Текст книги "Отдел (СИ)"

Автор книги: Алексей Сальников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– А больше ничего ты от нее, кроме возможных алиментов, не поймал? – практично поинтересовался Эсэс.

Под общий смех Молодой признался, что да, поймал не только возможные алименты. Игорь Васильевич стал ругаться, что надо предупреждать, что он вроде бы пил из кружки Молодого, Фил прервал его ругань, аргументируя тем, что эта штука все-таки не сифилис, так просто через кружку не передается, Игорь Васильевич пошел в ответ с аргументами, что хрен знает, что сейчас и куда передается.

– Ну, поздравляю, – Сергей Сергеевич вставил свой голос в общий хор, – ты теперь точно можешь владеть галереей. Богема, беспорядочные связи, трава, алкоголь. Это, кстати идея, если они найдут немного травы или таблеток, будет достаточно правдоподобно, надо только уточнить количество, чтобы Сашу реально не закрыли.

– Нужно еще что-то вроде бара, – подал идею Ринат Иосифович, – чтобы не просто как наркопритон смотрелось все это. Несколько неполных бутылок дорогого алкоголя, чтобы создать видимость. Заодно немного их подпоить.

Все с радостью набросились на эту идею, Ринат Иосифович был розов и польщен таким одобрением ровно до того момента, пока Эсэс не предложил профинансировать покупку из запасных фондов. Ринат Иосифович старался не подать вида, но Игорю было заметно, как он поскучнел.

– Если алкоголь будет, то я остаюсь, – начал всячески глумиться над ситуацией Игорь Васильевич. – Запишите меня сторожем, сделайте документы. Если бы я знал, где травы достать, я бы Саньку устроил подарочек, чтобы он других людей тюрьмой не стращал.

Сергей Сергеевич заинтересовался последней фразой Игоря Васильевича, ему коротко объяснили, что к чему, на это он только развел руками:

– Ну, Сашу можно понять, я так понимаю, у него последнее время трудности были.

– Это не повод, – отрезал Игорь Васильевич. – Не повод другим людям настроение портить. Он все-таки не баба, у него месячных нет, и пауз в месячных тоже не предвидится. У нас тут у всех трудности.

– Господи, да у тебя-то какие? – спросил Молодой с отвращением.

– У меня ты – одна сплошная трудность, – ответил Игорь Васильевич, – думал бы, куда свой хер совать, и не было бы причин для такой драмы. Ты бы его, не знаю, фольгой бы лучше обернул и в микроволновку засунул, или продолжал бы в прежнем духе. Что тебя не устраивало в мастурбации? Вымыл партнершу мылом – и вперед. Ты что, не видел, кого брал?

– Нет, не видел, – раскрылся Молодой, пытаясь сдерживаться, он, тем не менее, в сдерживаемом волнении побрызгивал слюной. – Она такая в узких очочках, с фотоаппаратом на шее с вечным, с зеркалкой этой гребаной. Глаза тупила. Кто же знал, что она с половиной района переспала?

– Да хорош ты психовать, – остановил его Игорь Васильевич. – Я бы тебе все-таки советовал жениться, предложи ей. Ты все равно дома не бываешь почти. А то и вовсе переезжай к Филу. Мы вам двухкомнатную пристройку сделаем.

Молодой фыркнул, сделал такое движение на месте, будто хочет встать и выйти, громко хлопнув дверью, как делал, наверно, дома, но что-то удержало его на месте.

– Васильич, хорош парня травить, – сказал Сергей Сергеевич с трибуны, – как будто сам в такие истории не попадал.

– Попадал, конечно, – без смущения признался Игорь Васильевич, – но мне вот так же старшие товарищи по ушам ездили.

– Какие, нахрен, старшие товарищи, – протянул Сергей Сергеевич с недоверием. – Мы, по-моему, с тобой такие старые, что нас еще сватали. А в приданое за невесту мамонта давали.

– Тебе, может, и дали мамонта, – сказал Игорь Васильевич, – а моя-то потом сама в мамонтиху превратилась.

