку к небеси, торжественно объявил: – Ода на день восшествия Толерантности на престол Российской федерации и всего СНГ. Эпиграф: «Науки юношей питают!». А не дрянные пирожки с морской тухлятиной!

Глеб от неожиданности подавился мидией, едва откашлялся. Алексис постучал Панову кулаком по спине, чтобы застрявший кусок проскочил по назначению, и продолжал:

– Богоподобная царевна Киргиз-кайсацкая орды! Которой мудрость несравненная открыла верные следы Царевичу младому Хлору… э-э-э, то есть, виконту молодому Глебиусу д’Ал де Ла Панини, взойти на ту высоку гору, где роза без шипов растет…

Аллегория была более чем прозрачна! И толерантность Алексис приплел сюда как нельзя более кстати! Разве без наличия у Юлии толерантности к низкому полицейскому сословию, в рядах которого приходилось влачить свой незавидный жребий Панову, он мог надеяться взойти на ту высоку социальную гору, где росла, цвела и пахла обожаемая им дочка миллиардера Никандрова?! Только почему Алексис упирает на то, что роза не имеет вообще никаких шипов? Разумеется, Юлия – милый, чудесный, добрейшей души человечек. Глеб не верит ни единому слову из тех абсурдных обвинений, которые начальник никандровской службы безопасности обрушивает на безобидную девушку! Новиков просто зациклился на своих беспочвенных подозрениях, которым грош цена в дефолтный день! А паладин толерантности Алексис, подчеркивая бесшиповность розы, видимо, намекает непонятливым: долг каждого кавалера, платежом красный, уверять любимую девушку, что та прекрасна, мила и деликатна, как роза без шипов. И стоять на своем даже в тех случаях, когда красавица по своему характеру напоминает моток колючей проволоки. И если таких-то противотанковых ежей с надолбами можно и даже должно сравнивать с чудесным неколючим цветком, то с чем сравню я, как это в песне поется, Матильду мою, то есть Юлию, действительно прекрасную, чуткую, добрую, замечательную, очаровательную и восхитительную девушку?! Она красивей любой розы, с шипами или без шипов! Я с негодованием отметаю все бредовые инсинуации Новикова, этого горе-начальника службы безопасности, в Юлин адрес по поводу ее якобы участия в убийстве Никиты и похищении Дэна! Это чушь собачья, да простят меня Юлины зубастые иждивенцы! И как только представится удобный случай, я обязательно объяснюсь Юлии в любви! Спасибо Алексису за толерантную подсказку и надеюсь, что Ломоносов и Державин, в свою очередь, так же толерантно отнесутся к несколько вольному обращению Алессио с их интеллектуальной собственностью.

Размышляя на возвышенные темы, Глеб не забывал следить за Додиком, чья рожа стала еще отвратительнее с тех пор, как Глеб рассмотрел ее на разнесенском рынке. И Додиково уродство особенно оттеняло женственную красоту лица и фигуры его юного друга. И тут вдруг с тротуара рядом с машиной Панова раздался возглас, внезапно вырвавшийся из уст прохожего мужчины, который шел-шел по направлению к ресторану и вдруг застыл на месте, как соляной столб или как праведник, узревший поражаемые Господом развратные Содом и Гоморру.

– Это, как бы, что такое, в натуре?! – Взор остолбеневшего прохожего был направлен на тот же объект, который интересовал Панова, и нетрадиционное для крутого ревнителя понятий поведение Дональда поразило прохожего не хуже грома небесного.

Потрясенный увиденной им картиной прохожий не пошел далее, куда шел, то есть к ресторану, а отступил в сторону и спрятался за пановскую автомашину. Оттуда он продолжал наблюдать за сладкой парочкой и фотографировал их на мобильник, одновременно выражая негодование по поводу Додикова вероломного отступничества от понятий:

– И я с тобой чалился на одной шконке?! Баланду хлебали из одной миски, а ты, оказывается, педераст! И из меня тоже хотел петуха сделать? Так нет, не бывать этому! Разберусь с тобой по понятиям!

