Текст книги "Пернатый оберег"

Автор книги: Алексей Яковлев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Почему долго не увидимся? – встревоженно спросил Марат у спины уходившего майора.

На его вопрос ответил Панов:

– Потому что светит тебе, парень, как минимум лет семь, если мы не договоримся.

– Договоримся, договоримся, – поспешно уверил его Марат, – спрашивайте, я все скажу.

– Попытаюсь тебе поверить, – Панов пронзил сжавшегося на стуле Марата грозным взглядом. – Кому в Малинской ты продавал наркотики?

– Знакомым пацанам. Мы на дискотеке в Разнесенске познакомились. Они спросили: «Можешь дурь достать? Мы заплатим». Вот им и продавал.

– А вот этому пацану ты дурь не продавал? – Панов показал Марату фото Дэна.

Марат замялся, но потом ответил отрицательно. Панов опять пронзил подследственного взглядом, на этот раз не только грозным, но и уничтожающим, спрятал фото и сделал вид, что собирается закончить бесполезный разговор: мол, изображенный на фото парень – наркоман, живет в Малинской, значит, покупал наркотики у тебя. Мы договаривались, что ты не только отвечаешь на все вопросы, но и говоришь правду. А если врешь, зачем и спрашивать? Продолжим разговор в Бутырке!

– Нет, нет, я правда ему не продавал, – окончательно перепугался Марат. – Я его в Малинской и не видел никогда. Может, для него покупал дозу кто-нибудь другой. Или он мог покупать партию побольше в Разнесенске, если не хотел мелочиться из-за одной-двух доз. Были бы деньги, могут обеспечить хоть на целый месяц. Дайте мне еще посмотреть фотографию, – Марат внимательно рассмотрел фото Дэна и уверенно заявил: – Ну точно! Я видел его в Разнесенске, он там как раз дурь брал. Конечно, зачем ему покупать у меня, если он с самим Додиком тусуется запросто. Да что Додик! С этим пацаном общаются крутые парни из Москвы!

– Значит, этот пацан покупал наркотики у Додика?

– У кого он покупал дурь, я не знаю. Не видел. А что он с Додиком и с еще одним деловым, но не нашим, разговаривал, видел собственными глазами. Потом они вместе все и уехали по Московскому шоссе, может, в Малинское, а может, и в Москву.

– И как давно ты этот отъезд наблюдал? – недоверчиво спросил Панов.

Марат задумался, потом не очень уверенно предположил, что это случилось чуть больше месяца назад или около того. Тут пришел черед задумываться Панову. Если Марат говорил правду, выходило, что он видел в Разнесенске уже похищенного Дэна! Ведь со дня похищения прошло больше двух месяцев! Впрочем, адекватность работы прогероиненных мозгов Марата вызывала большие сомнения. Если Дэн посетил Разнесенск до своего похищения, деловой мог быть его охранником, а о чем Дэн разговаривал с Додиком, ежу понятно. Панов стал дотошно расспрашивать Марата, пытаясь более достоверно определить, когда же все-таки произошла достопамятная встреча. Марат объяснил, что для себя проверяет точность той или иной датировки по более памятным для него датам, можно сказать, красным дням его личного календаря. Когда судьба подарила ему эти краснокалендарные дни, он помнит очень четко. Первый памятный день случился три месяца назад, и это было задолго до интересующей Панова встречи. А второй счастливый день запечатлелся в его сердце три недели назад. И он уверенно может сказать, что это было уже после того, как он видел пацана с фотографии, беседующим с Додиком и деловым, возможно, москвичом.

