Текст книги "Я спас СССР! том 2 (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 8

 
Люблю, с друзьями стол деля,
поймать тот миг, на миг очнувшись,
когда окрестная земля
собралась плыть, слегка качнувшись.
 

И. Губерман

Когда через час мы въезжаем в Абабурово и лихо подруливаем к воротам нашей дачи, первые, самые нетерпеливые из «метеоритов», уже поджидают нас, приплясывая у калитки. Вот чувствую – сегодня сюда многие заявятся, из тех, до кого удалось дозвониться, никто не пропустит последнего заседания сезона! Ведь дальше наступят долгожданные каникулы, и студенты разъедутся из Москвы, а потом младшие курсы вообще отправятся на картошку. Так что следующий общий сбор будет у нас в лучше случае в конце сентября, а организационных вопросов и объявлений уже сейчас накопилось много. Но пока народ еще только собирается, у нас есть время заняться столом. Мы с парнями заранее маринуем мясо, девчонки моют и чистят овощи. Юльке доверили самую чистую работу на кухне – перемыть и протереть полотенцем всю купленную посуду. Носик красавица сморщила, но к мойке встала без капризов, видимо здраво рассудив, что лучше сейчас перемыть новую посуду, а грязную потом оставить другим.

Пышного застолья с деликатесами и кулинарными изысками никто здесь устраивать не собирается, ни к чему это. Хлопотно, да и по деньгам накладно получается. Но сытно накормить молодые голодные организмы нужно обязательно, иначе студенческая вечеринка быстро превратится в банальную пьянку, а «добрые» люди обязательно стукнут об этом куда следует. Поэтому до окончания заседания клуба у нас здесь действует сухой закон – никакого алкоголя. Аперитив и прочие барские замашки – это все для частных вечеринок, а на нашей кухне страждущие могут получить стакан сока из трехлитровой банки и увесистый многослойный бутерброд с колбасой или зажаренной магазинной котлетой – чтобы заморить червячка и дотерпеть до общего застолья. Девчонки быстро наловчились собирать их, стоило мне только один раз им показать, как это делается, и теперь эти популярные «биг маки по-советски» улетают с космической скоростью.

Время летит незаметно, к семи вечера в саду уже не протолкнуться, человек тридцать точно собралось. Опаздывающих решено не ждать, заседание открывается. Вести его единодушно поручаем Леве, как самому ответственному из всех и самому организованному. Плюс он банально знает всех ребят по именам.

Рассаживаемся прямо на траве в саду, для девчонок приносим покрывала. Первым вопросом на повестке дня стоит подведение итогов нашей акции по массовой рассылке пьес в театры страны. Несмотря на то, что времени прошло еще всего ничего, а большинство коллективов к тому же сейчас на летних гастролях, результаты уже есть, и они вполне обнадеживающие. Приходят первые телеграммы из областных театров о том, что пьесы одобрены местными репертуарными комиссиями и рекомендованы к постановке, репетиции намечены на осень. В Москве же все несколько сложнее – пьесы наши понравились, но все три носят политический характер, и худруки явно выжидают, чем закончится перетасовка в верхах. Поскольку до конца не понятно, кто теперь в ЦК будет иметь определяющее мнение насчет культурной повестки в стране. Ладно, с этими перестраховщиками мы пообщаемся осенью, надеюсь, укрепление позиций Фурцевой их успокоит. А пока награждаем отличившихся значками и переходим к следующему вопросу повестки. Здесь слово беру я.

– Друзья! Я думаю, что пришло время раздвинуть горизонты задач, стоящих перед нами и задуматься о том, что поэзия – это прекрасно, но как показывает опыт предшествующих поколений литераторов, она лишь одна из форм выражения своих мыслей. Человек мыслящий и владеющий словом, не вправе ограничивать себя только стихотворными формами. Почему бы всем членам нашего клуба не попробовать себя и в прозе? Возможно, для кого-то из нас поэзия была лишь первой ступенью, лишь инструментом, позволившим выразить свои чувства и отточить свой слог. А если настоящий талант откроется в прозе?