Закончив фотосъемку, но отнюдь не выплеснув до конца клокочущих в нем эмоций, Додиков одношконочник использовал мобильник по прямому назначению и зарычал в трубку:

– Корявый, это Бубняй, в натуре! Узнай как бы новость: Додик Табун – педрила! Нет, с катушек не съехал, за базар отвечаю! Чисто факты! Нет, в «Гуся», в эту педрильню, я больше ни ногой! Лады! Заметано!

Лицо бывшего Додикова сокамерника показалось Глебу знакомым. Уж не его ли он видел в машине, притиравшейся к пановскому авто, когда они с Юлией возвращались в Малинскую, сопроводив Марфу до ее московской квартиры?! Правда, тот не в меру и подозрительно любопытный субъект был с бородкой, а у этого питомца ФСИНа только модная трехдневная щетина на лице. Но бороду можно сбрить или, наоборот, приклеить… Тогда их с Пановым краткое противоезжание, вроде, не сопровождалось взаимными враждебными действиями, исключая то, что Глеб незаметно для Юлии достал пистолет и готовился расстрелять любознательного визави при малейшей попытке с его стороны направить оружие на Юлию. Что было в руках этого, тогда бородатого, Глеб видеть не мог, и хотел ли тот в действительности стрелять в Юлию, не знал. Отказался ли бородатый Бубняй от своего замысла, поняв, что Юлин охранник, то есть Глеб, расстреляет его раньше, или не смог рассмотреть субтильную Юлию за массивным Глебовым корпусом, или у него смертоубийственных намерений вовсе и не было, а все это только плоды пановского воспаленного воображения? Но буквально через считанные минуты произошло ДТП, в котором погиб охранник Юлии Артемов, а ведь он вел машину, в которой должна была ехать Юлия… Если сейчас Глеб и обознался, следовало выяснить, где можно будет найти этого Додикова корефана: вдруг такая необходимость возникнет.

Глеб послал Викентьеву эсэмэску, попросил его проследить за Додиком и его сладким знакомым или хотя бы за одним из них, на его, Викентьева, выбор, объяснив, что сам займется разработкой вновь объявившегося фигуранта. Тем временем любезный Дональд сел с милым спутником в свой «БМВ» и отбыл со стоянки, а за ним последовала и машина Викентьева. Бывший Додиков корефан Бубняй, в одночасье ставший его злейшим врагом, разразился вслед Додикову «БМВ» новым потоком ругани и угроз.

– Педрила ты, типа, позорный! Над всеми понятиями ты как бы надругался! Меня, честного вора, который чисто в авторитете, об себя замарал! Смою этот позор по понятиям!

«Вот что бывает, когда человек понятия не имеет о толерантности, да и само слово “понятия” понимает превратно», – подумал Глеб.

Но тут перед мысленным взором Глеба опять материализовался Алессио, возлежащий на белом облаке. Указывая на Бубняя, который уже покинул свое укрытие и пешочком шкандыбал к ближайшей автобусной остановке, полубожественный небожитель торжественно изрек:

– Его передвижение – через гордость и предубеждение – к толерантности!

Глеб пошел следом за продолжавшим высказывать вслух свое недовольство Бубняем, прислушивался к его бубнению, но кроме новых ругательств в адрес Дональда Табунова, ничего нового не услышал. Поэтому мысли капитана полиции невольно обратились к олимпийскому новоселу.

«Конечно, – думал Панов, – дуриком въехав на Олимп, Алексис завел знакомство с богами, но сам оставался в лучшем случае полубогом, таких в древнегреческой мифологии называли титанами. Алессио, безусловно, титан! Титан мысли! Но и титаны способны ошибаться. Пусть не во всех своих предположениях, но хотя бы в половине, это точно! Вот, например, он утверждает, что Бубняю мешают приобщиться к толерантности его гордость и предубеждение. Насчет предубеждения ничего не могу возразить, предубеждений Бубняю хватает! А вот гордиться-то ему как раз и нечем! Не едет он в «мерседесе», или «БМВ», как подобает конкретным и авторитетным пацанам, а топает пехом и станет давиться в общественном транспорте, словно какой-нибудь лох-фраер! Так что дал ты тут маху, Алексис-Алессио, титан либерал-толерантной мысли!