Игорь Васильевич и Эсэс дружелюбно погрызлись по теме семейных отношений. Стало видно, как всех отпустило от недавнего стресса и форс-мажора, лишь колени, упиравшиеся в спинку переднего кресла, не давали Игорю Васильевичу расслабленно стечь на пол со своего места; Сергей Сергеевич расположился за трибуной, похожий на отъевшегося голубя, сидящего на балконном бортике, разве что не курлыкал и не дремал.

Игорь поддался этому настроению, от тепла и нашедшегося выхода его потянуло в сон. Все еще что-то бубнили, потом вроде бы жарко спорили, а Игорь молчал и воспринимал все это через призму сонного отупения, как бессмысленное уханье обезьян в зоопарке, то восклицательное, словно при виде леопарда, то умиротворяющее, а то и вовсе бессмысленное. В итоге Игорь Васильевич растолкал Игоря за плечо и сказал, чтобы Игорь перестал похрапывать, отправлялся домой и ждал указаний по телефону.

Видимо, вопли, казавшиеся Игорю в дреме предостерегающими воплями приматов, принадлежали Молодому, потому что неторопливо вышедший из конференц-зала потягивающийся, зевающий Игорь обнаружил, что тот в одиночку перетаскивает бумаги и оргтехнику изо всех кабинетов в подвал. Когда Игорь неохотно предложил помощь, Молодой только злобно позыркал на него из-за стопки папок в своих руках и потопал по лестнице вниз.

– А остальные-то где? – крикнул Игорь в лестничный пролет, но ответом ему был только малоразличимый раздраженный вопль. Игоря позабавил этот вопль, поэтому он крикнул еще раз, как бы переспрашивая, где, где, но вопль не повторился, а донеслось только какое-то ворчание.

Новость о нескольких выходных огорошила жену настолько, что Игорь даже обиделся на нее: кажется, она не радовалась, а злилась и не скрывала этого.

– Что это у тебя за работа такая? Ты точно работаешь, или вас уже разогнали? – спросила она.

Тут неожиданно напряжение дня, видно, копившееся где-то в глубинах Игоря, дало о себе знать. Игорь сразу же высказал жене, что это неизвестно, работает ли она вообще сама и всегда ли у нее совещание или она так занята, когда ей нельзя звонить. Жена стала говорить, что он сам против ее звонкам на его работу. Слово за слово, и оказалось, что уже поздняя ночь, Игорь лежит на диване в гостиной, в крови его еще кипит адреналин семейного спора, а сам Игорь злобно переключает каналы, но вместо того чтобы смотреть на экран, смотрит на картину над телевизором, еще в юности подаренную жене каким-то ее зафрендзоненым ухажером, студентом худграфа местного пединститута. Картина эта постоянно оказывалась крайней в их семейных спорах, Игорь пытался забыть ее на старой квартире. Испытывая отвращение к себе, Игорь поднял себя с дивана, снял картину со стены и выставил ее на балкон, надеясь, что жена не заметит пропажи, а еще больше надеясь, что жена пропажу заметит.

Игоря бесило это полотно, узко вытянутое по горизонтали, на картине фиолетовые мельницы чередовались с зелеными подсолнухами. В добром расположении духа такие цвета даже радовали Игоря, но во время скандалов Игорь вспоминал, что дружок-художник таскал жену, тогда еще просто невесту, на сеансы Тарковского. Художник, наверно, думал злобный Игорь, думал, что прямо из худграфа попадет во ВГИК, или неизвестно, что он там думал, этот художник. Художник вроде бы никуда не попал, по слухам даже просто бухал, поражая собутыльников своей эрудицией в сфере живописи, графики и кинематографа, но все равно, каждый раз натыкаясь на современный российский фильм, Игорь с ревностью вглядывался в имя режиссера, и за это не любил ни современный российский кинематограф, ни свое глупое опасение, что художник внезапно окажется лучше него.