Народ замирает, слушая мои слова, и на многих молодых лицах я читаю одобрение. Да, как оказалось, хороших стихов у метеоритов удручающе мало, стоило нам начать проводить клубные чтения – и этот неприятный факт открылся перед юными любителями поэзии во всей неприглядности. Любить стихи и восторгаться ими – еще не значит уметь сочинять самому. Вроде бы мятущаяся молодая душа и требует самовыражения именно в стихотворной форме, но результат-то, увы! – не впечатляет. И что дальше – разочарование в собственных силах и потеря интереса? Нет, так не годится. Творческий порыв молодежи не должен угаснуть, нужно биться за умы двадцатилетних, и звание самой читающей нации в мире – это не пустой звук. Нужно просто аккуратно перенаправить нерастраченную творческую энергию в другое русло.

– Поэтому сегодня я предлагаю объявить конкурс на лучший рассказ! В жанре фантастики. Обещаю, что клуб осенью подведет итоги конкурса и даже постарается издать печатный альманах, куда войдут наши лучшие стихи и рассказы. И давайте уже расширим ряды за счет тех, кто пишет прозу! Приглашайте на следующие заседания своих друзей и подруг – тех, кто пробует писать, но пока стесняется показывать написанное другим. Мы с радостью примем их в свой клуб.

Своим неожиданным предложением я срываю аплодисменты. Новая волна энтузиазма готова захлестнуть молодые творческие умы. И мой выбор первой темы – фантастика – нравится всем. Почему именно фантастика? Потому что именно она дает молодому писателю полную свободу творчества, потому что в ней нет жестких рамок и постулатов. Но золотой век научной фантастики, увы, уже закончился, и на пороге эра пессимизма. У тех же братьев Стругацких, которые своей социальной фантастикой и «яблонями на Марсе» (точнее на Венере) оставят неизгладимый след в сознании читающей советской молодежи, юмор быстро сменится едкой сатирой. Мир Полудня с его увлекательной перспективой будущего вдруг потускнеет, а на смену светлым, творческим романтикам, покоряющим космос, придет рефлексирующий интеллигент с кучей комплексов и фигой в кармане. А нам таких «героев» не нужно, их количество и так скоро перейдет все разумные пределы. Нам нужен позитив, отражающий нормальные человеческие мечты о прекрасном будущем, и нормальный вменяемый герой, которому хочется подражать. И если наш первый конкурс удастся, то к зиме мы объявим следующий, и там уже темой будет Великая Отечественная война. 65-й год – год двадцатилетия Победы, пора отдать долг памяти людям, вынесшим войну на своих плечах. И вот тут мы сможем растиражировать опыт нашего клуба на всю страну. Что мешает нам открыть филиалы по другим городам?

Голосуем, принимая мое предложение единогласно, потом решаем еще несколько организационных вопросов и на этом заседание клуба закрывается. Как и ожидалось, половина народа сразу же отбывает в Москву, многим завтра рано вставать и они торопятся добраться до города. Все-таки собираться за городом оказалось не так удобно, но ведь другого варианта у нас пока нет. Оставшиеся метеориты дружно перемещаются в беседку, курить и продолжать под винишко творческие споры. Девчонки под командованием Юльки накрывают на стол в террасе, мы с Димоном встаем к мангалу. Шашлыки – дело святое, и доверять их неопытным людям нельзя.

Застолье, как обычно, сменяется танцами, кто-то снова прощается, торопясь успеть на электричку, потом оставшийся народ решает пойти искупаться. Так что вскоре почти все уходят на пруд, включая Лену, Димона и Юлю, лишь кто-то из девчонок домывает посуду на кухне, а пара парней продолжает вести в беседке высокоинтеллектуальный спор. Выпитое вино делает этот спор жарким и шумным, в открытое окно дома доносятся их возбужденные голоса. Мы с Левой пользуемся удобным моментом, чтобы достать из заначки деньги на ремонт машины. Берем с запасом, понимая, что дело это непредсказуемое, и итоговая сумма может получиться внушительной. А когда народ возвращается с пруда, мы уже вместе со всеми пьем вино в беседке.

– Кого это они притащили с собой? – всматривается в темноту Коган.