И тут с небес полилась барабанная дробь. Глеб поднял глаза к небеси и увидел, что Алексис уже не возлежал на облаке, а маршировал по нему, как по плацу, по-пионерски, с барабаном у пояса, только что в горн не трубил, зато пел и стучал в барабан, в такт своим сапогам ритмы марша чеканил:

Мораторий – раз, мораторий – два,

толерантность – защитница вам!

Вы придете, мадам, в либеральный стан,

Потому что карманник ты сам!

Глеб с досады чуть не стукнул сам себя кулаком по лбу: а ведь он совсем потерял оперативный нюх! Принять Бубняя, карманника, а карманники по праву считаются элитой воровского мира, за лоха-фраера – это с его стороны проявление оперативного непрофессионализма! В годы канувшего в небытие проклятого тоталитаризма (идеологическая война его праху!) таких бубняев после отсидки ближе сто первого километра к Москве не подпускали, и лишь теперь, во дни торжества демократии и прав человека, эти жестокие ограничения были сняты. Ныне в столице конкретных пацанов с судимостями – как комаров на затопленных торфяниках! Ездят они и на «мерседесах», и на «БМВ», и Бубняй от братков не отстает. Просто он сегодня вышел на дело и, образно говоря, надел рабочую спецодежду. А «мерседес» пускай пока постоит в гараже. Впрочем, не одному Глебу стоит заниматься самокритикой. И Бубняй тоже хорош! Ведь каждый карманник обязан быть прекрасным психологом, это для него даже важнее, чем артистическая ловкость рук! За такой высокий интеллект воры прочих специальностей карманников и уважают! А Бубняй чалился с Додиком на одной шконке, хлебал баланду из одной миски и не разглядел в Додике, извините, гея? И какой Бубняй после этого психолог, в смысле – карманник, да еще и в законе?! По понятиям он после этого кто? Тоже педе… то есть гей! Алексис понятия уважил, проявил к ним толерантность: назвал Бубняя «мадам» и обратился к нему на «вы». Алексис-Алессио, интеллигент в третьем поколении, никакой женщине, даже женщине в голубом смысле, не позволил бы себе «тыкать»! Да и почему бы ему понятия не уважать? По крайней мере, в понятиях не встречается такой откровенной махровой дури, как в иных законах. Взять хоть те же моратории! Согласно мораторию номер один, маньяка, укокошившего в Москве ни за что ни про что полсотни человек, нельзя было приговорить к смертной казни, потому что пастух-чеченец, сперший овцу из соседнего стада, не имел возможности предстать перед судом присяжных в своем регионе. А до соседнего региона, где суд присяжных функционировал, далеко ехать – аж полчаса на автобусе! По такому случаю московского маньяка будут содержать в заключении на полном пансионате по европейским стандартам лет тридцать, а то и все сорок. На денежки, изъятые из карманов родственников жертв этого изверга. А в соответствии с мораторием номер два, когда и прежней идиотской отговоркой уже нельзя стало оправдываться, придумали, что маньяка следует сорок лет лелеять, так как некогда «после литры выпитой» известно кем был якобы заключен международный договор на этот счет, который Дума не ратифицировала. Следовательно, это не договор, а бумажка, которую можно использовать по любому назначению, даже и гигиеническому. Видно, у депутатов-то оказалось ума либо совести или того и другого вместе побольше, чем у некоторых… И таких удивительных опусов в законах – как блох на бродячей собаке. Познакомишься с такими прецедентами, невольно запросишься под юрисдикцию понятий! Но Алексис не зря проповедовал толерантность, он уважил также и закон, понятий категорически не признающий! А для закона Бубняй как был гражданином мужского пола, так гражданином мужского пола и остался, с кем бы он там ни чалился и ни хлебал баланду из одной миски. Вот почему в другом случае Алексис обращается к Бубняю на «ты» и как к мужчине.