Поскольку все мысли, чаяния, надежды и стремления наркомана обычно связаны исключительно с наркотиками, Панов предположил, что первый памятный красный день календаря Марата совпал с началом его торговли наркотиками в Малинской, три недели назад – с удачной продажей более крупной партии «дури», что позволило дилеру затариться наркотой для собственного потребления. Такая радость действительно должна была запомниться как праздник души и сердца! Но когда до правоохранителей дошло, что Марат начал работать по-крупному, соблюдать политес в отношении его мамы стало слишком опасно, и юного наркодилера задержали. Таким образом, Марат твердо убежден, что видел Дэна не раньше трех месяцев назад и не позже, чем три недели назад. Если отбросить обоснованное подозрение, что он просто выдумал встречу Дэна с Табуновым, чтобы не ехать в Бутырку, выходило, что Дэн мог быть еще жив, а к его похищению причастен Додик. С помощью Марата Панову удалось еще составить приблизительный словесный портрет «крутого» собеседника Дэна Никандрова и Дональда Табунова, известного под именем Додик. Приблизительный потому, что Марат не осмеливался приблизиться к столь могущественному и авторитетному лицу, как Додик, без его высокого на то соизволения, а раз «крутой» держался с Додиком вольно, получалось, что и он в авторитете. Вот Марат и смотрел на двух авторитетов из почтительного далёка и потому смог описать приезжего авторитета лишь в общих чертах: высокий, нормального телосложения, скорее шатен, чем брюнет, со славянским типом лица. На вид лет под тридцать. Отчасти этот словесный портрет совпадал с тем, как описывала Додикова дружка Серого Анюта Рассадина-Титикака. Возможно, это был он. Но следовало бы проверить на сходство с составленным портретом и охранников, сопровождавших Дэна до похищения. Ну а самого Додика Панов хорошо рассмотрел на рынке.

Панов не стал спрашивать Марата, кто снабжал его наркотиками. И так понятно, что Додик. Но что толку, если начинающий наркодилер в этом признается? После первой же беседы с адвокатом он возьмет свое признание обратно, да еще заявит, что оно было сделано под давлением. И упрекать его за это не приходится. Ведь адвокат ему объяснит, что за решетку он так и так попадет, но если выдаст Додика, живым оттуда уже не выйдет. И если будет стоять, как скала, уверяя, что получал наркотики от неизвестного, освободится по УДО, да и на зоне будет жить комфортно. Так что, пожелав Марату поскорее вылечиться от своего пагубного пристрастия к наркотикам и пригрозив, что если он не станет лечиться, то в следующий раз уж точно загремит в тюрьму, Глеб посчитал свою миссию в Разнесенске выполненной и решил поскорее вернуться в Малинскую, куда его влекло не только служебное рвение. Сердце его сжималось от радостного предчувствия: я скоро, я скоро увижу ее…

Панов уже подъезжал к повороту на московское шоссе, когда его машину нагло подрезал черный «БМВ», за рулем которого он разглядел отвратную рожу Додика. «БМВ» пер вперед, не обращая никакого внимания ни на правила, ни на знаки, ни на любые прочие причиндалы ПДД. Глеб просто не мог не последовать за отчаянным автомобилистом. Если Додик причастен к похищению Дэна Никандрова, то он мог ехать на встречу со своим сообщником. И счастливый случай давал Панову возможность этого фигуранта вычислить. Но по мере того как машины приближались к повороту на Малинскую, в душе Глеба разрасталась извечная распря служебного долга с сердечным влечением. Служебный долг заставлял следовать за Додиком, куда бы он ни ехал, и выявлять его связи. А сердце давало команду рукам поворачивать на Малинскую, где, как солнышко ясное, освещала своей красотой никандровское поместье и собачий приют любезная его сердцу Юлия.

И как уже не раз бывало, душевный раздрай породил перед мысленным взором Глеба фата-морганические образы. Сначала сладкий-пресладкий голос стал напевать трогающие за душу песни на незнакомом языке – то ли на древнегреческом, то ли на староитальянском. Потом, как бы за кадром, другой, на этот раз знакомый Глебу по телепередачам нахальный женский голос представил певца:

– Золотой голос Олимпа!