Я оборачиваюсь и вижу, что с Юлькой от дома идут два каких-то высоких незнакомых взрослых парня. В наступивших сумерках лиц их не разобрать, но одеты незнакомцы по-пижонски, с нашими студентами не сравнить. Оба в узких джинсах, на одном тонкий джемпер, на другом ковбойка с подвернутыми рукавами, очки в тонкой металлической оправе. Юлька беззастенчиво с ними кокетничает, виснет на руке того, кто в очках, ее волнующий смех разносится по саду. Парни явно рассказывают что-то интересное, потому что молодежь, идущая следом, внимательно прислушивается к разговору. Наша принцесса гордо подводит их к столу и знакомит нас.

– Леш, познакомься, Андрей и Андрей!

– Андрон… – поправляет ее один из парней, тот, что в очках.

– Они режиссеры, ВГИК закончили – с гордостью заканчивает представление Юля.

Я хмыкаю. Да, у золотой молодежи простые русские имена сейчас не в чести, сплошные Алексы и Питеры. И даже Андрея они умудряются в Андрона переделать. Режиссеры… Всматриваюсь в их лица и вдруг приходит узнавание. Ба…! Да это же наши молодые «гении» от кинематографа – Тарковский и Качаловский. А Юлька похоже даже и не подозревает, кого притащила с собой. Интересно только, где она их нашла? Словно отвечая на мой незаданный вопрос, Юлька защебетала, усаживаясь рядом со мной и не обращая никакого внимания на хмурого Димона.

– Представляешь, они шли от знакомых и умудрились здесь заблудиться. Мы встретили их у пруда, ну и пообещали вывести к дороге на станцию. Ты же не против, если они к нам ненадолго присоединятся и посидят с нами?

Вообще-то в Абабурово надо еще хорошо постараться, чтобы заблудиться. По-моему, просто кто-то запал на яркую Юльку, и решил приударить за чужой девушкой прямо на глазах ее парня. Вот и наплели про «заблудиться». Ладно, сейчас культурно с ними разберемся, пока злой Димон этим пижонам табло не начистил.

– Да на здоровье… присаживайтесь. Мы люди гостеприимные, усталых путников на дороге не бросаем. Даже вина предложим.

– А покрепче у студентов ничего нет? – враз наглеет Качаловский.

– Ну, почему же нет? Есть… Юль, организуешь нам коньячок?

– …с лимончиком! – продолжат наглеть пижон.

– И лимончик найдем, как же без него…

Довольная Юля пулей срывается в дом. Вот же зараза… Она бы так перед Димоном порхала, как перед этими двумя прЫнцами, пожирающими ее масляными глазками. И ведь, наверное, женаты оба… Делаю легкий прокол… – нет, временно холостые. Но не надолго. У Качаловского так вообще будет аж пять жен.

Я смотрю на Лену. Чары «мачей» почему-то на не действуют, хотя с ее проблемным ростом она должна бы заглядываться на высоких парней. Но нет – подруга тут же подсаживается к Леве, спрашивает, не принести ли ему чаю с лимоном. Вот бы с кого Юльке нужно брать пример, а не крутить хвостом перед пижонами!

– Ну, и что у вас здесь за клуб, расскажите… – насмешливо цедит Андрон.

– Обычный литературный клуб. Патриотический. Стихи пишем, прозу, пьесы для театров.

– Ах, стихи…!

Таким снисходительным тоном мэтры обычно разговаривают с коллегами-неудачниками, дебилами или же с несмышлеными первокурсниками. Но так то мэтры, а этому парню, возомнившему себя маститым гением еще и тридцати нет, он сам только недавно ВГИК закончил. Тарковский поталантливее молодого коллеги будет и постарше, но ведет себя не в пример скромнее. Нет, Качаловский безусловно одарен. В Венеции призы за красивые глаза не раздают, а получить в двадцать пять лет Бронзового Льва за дебютную картину – это несомненное признание таланта. Но дает ли это ему право смотреть на других людей свысока? Нет. Кому много дается, с тех и спрос большой. К тому же в том, чтобы родиться «с золотой ложкой во рту» в известной творческой семье – никакой его личной заслуги нет, это имена отца и деда легко открывают перед ним двери высоких кабинетов. А вот остальным молодым талантам приходится пробиваться по жизни самим, и далеко не каждому это удается. Так что у меня возникает непреодолимое желание щелкнуть этого золотого мальчика по носу и опустить его с небес на землю.