Размышляя о парадоксах толерантности, Глеб шел следом за все еще продолжавшим бубнить себе под нос ругательства Бубняем, наверняка получившим такое погоняло за привычку бубнить по любому поводу. А вот и автобусная остановка – по случаю часа пик народу невпроворот. Бубняй наметанным взглядом психолога сразу определил себе самую подходящую клиентку – полнотелую даму младопостбальзаковского возраста в слегка приподнятом настроении после небольшого корпоратива, устроенного с товарками-продавщицами где-нибудь в подсобке по случаю получения зарплаты. Все честно заработанные ею пятнадцать тысяч рубчиков лежали в сумке, которую легкомысленная дама небрежно повесила на сгиб руки. А тут как раз подошел автобус. Вот спасибо: недолго вас ждали, всего минут сорок! Соответственно, народ пошел на посадку, как на приступ. Бубняй ввинтился в толпу жаждущих уехать и через несколько секунд выскочил обратно на свет божий с дамским портмоне в руках. В Панове тут же сработал инстинкт опера: задержать и обезвредить ворюгу! Хотя бы на несколько часов, пока адвокат не восстановит попранные права нечеловека в лице Бубняя и не освободит невинно схваченного из узилища. Но Бубняй опередил ринувшегося к нему оперативника. Очистив портмоне от содержимого и положив пятнадцать честно заработанных тысяч рубчиков себе в карман, он бросил опустевший кошелек в мусорную урну – и сразу стал неуязвим для закона. Теперь не только съевший собаку на отмазке воров-карманников адвокат, но даже любой другой назначенный защитник легко убедит суд, что у следователя нет весомых доказательств совершения противоправного деяния его подзащитным – законопослушным гражданином Бубняем (официальное погоняло по паспорту такое-то). Панову ничего больше не оставалось, как сделать вид, что он всего лишь поспешил к отъезжавшему автобусу, да, к сожалению, не успел добежать.

Да ладно, успокаивал он свое уязвленное самолюбие профессионала-сыщика, в конце концов, пойманную и посаженную в садок щуку для того и выпускают обратно в реку, чтобы караси и карасихи не дремали. У обворованной Бубняем женщины типично виктимное поведение, то есть такое поведение, когда пострадавшая сама виновата в своих злоключениях. Невиктимная женщина, получив зарплату, что делает? Правильно – кладет деньги в кошелек, а кошелек прячет не в сумку, а за пазуху, и не несет сумку с кошельком всем напоказ, да еще предварительно слегка поддав на корпоративе. Руководство МВД уже не раз твердило свету, а также городам и весям и всем жителям, их населяющим, что всем следует проявлять бдительность: на улицах опасаться встречных и поперечных, в транспорте подозрительно глядеть окрест себя, предварительно запрятав ценные вещи поглубже и подальше, а выйдя из транспорта, самим прятаться за железными дверями и решетками. «А кто не спрятался, я не виноват!» – как бы предупреждает главный министр.

Бубняй не реагировал ни на какие обращения и предупреждения, поэтому не обратил внимания на бежавшего в числе других припоздавших пассажиров Глеба, а преспокойно продолжил свою пешую прогулку и пришел к ресторану «Русалочка», где и встретился со своим корешем Корявым, внешность которого вполне соответствовала его погонялу. Оба корефана зашли в ресторан, Глеб последовал за ними и занял столик поблизости от вальяжно расположившихся на почетном месте братанов. Глеб огляделся. Посетители ресторана мужского пола явно придерживались традиционной сексуальной ориентации. А если и нет, то внешне этого никак не показывали. Но для привередливых корефанов и этого оказалось недостаточно. Они с возмущением и презрением высказали подошедшему официанту претензию, что в «Русалочке», как видно, собираются одни фраеры, а из порядочных людей, то есть конкретных пацанов, только одни они и есть. Официант в ответ на высказанное ему «фи» вежливо, но твердо возразил, что их ресторан посещает солидная публика: состоятельные предприниматели, видные чиновники, известные артисты, знаменитые представители шоу-бизнеса. Разумеется, авторитетные бизнесмены и даже могущественные авторитеты тоже осчастливливают «Русалочку» своим присутствием. Вот и сейчас в соседнем банкетном зале отмечает свой двадцатилетний юбилей славяно-этническая ОПГ, и председательствующий на застолье, один из самых уважаемых московских воров в законе Гоги Ткварчельский, как раз зачитывает пространную поздравительную эсэмэску юбилярам из Бутырки от «самого» Имярека. Звание и погоняло поздравителя официант произнес почтительным шепотом, так что Глеб, несмотря на то что сидел неподалеку, их не расслышал. Слова официанта произвели должное впечатление: взыскательные клиенты разом прикусили языки и больше никаких предьяв ресторану не кидали.