И появился сам исполнитель… Ну конечно! Кто же это мог быть еще?! Бог возвышенной, но свободной любви Амур собственной персоной! В белоснежном хитоне, с лавровым венком на голове, за спиной лук и колчан со стрелами, в руках арфа… Раскланявшись с почтенной публикой в лице Глеба, Амур еще слаще затенорил знаменитую «Вернись в Сорренто». Но слова итальянского шлягера претерпели некоторые изменения: на место Сорренто была поставлена Малинская. Прижимая арфу к груди, Амур посредством вокального искусства проникновенно внушал восхищенному слушателю, то есть Панову:

– Сверни в Малинскую, там ждут тебя…

– Очень хочется свернуть, – честно признался Глеб поп-Олимп-звезде, – но не могу, служебный долг не позволяет!

– Это кому ты тут еще должен? – раздался приблатненный хрипловатый голос, и на олимпийскую сцену, оттеснив Амура, вылез Эрот. Он держал в руках гитару и тоже был в хитоне, но его хитон не отличался такой белоснежностью, как у потесненного божества. К тому же его не шибко чистый хитон еще украшала нашлепка на груди, изображавшая тыльную часть мужского тела на фоне знака «проезд воспрещен» и надписью: «Без секс-альтернатив!». Мрачно уставившись на Глеба, Эрот ударил по гитарным струнам и прорычал, явно подражая известному эпатажному актеру:

– Он с разгона обнимает раскрасавицу-княжну, и в постель ее бросает, не дурак же, чтоб в волну?! – закончив песнопение, Эрот прокашлялся и снова пронзил Глеба суровым взглядом: – Так кому ты должен? Уж не тем ли начальникам, которые попрятали свои неправедные накопления по оффшорам, а деток – по заграничным Оксфордам?

– Я не начальству присягал, – огрызнулся Глеб. – Я присягал российскому народу!

– Наро-o-оду?! – насмешливо передразнил его Эрот. – Это тому самому, что с бутылем в руках лупится в телевизор на футбол, за тем же бутылем готов бежать хоть на край света, а на выборы его и калачом не заманишь? Знаешь, как у нас в Древней Греции называли тех, кто не ходил на выборный форум? Их называли идиотами!

– Во-первых, – обиделся за соотечественников Глеб, – люди увлекаются спортивными игрищами с вашей подачи. Не вы ли выдумали олимпиады, которые у нас теперь вот где сидят, – он постучал рукой себе по шее, – и вот чем оборачиваются, – он мысленно вывернул пустые карманы. – Во-вторых, телевизоры для того и предназначены, чтобы в них пялиться и лупиться. А уж о ваших олимпийских корпоративах мы вот как наслышаны! Уж не ведаю, из бутылей вы там пьете или прямо из бочек, но, как говорится, чья бы корова мычала! И на выборы граждане не ходят по разным причинам. Я, например, знаю одного весьма активного товарища, у которого по политическим причинам то шишка на голове, то глаз подбит. А на выборы он, может, и не ходит. И наконец, в-третьих. Не передергивайте, ваша божественность! Ведь в Древней Греции слово «идиот» имело совсем другое значение, чем в наши дни. Тогда идиотами называли не разного рода придурков, как теперь у нас, а людей, всецело поглощенных заботами о благополучии собственной семьи. Потому у них просто не хватало времени для заботы об общественном благе. А с мозгами у тогдашних идиотов как раз был полный порядок. И даже более того! Привожу исторический пример. Когда спартанский царь Леонид объявил всеобщую мобилизацию военнообязанных граждан в связи с нашествием персов, на форум под его знамена пришло триста спартанцев. А некий другой гражданин Спарты, назовем его Ионид, еще раньше не шибко предусмотрительного Леонида (был бы Леонид предусмотрительней, заблаговременно собрал бы не триста, а тридцать тысяч спартанцев) узнал о предстоящем нашествии персов, втихую отправил все свои таланты за бугор (тогдашний талант равен нынешнему миллиону долларов), и подготовил все оставшееся добро к срочной эвакуации. И когда триста спартанцев во главе с Леонидом совершали марш-бросок к месту будущей всемирно известной битвы, Ионид во главе нагруженных его семейным барахлом ослов двигался в противоположном направлении.