– Ну, не всем же кино снимать и заработанные народом деньги тратить.

– На что намекаешь? – тут же настораживается Андрон.

– Почему намекаю? Я говорю открытым текстом: денег на кинематограф тратится в стране много, но результат оставляет желать лучшего. А вот писатели, драматурги и поэты может, и не ловят звезд с неба, но хотя бы обходятся государству недорого – практически по цене писчей бумаги.

– Тебя послушать, так у нас и фильмов нормальных нет! – начинает с пол оборота заводиться Качаловский.

Его прерывает возвращение Юльки. Блондинка выставляет на стол бутылку армянского коньяка, несколько маленьких рюмок и блюдечко с дольками лимона. Кокетливо поправляет волосы и вопросительно смотрит на гостей – словно ждет их одобрения. Качаловский галантно целует ей руку и по-хозяйски открывает коньяк. Лева возмущенно переглядывается с Димоном. Да уж… скромностью здесь точно не пахнет. Но мой предостерегающий взгляд останавливает открытое возмущение друзей.

– Почему же, есть у нас хорошие фильмы – возвращаюсь я к предмету нашего спора. – Вопрос в другом: сколько и какие из них войдут потом в золотой фонд советского и мирового кино? Пленку и деньги-то потратить дело нехитрое, а создать фильм на все времена…

– Это уж как получится! – скалится Андрон – Ну, что, за знакомство… поэты?

Поднимаем рюмки, по-мужски скупо киваем друг другу, синхронно закидываем в себя обжигающий алкоголь, завершая ритуал долькой лимона.

– Слушай, а шикарно у нас студенты живут! Огромная дача в творческом поселке, Волга у ворот, в коньяке и шашлыке себе не отказывают – ерничает Качаловский, обращаясь к скромно молчащему другу.

Я же смотрю на них, слушая Слово внутри себя. Да, пока еще они, пожалуй, друзья. Хотя эту дружбу скорее можно назвать творческим союзом. И соперничеством. Осознают масштаб творческой личности рядом с собой и отсюда настороженное, пристальное внимание за успехами друг друга. Написали вместе несколько сценариев, сняли по хорошему фильму на волне общего для них отрицания прежнего кинематографа, и теперь стоят на пороге идейного расхождения. Слишком по-разному видят они свой путь, и слишком разные они по характеру – эти два Андрея. Да, оба – личности увлекающиеся, талантливые, упрямые, но вовсе не диссиденты в прямом понятии этого слова, а скорее уж непримиримые нонконформисты и вольнодумцы. А еще и авантюристы. Но Тарковский при этом нервный и обаятельный, а Качаловский более расчетливый и циничный. И ведь оба потом уедут на Запад, погнавшись за химерой свободы творчества.

– Все не так шикарно, как кажется – стряхиваю я с себя наваждение и продолжаю диалог – Дачу мы снимаем для нужд клуба. А деньги… да, деньги есть. Потому что я печатаюсь, а у ребят в театрах пьесы готовятся к постановке – на жизнь нам хватает.

– Печатаешься? А что именно и где?

– «Город не должен умереть». Слышали, наверное?

– Так ты Русин?! Тот самый Алексей Русин? – Качаловский изумленно откидывается на спинку скамейки и неверяще качает головой, рассматривая меня – Вот же бывают неожиданные встречи…

И не говори, парень, сам удивлен. Хотя… Абабурово – оно такое, кого здесь только не встретишь. Рядом же Переделкино.

– Подожди, так новый текст гимна тоже выходит ты написал?!

– Ну, да – скромно пожимаю плечами – Правда, это вообще случайно получилось, Хрущев меня особо и не спрашивал, хочу ли я публиковать этот текст. Тот самый случай, когда без меня меня женили.