Глава 7

Официант подошел к столику Глеба и в числе других кушаний предложил ему отведать эксклюзивное блюдо их ресторана – кнедлики с начинкой из полезнейшего хитинового мусса с медузовым соусом.

– Такой деликатес подается только у нас! – гордо объявил он Глебу. – Это гастрономическое ноу-хау ресторана «Русалочка»!

Глеб согласился попробовать гастрономическую новинку, но заметил, что теперь, как видно, пошла мода на экзотические морепродукты, потому что и в ресторане «У гуся» подают нечто подобное. Официант покраснел, запыхтел и заявил, что в паршивом ресторанишке «У гуся» только тем и занимаются, что уворовывают чужие гастрономические изобретения, потом портят их отсебятиной и выдают за собственные ноу-хау. Глеб понял, что эти два близлежащих ресторана конкурируют между собой в борьбе за состоятельных клиентов и он зря затронул больную для рестораторов тему. Официант принес обещанный деликатес, но Панов не столько смаковал эксклюзивное блюдо, сколько прислушивался, о чем идет разговор за соседним столом. Бубняй и Корявый уже употребили по первому стакану сорокаградусной, который впорхнул в их глотки голубком, потом по второму, залетевшему в желудки ласточкой, и по третьему, взбучившему их утробы соколом, поэтому вели разговор на три тона выше принятого даже в раскованном ресторанном обществе. Но с конкретными пацанами никто связываться не хотел, Глеб тем более не имел к ним никаких претензий, а наоборот – радовался, что ему все хорошо слышно. Бубняй обрушивался с яростной бранью на осквернившего понятия Додика. Корявый, отбросив всякую толерантность, тоже почем зря честил геев, но в отношении Дональда высказывал некоторые сомнения. Дескать, все знали и уважали Табуна как прирожденного вора и мастера по делу ограбления. Он еще по малолетке замочил неуважившего понятия сверстника, не говоря уж о его последующих еще более славных подвигах подобного и иного рода. Поэтому обвинениям Бубняя следует как бы доверять, но их нужно, в натуре, и проверять. Увы, другана Додика – Серого ни Бубняй, ни Корявый не упомянули ни словом. А именно с этим таинственным возможным похитителем Дениса Никандрова были связаны самые лучезарные надежды Панова. Если Глебу удастся через Серого выйти на убежище, где держат похищенного пасынка Никандрова, и освободить его, благодарность безутешного отчима будет знать границ отдельной комнаты в малонаселенной коммуналке, стоимость которой и составит призовую сумму освободителю. И Глеб из надоевшей полицейской общаги переедет в собственные апартаменты.

Кроме возможности выйти на Серого, продолжая следить за Бубняем, Корявым и, главное, за Додиком, оставался и запасной вариант. Известный способ выслеживания преступников посредством «шерше ля фам» частенько приносит хорошие результаты. Глеб не зря любезничал с Дуниной подругой Анютой-Титикакой. Если та встретится, как обещала, с экс-возлюбленной Серого, можно и через нее установить место проживания предполагаемого похитителя Дэна.