– Об ослах ты правильно упоминаешь! – не утерпел, чтобы не подколоть оппонента, Эрот.

– Так кто здесь идиот в современном понимании этого слова, которое ты, Эрот, хочешь нам навязать? – не поддался на подкинутую хитрым богом отвлекающую от главной темы подковырку Глеб. – Тот, кто подает команду изготавливать пожаротушительные устройства, когда горящая крыша уже падает ему на голову, а сам с тремястами героями, не имея, естественно, этих устройств, бросается тушить пожар голыми руками, геройски при этом погибая? У кого повернется язык назвать погибшего героя идиотом?! Да такого святотатца народ просто разорвет в клочки, а клочки разметает по закоулочкам! Да и Ионида, который в опасное для Спарты время слинял с семьей и всем добром в безопасные Афины, а после триумфальной гибели Леонида и его трехсот сподвижников и отступления устрашенных их мужеством персов благополучно вернулся в Спарту, был там принят с почетом и потом постоянно выступал на форуме (телевидения тогда не было) с гуманистическо-патриотическими заявлениями, тоже дураком не назовешь! Поэтому употребление слова «идиот» в нынешнем его понимании ни к кому здесь не применимо, а в вашем древнегреческом смысле, означающем примерного семьянина, звучит комплиментом.

Глеб не успел закончить свою отповедь Эроту, как того на авансцене Олимпа сменил новый исполнитель жанровых олимпийских песен, выглядевший гораздо представительней и солидней двух предыдущих. Это был третий и последний участник божественного трио – бог семьи и законного брака Гименей. Степенный бог обрядился в хитон экономного серого цвета, чтобы не так часто его приходилось стирать, а из музыкальных инструментов предпочел взять гусли.

– О, благонамеренный молодой человек с похвальными матримониальными намерениями, – обратился Гименей к Глебу. – Перед свиданием с законной невестой, или, выражаясь современнее, невестой в законе, усвой мое очередное поучение, на этот раз в вокальной форме, – и заиграл на гуслях и запел, да так трогательно: «Всего важней кошель семейный, другое с прочим – трын-трава! Спешите в загс, чтоб счастье в браке построить после с помощью бабла…»

– Такой положительный бог, хранитель семейных ценностей, а употребляете сленговую лексику, – осудил Панов Гименея. – «С помощью бабла» – так говорят только новые русские, от которых не только Россию, а уже весь мир тошнит!

– Неужели я так вульгарно выразился? – испугался Гименей. – Это я просто оговорился, то есть опелся. Вот у меня даже записано, – бог семьи и брака стал суетливо копаться в каких-то бумажках, – вот, не «с помощью бабла», а «люби меня, как я тебя»!

– Это совсем другое дело, такой вариант я приветствую!

– А знаете, кто виноват в моей опевке? – Гименей обличающе указал на теснившихся в углу олимпийской сцены Амура и Эрота. – Это все они, разрушители нравственных устоев общества! Если даже я, известный защитник морали, не устоял, представляете, как разрушительно они влияют на неопытную молодежь! Цензуры на них нет!

– Амура вы приложили зря, – заступился Глеб за легкокрылого бога. – Моральных устоев он не укрепляет, это правда, но зато их и не разрушает. Он просто порхает между этими устоями, как птичка. Даже в песне поется: «У любви, как у пташки, крылья, попробуй ее поймать».

– Вот именно, попробуй… Потому что он попорхал – и на Олимп спрятался. А у самого гражданских жен по белу свету, как… Сказал бы сколько, да боюсь, кое-кто опять станет обвинять меня в использовании сленговой лексики!

– Ну и что? – стоял на своем Глеб, – по сравнению с «любовницей» и даже «сожительницей» «гражданская жена» – это звучат гордо!