Вот так и передай своему могущественному папашке – не виноватый я! Не собирался у него кусок хлеба с икрой отбирать, меня заставили. Даже не представляю, что бы со мной эта семейка сделала, если бы узнала, как я их обнес. «Город» ведь тоже не кто либо написал, а Юлиан Семенов – муж старшей сестры Андрона. И именно ему приписывают очень мудрые слова: «Кто контролирует прошлое – не растеряется в настоящем и не заблудится в будущем». Провидец! Вот просто про меня сказал.

Отношение ко мне после моих признаний кардинально меняется. На меня больше не смотрят со снисходительным прищуром, теперь уже только с интересом. Но все-равно не как на равного. Я для них скорее выскочка – диковинка. И это понятно – иногда яркий дебют автора первым же романом и заканчивается, сверкнула на небосклоне звездочка и погасла. Только у меня-то совсем другие планы. А пока молодые «мэтры» расспрашивают, как удалось раскопать такую интересную историю, искренне удивляются необычным совпадениям на «моем творческом пути».

– Похоже, это судьба… – задумчиво изрекает Тарковский. Он погружается в свои мысли и его лицо с резко очерченными скулами принимает какой-то отстраненный вид. О чем он сейчас думает понять совершенно невозможно, такое ощущение, что человек вообще ушел в другое измерение. Зато его бодрый товарищ время зря не теряет – в эмпиреях не витает и ко всему подходит прагматично.

– Слушай, Алекс… – Вкрадчиво начинает Андрон. Я морщусь про себя от этой панибратской переделки моего имени на стиляжий лад и аккуратно поправляю его.

– Алексей. Не люблю американизмов.

– Хорошо, Алексей – быстро соглашается собеседник – А как ты смотришь на то, чтобы написать сценарий на основе твоей книги? Я прочитал недавно «Город» в Новом Мире – он прямо просится на экран. Ты еще не думал над этим?

– Думал. И осенью обязательно засяду за сценарий, просто руки не дошли.

– А как ты собираешься писать его, у тебя же опыта в этом деле совсем нет?

Вокруг нас собираются «метеориты», внимательно прислушиваются к «сеансу обольщения». Прямо «искушение Христа». «Отойди от меня Сатана!».

– Ну, …у меня еще недавно и писательского опыта не было, но ничего, как-то ведь справился.

– Старик, ты не понимаешь, сценарий к фильму это совсем другое! – горячится Андрон. – Его нужно писать, имея хотя бы минимальное представление о том, как снимается фильм. Про американскую запись слышал?

Я делаю еще один легкий прокол в память. Что-то было в моей прежней памяти об американской записи.

– Сценарная голливудская запись? Когда реплики актеров и диалоги выделяют в тексте? – Пожимаю плечами. – Не вижу ничего сложного. Все бы вам с Запада обезьянничать.

Тарковский хмурится, Андрон же не сдается.

– А про раскадровку ты слышал? Вообще хоть раз был на съемках?

– Нет, не был.

– Вот! – торжествующе наставляет он на меня указательный палец – Об этом я и говорю. Один ты точно со сценарием не справишься.

Конечно, не справлюсь, куда уж мне убогому…! Кажется, кто-то упорно подталкивает меня к мысли, что мне необходим соавтор, и при этом ждет, что я сам начну умолять его о сотрудничестве. Нет, не начну. Родственные связи у молодого режиссера неслабые, но у меня и самого теперь «крыша» будь здоров! Только вот Андрон об этом пока не догадывается и принимает меня за наивного лоха, который радостно согласится на соавторство с ним, да еще и в ноги ему поклонится. Но в деловом чутье Андрону не откажешь. Нос он держит по ветру и конъюнктуру чувствует отлично. В СССР действительно не хватает хороших фильмов о войне. Их катастрофически не хватает. И под хороший сценарий ЦК на съемки выделит любые деньги. А со мной наивным глядишь, он еще и режиссером фильма станет с его-то нахрапистостью и связями – вот уж не надо мне такого счастья! Пусть лучше снимает свой дипломный фильм про Среднюю Азию, а ко мне не лезет. Кстати, имя одного из его соавторов по сценарию этого фильма потом даже не будет упомянуто в титрах. Факт весьма показательный… Разливаю коньяк по рюмкам, поднимаю свою. Выпив, задумчиво смотрю на Андрона:

– Если я вдруг пойму, что не справляюсь со сценарием, обращусь за помощью к более опытным товарищам, приглашу кого-нибудь в соавторы. Вон, к Андрею например.