От размышлений и подслушивания Глеба отвлек официант. Услужливый молодой человек вежливо осведомился, понравилось ли гостю фирменное кушанье, а затем, несколько замявшись, извинился и объяснил, что произошла досадная накладка: столик, занятый Глебом, вообще-то – любимое и привычное место постоянной и весьма уважаемой клиентки ресторана, но эта леди не хотела бы доставлять неудобство господину, занявшему ее, ставшее уже законным место, и готова разрешить джентльмену разделить здесь с ней ее одиночество. Глеб уже хотел было послать официанта куда подальше: ничего себе элитный ресторанный сервис – не успел поесть, а тебе уже подсаживают проститутку! Но опытный ресторанный служака предвосхитил его реакцию, пояснив, что речь идет совсем не о том, о чем подумал уважаемый гость, а прямо-таки перпендикулярно напротив и наоборот. Пригнувшись к уху Глеба, он почти прошептал, что пожелавшая сесть за его, то есть за свой столик дама – вовсе не проститутка, а богатая бизнесвумен, и в подтверждение своих слов потихоньку подсунул Глебу окаймленную затейливым золотым узором визитку. Увидев, что на ней написано, Глеб не мог не воскликнуть, правда, мысленно:

– Мир действительно тесен!

На визитке золотом же значилось: «Марша А. Никандрова и Аделина Д. Жолина. ЗАО «Мир красоты». Сеть бутиков высокой моды. Телефон и адрес в Интернете».

– Это сама Аделина Давыдовна, генеральный директор и совладелица ЗАО «Мир красоты», – доверительным шепотом продолжал официант просвещать Глеба. – Вам невероятно повезло. О таком знакомстве любой мужчина может только мечтать.

Но Глеб уже и сам вспомнил, как Юлия ему рассказывала, что Никандров подарил дочкам по магазину и Марфа превратила свой в бутик высокой моды. Как видно, Юлина старшая сестра свое состояние преумножила и вместе со своей компаньоншей Аделиной Жолиной создала целую сеть магазинов. Ничего не скажешь, дочки миллиардера Никандрова по бизнес-хватке удались в папочку! Разумеется, проявить хоть малейшее неуважение к компаньонше Марфы Глеб не мог и подумать и встретил важную даму с подобающими ее статусу почтением и вежливостью.

Аделина Д. Жолина оказалась импозантной женщиной, не то что красивой, но очень ухоженной и потому привлекательной. На вид ей было лет тридцать, но зная о достижениях зарубежной, да и отечественной тоже, косметологии и трансплантологии, Глеб предположил, что она несколько постарше. Элегантное платье цвета фуксии в сочетании с золотом и изумрудами браслетов, золотом и брильянтами серег, колец и кулона подчеркивало ее высокое положение в обществе. Тем не менее дама держалась просто и даже несколько раскованно. Поговорили о последней театральной премьере, на которой Глеб не побывал, поэтому выражал свое отношение к театральному шедевру преимущественно с помощью междометий: «А!», «О!», «Увы!» и «Ах!». Потом Аделина рассказала о показе высокой моды, где присутствовал, кажется, весь московский бомонд. Тут Панов не мог поддерживать разговор даже междометиями. Дальше А. Д. Жолина тонко намекнула, что в денежных средствах недостатка не испытывает, о чем Глеб и так уже догадался. Зато бедная женщина остро нуждается в понимании ее тонкой и мятущейся души со стороны воистину непрекрасной, особенно в морально-нравственном отношении, половины человечества в лице окружающих ее претендентов на ее внимание. Но если ей встретится тонкий, чуткий и надежный мужчина, способный соответствовать высоким нравственным критериям, на него, образно говоря, прольется золотой дождь в буквальном смысле этого слова. Глеб к представительницам древнейшей профессии относился отрицательно, их услугами никогда не пользовался, полагая, что секс за наличные лишает эту процедуру романтики. Тем более он не имел желания вступать в ряды мужского легиона этой армии секс-труда. Но отвечать грубостью на прозрачный намек Аделины ему не хотелось: получится вроде как нагрубил Марфе. К тому же жаждущую высокой и чистой любви даму он слушал одним ухом, а другим прислушивался, что говорят за соседним столиком.

Там Корявый все отговаривал отмороженного Бубняя от немедленной расправы над Додиком. Но Алексису рано было бы радоваться появлению еще одного борца против дискриминации секс-меньшинств. Не толерантности ради, a собственной и Бубняевой безопасности для, Корявый втолковывал корешу, какие печальные последствия может иметь для них осуществление его смертоубийственного плана.