– Дерзаешь спорить с олимпийским небожителем, а сам в отсутствие склероза забываешь об элементарном, а вместе с тем краеугольном и основополагающем законе бытия, утверждающем диалектическую неизбежность перехода идеального в материальное и обратно, – ехидно усмехнулся Гименей.

– Этот умник собирается красавицу-княжну привести в свою полицейскую общагу! Очень ей там понравится! – добавил ехидства Эрот, уязвленный тем, что Глеб не заступился за него перед Гименеем, как за Амура.

– Там нет даже перины пуховой и одеяла атласного! На что станешь укладывать прекрасную баронессу? На расплющенный, как блин, ватный матрас? – с таким видом, что, мол, Глеб мне друг, но истина дороже, врезал Панову промеж глаз правдой-маткой Амур.

«Вот они, олимпийские небожители, – подумал Глеб, – грызутся между собой, как собаки, а против простых смертных выступают единым фонтом! И чего только не придумают!»

– Нет у меня никаких знакомых княжон, тем более – баронесс! И в будущем не предвидится! – уличил он богов в подтасовке фактов.

– Не зарекайся! – хором уверили его небожители.

– И я как раз забочусь о благосостоянии своей будущей избранницы, потому не буду сворачивать в Малинскую, а последую за Додиком. Если мне удастся найти похищенного Дэна, Никандров заплатит премиальные, а я куплю себе комнату в коммуналке! Это первый и уникальный случай в моей полицейской практике, когда выполнение служебного долга сочетается с немалой для меня материальной выгодой. Разве можно упустить такой шанс улучшить жилищные условия для моей будущей милой женушки? Это же как в песне поется про дом с лебедями на пруду, «куда тебя я приведу». В смысле, конечно, приведу не в пруд к лебедям, а в дом у пруда.

– У него от предстоящей счастливой возможности вступить в законней брак даже язык стал заплетаться, – одобрительно заметил Гименей. – В смысле, стал заплетаться от радости, – еще уточнил он, подозрительно глянув на Амура и Эрота.

– Мало ли от чего у смертного начинает заплетаться язык перед регистрацией законного брака, – загадочно высказались боги – конкуренты Гименея. – Но опекаемому нами Глебиусу д’Ал де Ла Панини такая напасть пока не грозит. А о комнате в коммуналке что можно сказать? Это, конечно, не Парфенон! Но все же лучше общаги! – и боги благословили Глеба Панова на выполнение его служебного долга, разумеется, в сочетании с улучшением жилищных условий и повышением материального благосостояния.

Затем боги сели на белоснежное облако, сделали Глебу ручками и вознеслась к вершине Олимпа. А на опустевшей сцене вдруг материализовался издавна и весьма успешно подвизавшийся вблизи Олимпа и потому хорошо знакомый Глебу по телеку проповедник толерантности. В руках телелюбимец держал наподобие скрипки стойку с микрофоном, а смычком ему служил учебник психологии для вузов. Невидимый конферансье объявил:

– В сопровождении скрипки без оркестра господин Имярек исполнит назидательную кантату во славу толерантности.

«Понятно, почему проповедник назвался Имяреком, – подумал Глеб, – ведь по фамилии в некоторых случаях можно определить национальность артиста, а это уже противоречит принципам толерантности».

Скрипач между тем ударил смычком по струнам, то есть учебником психологии по стойке микрофона, и запел строгим, но мягким преподавательским голосом:

– Толерантность – это и лунный свет, и заря! Толерантность – тебя либералы придумали не зря! В толерантность – через взрывов грохот и пожарищ дым! Оставайся толерантным – будешь вечно гуманным!

– Меня как раз агитировать не надо, я и так за толерантность, только без взрывов и пожарищ, – сообщил исполнителю кантаты Глеб.