Тарковский удивленно на меня смотрит, Качаловский краснеет от досады. Но сдерживает себя. Наблюдать за эмоциями, мелькающими на лице Андрона, одно удовольствие! Куда только делся его снисходительный мэтр. Сейчас расчетливость борется в парне с желанием сохранить лицо и не пуститься на уговоры. И прагматизм явно берет верх – поучаствовать в написании сценария ему очень хочется. Но тут неожиданно вмешивается Тарковский и рушит всю мою игру:

– Хочешь хороший совет, Алексей? Постарайся вообще обойтись без соавторов. Пишешь ты хорошо, так что сам справишься. А соавторство дело непростое – мы вон с Андроном чуть не рассорились, пока последний сценарий писали – у каждого свое представление, каким должен быть будущий фильм. Тебе ведь придется безжалостно выкидывать большие куски текста, а то и целые сюжетные линии романа, чтобы уложиться в стандартный хронометраж картины, а это знаешь ли, как резать по живому, по выстраданному. И теперь представь, что все это с твоим текстом будет делать совершенно посторонний человек.

– Спасибо за совет! – я уважительно смотрю на Андрея. В честности этому человеку не откажешь.

– Любая экранизация это испытание для писателя. Тяжелое испытание. Потому что иногда это выглядит прямым издевательством над авторским текстом, и к этому тебе нужно быть морально готовым.

На этом наша познавательная беседа прерывается, и вечеринка снова входит в свое обычное русло. Ребята опять заводят музыку, режиссеры включаются в танцы. Андрон словно в отместку за мой отказ сотрудничать с ним усиленно флиртует с Юлькой. Он приглашает раскрасневшуюся девушку танцевать, Тарковский галантно подает руку Лене. Надо признать, что смотрятся они вдвоем гармонично. Лева с Димой наблюдают за своими девушками с недовольством, но их танцам с гостями не препятствуют. Играет Бесаме мучо – мелодия под которую произошло «грехопадение» Вики. Я вспоминаю любимую девушку, грустно вздыхаю, понимая, что уже успел соскучиться, и наливаю себе еще коньяка. Пью, не закусывая. Ничего, надо просто дождаться Вику из Воронежа, а там поездка на юг и…

– #&%0!@! сукин ты сын! – Димон вскакивает и бросается на Андрона. Я успеваю увидеть, как его рука возвращается с Юлькиной пятой точки на талию, а кокетливая улыбка на лице девушки сменяется тревогой.

Кузнецов хватает Качаловского за шкирку, под крики окружающих, оттаскивает его в сторону. Андрон пытается махать руками, но против Димона с его десантным прошлым у него кишка тонка. Единственное, на что его хватает – осыпать Димона ругательствами. Мы с Левой втискиваемся между парнями, Тарковский хватает Андрона сзади. Постепенно удается растащить ребят в разные стороны и утихомирить возмущенных «метеоритов». Первой уходит разгневанная Юля. И её никто не останавливает. Хочет найти себе в темноте приключения на пятую точку, за которую ее только что хватал Качаловский? Скатертью дорога…! Впрочем, кто-то из наших ребят вскоре уходит вслед за ней по моей просьбе, чтобы проводить дуреху до станции. Потом уходят и режиссеры в компании с припозднившимися метеоритами. Перед этим они выпивают мировую с Димоном, повинившись, что не знали о его отношениях с Юлей. Предлагают встретиться как-нибудь всем в Москве и продолжить наше знакомство. Кузнецов после всех этих прощаний мрачно допивает остатки коньяка в одну морду лица, и уходит спать в дом. В беседке остаемся мы с Левой и Леной.

– Да уж… творческая, мать ее, интеллигенция…! – вздыхает Коган – Насмотрелся я в Правде на таких…

– И главное – они ведь искренне уверены в собственной исключительности… – качает головой Лена.