– Додик тебе не лох – владелец квартиры, который был-был, а потом пропал, через полгода его нашли в канализационном колодце, и никому не интересно кому продали его квартиру! А Дональд Табунов всегда был и теперь всем известен, как чисто вор и в натуре бандит! Вспомни задушевные слова из прекрасной песни: «Здесь убили налетчика, за него отомстят!». Или ты думаешь, что Додиков папа, Табунов-старший, он же криминальный авторитет по кликухе ДДТ, после убийства сына побежит с заявлением в полицию и будет слушать, как полицейские ему впаривают, что его сынуля сам себя застрелил по неосторожности? Ну нет, я не хочу играть в жмурики! Можно расправиться с осквернителем понятий другим, безопасным для нас, но зато очень опасным для Додика способом! Завтра по УДО выходит из Бутырки самый авторитетный авторитет Имярек. Давай попросим его собрать на толковище самых уважаемых авторитетов и вызвать туда на суд беспощадный Додика. Там, на толковище, мы и предъявим ему свои обвинения. Уверен, что справедливый приговор над опозорившим отцовские седины сыном вызовется исполнить Додиков батюшка, славный разнесенский авторитет ДДТ. Наподобие того литературного героя, о котором мы узнали из лекций молодого доцента филфака МГУ Толи Ранникова во время нашей последней отсидки, разгневанный ДДТ воскликнет: «Ну что, сынок, помогли тебе твои пидо… геи?! Я тебя породил, я тебя и убью!» А мы с тобой останемся в авторитете, как в шоколаде! Только нужно еще последить за Додиком, еще раз проверить твои подозрения, чтобы в случае ошибки нам не пришлось отвечать за базар!

Панов знал, что толковища небезызвестных авторитетов и авторитетных бизнесменов устраиваются обычно в загородном ресторане «У карьера», который стал базаром знаменит. Славяно-этнические и этническо-славянские ОПГ устраивали между собой разборки. Грохот их пальбы у МВД до сих пор в ушах звенит! Тем не менее «Карьер» остался любимым местом препровождения времени позолоченной молодежи. И таксисты частенько слышали: «Ну-ка, шеф, гони к «Карьеру»! Пешеходов не жалей!» Глеб для себя решил, что обязательно понаблюдает за толковищем: возможно, там появится похититель Дэна – неуловимый Серый.

Все это время Аделина продолжала дундеть в другое Глебово ухо. Она жаловалась, что прежний ее телохранитель был слишком груб, нынешний – на редкость глуп (этот последний, кстати, сейчас бдительно нес службу по охране вверенного его попечению тела, сидя по соседству, у стойки бара). Если Глеб займет его место, не у бара, конечно, а у тела нанимательницы, и превзойдет обоих предшественников во все же имевшихся и имеющихся у них достоинствах, в то же время избежав указанных недостатков, то на нового телохранителя прольется обещанный золотой дождь. Глеб поблагодарил щедрую даму за лестное предложение, но объяснил, что вынужден отказаться, так как уже работает в одной организации.

– И какая у вас зарплата, извините за бестактный вопрос? – поинтересовалась вежливая бизнесвумен.

Глеб ответил честно, только указал зарплату за тот месяц, когда он воевал в горячей точке и к обычному окладу прибавлялись «боевые».

Аделина расхохоталась:

– Я уже догадалась, в какой организации вы служите! Мой садовник получает в три раза больше!

Глеб обиделся, но постарался не показать вида и вежливо распрощался с любезной дамой: мол, и за такую зарплату приходится работать, так что, как ни жаль прерывать интересный разговор, вынужден вас покинуть. Глеб вышел из ресторана, вернулся к своей машине и снова подъехал к «Русалочке». Заглянув в зал, он убедился, что объекты его наблюдения находятся там же, где он их оставил, и решил подождать братков в машине. Ждать пришлось долго, но зато Додиковы одношконочники вывалились из ресторана в таком состоянии, что никакой слежки за собой не могли бы обнаружить, даже ходи за ними Глеб, утыкаясь поочередно носом в их затылки. Поднабравшихся корефанов охранники ресторана погрузили в такси, а Глеб поехал следом. Спустя пару часов он уже установил место жительства и того и другого.