Внезапно над головой сочинителя кантат и ораторий появилось облачко, которое благонамеренный ветерок препровождал в сторону Олимпа. Прервав свою речь на полуслове, проповедник толерантности резво припустился за уплывающим облачком следом, догнал, подпрыгнул и попытался ухватиться за облачную субстанцию, но неудачно: сорвался и шлепнулся на грешную землю. Однако неудачливый прыгун не пал духом, резво вскочил на ноги и опрометью помчался вслед за удаляющимся средством небесного передвижения.

Удалось ли толерантному марафонцу въехать на облаке в олимпийский рай, узнать Глебу так и не довелось: фата-морганное наваждение исчезло так же внезапно, как и появилось, и Панов увидел себя за рулем автомашины, мчащейся по шоссе в сторону Москвы. А вот и съезд с шоссе с указателем «Малинская – 1 км». Теперь понятно, почему видения накатили именно сейчас. Наверное, для девиц-индиго расстояние до объекта применения их паранормальных способностей тоже имеет какое-то значение. Во всяком случае на этот раз наваждение подействовало особенно сильно: Глеб не контролировал реальную обстановку вокруг себя, общаясь с иллюзорными богами. Но это общение, казавшееся Панову очень долгим, в действительности, видимо, длилось какую-то долю секунды. Будь иначе, его машина уже валялась бы где-нибудь в кювете вверх колесами. Если водитель теряет сознание при такой скорости, ДТП неизбежно! Но ничего страшного не случилось, значит, за долю секунды перед его мысленным взором было развернуто целое божественное представление, длившееся, казалось, целый час. Вот что значит оккультизм, помноженный на паранормальность и сдобренный индиго-мистикой! Только почему вдруг боги оказались такими меркантильными? Уж на что Амур легкокрылый – и тот попрекнул меня расплющенным матрасом, анализировал Глеб божественные высказывания. А проповедник толерантности продемонстрировал мне, как, не стесняясь, можно въехать в рай на чужой шее, даже облачной. Наверняка в этих меркантильных колдовских наваждениях принимала участие и Дуня. Уж не знаю, индиго она тоже или не индиго, только сама проговорилась, что может навести на человека малую порчу. Хотя с какой стороны посмотреть – малая это порча или немалая, если на носу у молодой девушки вскочит нарыв аккурат накануне решающего любовного свидания? Вот Дуня свои корыстные расчеты разбогатеть с помощью выгодного замужества и подкинула богам для их назидательных поучений. Интересно, действительно ли она использует намагиченного петуха для наговоров-наваждений или умеет наводить тень на плетень и без его помощи? Недаром Юлия считает Дуню колдуньей. Конечно, Глеб не верит во всю эту чертовщину, но, с другой стороны, животные, хоть тот же петух, как талисман или оккультный покровитель вовсе не редкость в верованиях многих народов. В Египте кошка – священное животное, в Индии – корова, у северных народов – медведь, и так далее, вплоть до белого леопарда. Чем петух хуже? Шаманы и прочие доморощенные племенные колдуны, хоть африканские, хоть латиноамериканские, часто используют живые тотемы в своих радениях. Шаманам и колдунам веры, конечно, мало, но и серьезные ученые сообщают о паранормальных явлениях, которым затрудняются дать объяснение с научных позиций. Возьмем хоть Менделеева, увидевшего свою знаменитую таблицу во сне. Кто ее для спящего нарисовал? Уж не Аристотель ли явился Менделееву в сновидениях, как Глебу Амур, Эрот, Гименей и проповедник толерантности (на этот раз почему-то не представившийся ни Алессио делла Малахо́вка, ни Алексисом фон Малахо́вка) приходили в наваждениях? Но при Аристотеле ни о каких таблицах элементов и слухом не слыхивали, значит, сведения были почерпнуты из информационного поля Земли, откуда и Глеб получил сведения, что его дальние предки – виконт Уд д’Ал де Ла Панини и светлейший князь Панов Крутогорский-Великоозерский. Правда, какой-то там не ученый, а ученишка уверял, что Менделеев размышлял на химические темы днем, вот ночью его и озарило. А, мол, информационное поле здесь ни при чем. То есть намекал, что этого поля как бы и не существует, да прямо сказать побоялся. Потому что тут же получил бы самую резкую отповедь: «Да кто ты такой, ничтожный кандидатишка каких-то там наук, что смеешь оспаривать мнение всемирно известного ученого, академика и прочая, и прочая, и прочая, что информационное поле у Земли есть?!» Есть, да черпать из него информацию способны немногие! А много у нас было Менделеевых? Так-то! Но вот появились люди-индиго, и какими способностями эти люди обладают, ученым еще только предстоит выяснить. Так что всякие там колдовские штучки здесь ни при чем, Глеб в них никогда не верил и верить не собирается, потому что признает только проверенные наукой и наукой же подтвержденные факты!