– А как же иначе – сплошные гении! – усмехаюсь я и выдаю гариковский перл, переделанный мною и посвященный лично Качаловскому:

 
– Я вижу объяснение простое
того, что он настолько лучезарен:
его, наверно, мать рожала стоя
и был Андроном пол слегка ударен.
 

Ребята смеются, и настроение наше немного улучшается. Уже в полной темноте, мы убираем оставшуюся посуду, собираем мусор. После чего отправляемся спать. Вечеринка определено удалась…

* * *

Просыпаюсь от звуков гимна СССР, разносящихся по всему дому. Смотрю на часы. Шесть утра! Какая же зараза включила радио на всю громкость?? Видимо, чтобы не бегать по лестнице и не будить всех по очереди. Лежу, слушаю. Пытаюсь усилием воли стряхнуть с себя остатки сна. С удивлением понимаю, что гимн по радио теперь исполняется со словами. Оперативно они новую запись запустили, и нескольких дней не прошло…! Гимн заканчивается, наступает время выпуска новостей. Пока одеваюсь и застилаю постель, успеваю услышать, что в Нью-Йорке нарастают волнения в Гарлеме, Северный и Южный Вьетнам продолжают обмениваться угрозами в адрес друг друга, в Москве Институту Иностранных Языков присвоено имя недавно умершего Мориса Тореза – Председателя Компартии Франции. Ну, и вести с полей, куда же без них. Бодрым голосом диктор перечисляет, где и сколько по стране собрали зерновых – страда в полном разгаре.

Спускаюсь вниз, застаю там довольного жизнью Леву, который слушает радио. Так вот кто нам раннюю побудку устроил! Ленок гремит посудой на кухне и, судя по запахам, готовит на всех завтрак. Яичница обыкновенная. Правда с колбасой.

– Лева! Шесть утра!!

Коган краснеет, тут же меняет тему:

– Как думаешь, с урожаями в этом году будет порядок?

– Тебе лучше знать, кто у нас в Правде работает… – пожимаю я плечами, направляясь в ванную – это к вам информация со всей страны стекается.

– К нам в основном победные реляции стекаются, не путай их с реальным положением дел. Что происходит на самом деле, знают только в ЦК и в Минсельхозе.

– Ну, а что ты хочешь? Эта информация имеет стратегическое значение, нормально, что ее не разглашают.

– Да…? А что здесь стратегического?

– Лева, включи мозг! Если у нас неурожай и об этом узнают на Западе – цены на пшеничку на биржах взлетят вверх. Будем хлебушек в Канаде втридорога покупать.

– Да… В таком разрезе я не думал. У нас все по пропаганде разговоры.

Вопрос с хлебом сейчас крайне болезненный, и разговоры об урожае зерновых тема номер один на любой кухне. Власти всячески пытаются убедить население, что повторения неурожайного 63-го года не будет, но народ теперь со скепсисом относится к таким заверениям – обжегшись на молоке…

Умываюсь холодной водой, принимать ледяной душ не рискую, потерплю до общежития. Переночевав несколько раз на даче, начинаю понемногу понимать все «прелести» загородной жизни. Отсутствие горячей воды одна из них. Каждый раз нагревать бак, разжигая дрова, лень, а о газовой колонке можно пока только мечтать. Что-то мне подсказывает – зимой часто мы сюда ездить не будем. Одно дело устроить здесь заседание летом, и совсем другое – добираться до дачи по сугробам и отапливать дровами весь этот немаленький дом. Ладно… подумаем об этом после юга, аренда у нас проплачена до октября. На выходе из ванной натыкаюсь на мрачного похмельного Димона. Хмуро кивнув мне, друг заходит в санузел, и, судя по звукам льющейся воды, решает принять холодный душ. Герой…!

За завтраком он молчит, на вопросы отвечает односложно, и мы, переглянувшись с Левкой и Леной, оставляем его в покое. Если честно, то мрачное настроение Димона внушает нам опасение, ведь скоро он встретится с Юлей и чем это закончится, одному богу известно. Оба они резкие, горячие – могут и разругаться вдрызг. Не скажу, что меня это сильно расстроит, но друга жалко – Юлькой он увлекся не на шутку. Одна надежда, что она хотя бы ради поездки на юг проявит благоразумие и поумерит свой гонор.