Размышляя об этих непотусторонних и пока еще не подтвержденных наукой явлениях, Глеб на своей «тойоте» миновал поворот на Малинскую и последовал вслед за Додиковым «БМВ». А вот и первая пробка: сразу понятно – приближаемся к столице. Воспользовавшись остановкой, Глеб позвонил на телефон начальника следственно-оперативной группы, но трубку взял следователь Духанский. Глеб Духанскому не доверял, поэтому не стал рассказывать подробно о ходе своего расследования, а коротко сообщил, что Дуня Федотова-Артюнянц дала интересные показания: нарисовались новые фигуранты. Одного из этих фигурантов он сейчас разрабатывает, поэтому следует за ним в Москву.

Через несколько минут позвонил гендиректор детективного агентства «Следопыт», бывший друг Горюнов, и предложил выделить Глебу в помощь двух агентов.

– Одного хватит, – не очень приветливо ответил экс-другу Панов. – А кого пришлешь?

– Викентьев тебе подойдет? – с подковыркой спросил Горюнов в отместку за зловредный тон злопамятного приятеля.

Еще бы не подошел! Викентьев – один из опытнейших оперативников их отдела… был, потом, конечно, сбежал из неблагодарной в финансовом смысле, да и во всех других смыслах тоже, госструктуры в частное горюновское агентство «Следопыт». С Викентьевым договорились, что Глеб будет информировать его о маршруте своего передвижения, а бывший коллега подключится к слежке за фигурантом уже в Москве.

О том, как Панов добирался до столицы и как передвигался по ее улицам, рассказывать нет необходимости: автомобилисты знают это на своем опыте, а пешеходы видят горемычных автомобилистов воочию и в новостях – с высоты как бы птичьего полета. Некоторые из пешеходов сочувствуют томящимся в пробках автолюбителям, другие не сочувствуют, а третьи и вовсе обзывают всех наездников железных коней придурками. Как это всегда бывает, самые категоричные суждения оказываются наименее обоснованными. Вовсе не заторможенность мозговой деятельности, в просторечии именуемая придурочностью, заставляет миллионы автомобилистов с черепашьей скоростью ползти по забитым транспортом улицам, часами дышать выхлопными газами, торчать в пробках и вскакивать по ночам, заслышав вой противоугонной сигнализации. Все эти трудности и лишения они претерпевают ради того, чтобы не только другим показать, но и самому себе доказать, что они не имеют ничего общего с социальным андеграундом. Даже для новорусского офисного планктона, варящегося заживо в машинах без кондиционеров, не говоря уже об этого планктона повелителях, спуститься в метро – это все равно что опуститься вниз по социальной лестнице туда, где в часы пик давят друг друга лузеры, неудачливые представители эконом-класса, ниже которых по имущественно-общественной градации спустились, или правильнее сказать – спущены, только провинциалы, гастарбайтеры да бомжи. Последние также непременные клиенты самого демократичного вида транспорта.

Претерпев обычные трудности, Глеб, следуя за Додиковым «БМВ», добрался до одной из улиц Северо-Восточного округа столицы и остановился на почтительном расстоянии от «БМВ», припарковавшегося на платной стоянке у какого-то ресторана или кафе. Название заведения коммерческого питания издали было не разглядеть. Подъехать поближе или подойти Глеб опасался: если Додик видел его в Разнесенске, он может заподозрить слежку и просто не станет входить в контакт с новым фигурантом. А что Табунов-младший отправился в Москву именно с этой целью, Панов не сомневался. Действительно, не театр же он и не музей решил осчастливить своим посещением. А если задумал покутить, выбрал бы ресторан пошикарней, в центре столицы. С трудом верится, что можно отмахать сотню километров только ради того, чтобы отведать блюда и напитки в не слишком известной ресторации, о которой Глеб, например, вообще никогда не слышал.

– Как называется эта кафешка? – спросил он у проходившего мимо молодого человека богемного вида.

– Это не кафешка, а ресторан, называется «У Гуса», – возразил молодой человек, несколько пришепетывая, и тряхнул ухоженной и модно уложенной прической.

Лицо прохожего показалось Глебу знакомым, но где он его видел, Панов, хоть убей, вспомнить не мог. И название ресторана – «У Гуса» – несколько удивило. Видно, какой-нибудь чех из Златы Праги, которому новорусские новоселы чешской столицы стали поперек горла, решил в порядке бизнес-обмена открыть свой ресторан в Москве. Но у этого новочеха, в отличие от новых русских, есть хоть какие-то патриотические чувства, потому он и назвал свой ресторан именем чешского национального героя далекого прошлого. И Глебу вспомнились строки из когда-то прочитанного стихотворения: «…Мчат гуситы разъяренною толпой. Их ведет к победе Жижка, предводитель их слепой». Вот ведь как! Военачальник может быть слепым, но если у него в голове выдающиеся мозги, он все равно приведет свое войско к победе. Но если полководец и зрячий на все четыре глаза, включая очки, а в голове у него гнилая солома, пусть даже продезинфицированная высококачественным алкоголем, то привести своих подчиненных он может только к позорному финалу вроде Хасавюртовского.

Впрочем, долго размышлять на отвлеченные темы было некогда. Глеб набрал номер мобильника Викентьева и объяснил ему, что находится на улице С., возле ресторана «У Гуса». Фигурант направляется в ресторан, а Глеб туда пойти не может – есть опасность засветиться. Поэтому Викентьеву необходимо срочно подъехать, зайти в ресторан и зафиксировать, желательно на фото, с кем встречается Дональд Табунов. Далее Глеб описал внешность и одежду фигуранта, заключив описание словами:

– Да ты сразу этого Додика узнаешь: рожа у него преомерзительнейшая!

Викентьев обещал подъехать через две минуты, так как находился уже поблизости. Но насчет названия ресторана с Глебом не согласился: на улице С. нет ресторана «У Гуса», есть ресторан «У гуся», довольно модный, туда любит ходить богема: артисты, музыканты и вообще люди искусства и около него. Захаживают и бандиты. Так что отвратительных рож там хватает и без Додиковой.

Вот оно что, значит, этот ресторан посещают артисты, подумал Глеб. То-то лицо вежливого пришепетывавшего прохожего показалось ему знакомым. Он видел этого молодого человека в каком-то телефильме! Артист играл одного из положительных, но не первого плана, героев и произносил правильные хорошие слова, половину из которых разобрать было невозможно. Впрочем, такая дикция не противоречит жизненной правде: прототипы телегероев говорят точно так же. И Станиславский, живи он в наше время и послушав реплики молодого актера, наверняка воскликнул бы: «Верю!»

А вот и Викентьев проехал мимо, обменявшись с Глебом приветственным жестом руки, припарковался «У гуся» и зашел в ресторан. Спустя полтора часа он опять появился у своей машины, вырулил с платной стоянки у ресторана, подъехал к Глебу и передал ему свой мобильник. Там был запечатлен Додик, любезно общающийся с симпатичным, но несколько женообразным юношей с серьгой в ухе.

– Разве Дональд Табунов придерживается нетрадиционной сексуальной ориентации? – поинтересовался Викентьев.