До города мы долетаем быстро, и настроение Кузнеца после поездки за рулем вроде бы уже не такое мрачное. Так что может, все еще обойдется, и они с девушкой помирятся. Прощаемся с друзьями до вечера, разбегаемся по делам. Я поднимаюсь в общежитие переодеться и закинуть оставшиеся после вечеринки продукты в комнату.

Ровно в десять меня ждут у Пахмутовой на прослушивании готового варианта «Мгновений». Даже интересно, кого она выбрала в исполнители. Очень надеюсь, что чутье ее не подвело и это будет кто-то из молодежи. Хотелось бы конечно Кобзона – это было бы стопроцентным попаданием, но выбор за композитором.

За рулем по дороге в Черемушки, сетую про себя на то, что Русин совсем не умел петь. Вот вроде и голос неплохой – баритон, и музыкальный слух есть – фальшивые ноты слышу, а как пытаюсь что-то спеть – беда полная. И ведь запросы-то у меня скромные, не собираюсь я становиться вторым Магомаевым, ну хоть какие-то вокальные способности могли бы дать? Хотя бы на любительском, бардовском уровне, как в прошлой моей жизни? Так нет. Сейчас даже до дворового менестреля не дотягиваю. Обидно. А как было бы хорошо в субботу в Звездном – взять в руки гитару, исполнить для космонавтов что-нибудь душевное, негромко так …с чувством.

 
«…И снится нам не рокот космодрома,
Не эта ледяная синева,
А снится нам трава, трава у дома,
Зелёная, зелёная трава…»
 

Эх, мечты, мечты…

Открываю рот, пытаясь напеть в пол голоса «Мгновения» – из горла снова вырывается какое-то невнятное мычание, словно оно сдавлено обручем, не дающим извлечь правильный звук. Но ведь говорю-то я нормально! И даже кричать могу громко… Перебираю в голове воспоминания Русина – ни травм, ни осложнений после ангины, ни других уважительных причин. Анатомия? Может, просто от природы что-то со связками не так? В досаде обращаюсь к Слову – ну почему?! В ответ тишина, нет никакого объяснения.

24 июля 1964, пятница

Ленинград, набережная Невы, 10.00

На праздничной трибуне рассаживались с церемониями, длинными приветствиями и многочисленными рукопожатиями. Сначала на стул уселся Суслов, рядом с ним министр обороны Малиновский, позади примостились Рашидов и Ефремов. Было уже жарко, мужчины расстегнули пиджаки. Главком ВМФ Горшков в парадном кителе с многочисленными наградами вышел к микрофонам, откашлялся.

– Товарищи матросы и старшины, товарищи офицеры и адмиралы!…

В торжественном строю на набережной застыли роты морских пехотинцев, матросов кораблей. В устье Невы в ряд выстроились десантные суда, несколько подводных лодок и сторожевых судов. Все они были украшены флажками и вымпелами.

– Слышали уже про Особую службу при ЦК? – Суслов наклонился к Малиновскому, но голос понижать не стал. Рашидов с Ефремовым навострили уши.

– Нам не докладывали.

– Личная спецслужба Хрущева. Было закрытое заседание Политбюро.

– Я в округе был, на инспекции.

– Знаю. Так вот Никита продавил создание Особой службы при ЦК.

– И кто ее будет возглавлять? – поинтересовался, наклонившись вперед Рашидов.

– Некто Иванов.

– Иван Иванович? – пошутил Ефремов.

– Вроде того. Неизвестная фигура. У меня по нему ничего – вздохнул Суслов – И знаете кого он первым делом освобождает?

– … Советский народ хочет видеть свой флот еще более сильным и могучим – Горшков рубил рукой с трибуны, даже не заглядывая в бумажку с текстом – Наш народ создаст для флота новые боевые корабли и новые базы. Задача флота заключается в том, чтобы неустанно готовить и совершенствовать кадры моряков, полностью освоить боевой опыт Отечественной войны, еще выше поднять морскую культуру, дисциплину и организованность в своих рядах…