Каждый раз, ссорясь с женой, Игорь мечтал переломить картину об колено. Посредством воображения, подпитываемого яростью, Игорь явственно представлял, как треснет тонкая рамка, и как места слома будут топорщиться щепками. Еще Игорь представлял, как выбросит искалеченную картину в окно или с балкона, а картина медленно полетит в снег или в опавшие листья, или в крону тополя, смотря в какое время года происходила ссора. «Значит в снег», – подумал Игорь. В этот момент нервы, слегка пошатнувшиеся на работе, как бы подтолкнули его решимость, Игорь быстро поднялся с дивана (отбросив в сторону одеяло, будто это был плащ и была дуэль), выскочил на балкон и с силой шарахнул рамой об колено. Рамка слегка спружинила, но не поддалась. Игорь ударил рамкой об поднятое колено еще несколько раз и все с тем же печальным результатом, то есть вовсе без результата. Вернувшись в тепло, Игорь принялся так и эдак ломать рамку об оббитое колено и голень.

– Ты с ума сошел? – услышал Игорь от порога двери в гостиную – это жена бесшумно подошла, видимо, отозвавшись на его натужные хрипы и ворчания.

«Так даже лучше, пусть видит», – подумал Игорь и утроил усилия, отчего холст полез из картины наружу. Жена кинулась отбирать, но тут рама наконец затрещала и медленно, как резиновая, поддалась. Игорь, отпыхиваясь, встал с видом победителя и упер руки в бока. Жена бросилась к картине на полу, как будто это была не мазня непонятного студентика, а сдохший домашний любимец.

– Ты придурок, – сказала жена, подняв на Игоря чужое от злобы лицо, Игорь тоже ответил ей чужим жестоким взглядом, вырвал у нее из рук холст, почему-то долго ворочал ручку балконной двери, чтобы она открылась должным образом, а потом злобно скомкал холст, точнее, попытался скомкать холст, но у него почти ничего не получилось, по ощущениям это было точно так же, как попытаться скомкать старый советский посылочный картон. Даже запах у обратной стороны холста был как у старого посылочного картона. «Да уж, краски ты не пожалел», – подумал Игорь про художника.

– Не смей, – сказала жена уже от балконного порога.

– Уйди, простудишься, – сказал ей Игорь со всей возможной обидной жестокостью, а сам ежился на студеном зимнем ветру и почему-то не решался бросить холст вниз; Игорь почему-то ждал, что жена все-таки полезет за картиной к нему на балкон. Жена, в свою очередь, не очень торопилась. Может, ее здоровье было дороже ей памяти о бывшем дружке или ей казалось, что если она шагнет к мужу, то это лишь подстегнет Игоря, и он в последний момент швырнет холст в сугроб под окнами. Это было очень глупо. Игорю было холодно, стоять так до бесконечности на морозе в трусах и майке Игорь не мог, моржевание, да и вообще здоровый образ жизни не были его стихией, с другой стороны, возвращаться обратно в дом с понуро опущенной головой и холстом в руках ему мешала какая-то его гордость, та, что еще в нем оставалась. Видно было, что жена поняла, что Игорь выбросит холст, еще за несколько секунд до того, как Игорь это сделал. Она, может быть, поняла, что Игорь выбросит холст еще до того, как Игорь сам решил сделать это. Осознание подобной догадливости в жене пришло к Игорю, когда он не без удовольствия прослеживал путь холста до грешной земли (или безгрешного снега). Путь этот оказался не таким, каким его ждал увидеть Игорь. Холст просто шмякнулся вниз как-то банально, как кусок мебели, как мусорный пакет, который выбрасывали пьющие соседи снизу в том доме, откуда они переехали.

Игорь ожидал какой-то бурной реакции от жены, и эта реакция вознаградила бы его за то представление, что он сейчас провел перед женой, и доказало бы ему, что это было именно представление, а не истерика. Но посмотреть в лицо жены у Игоря не получилось, потому что жена захлопнула балконную дверь и закрыла задвижку, оставив Игоря куковать на балконе до того момента, пока она сама не смилостивится. Как погулявший кот, прильнув к оконному стеклу, Игорь стал смотреть внутрь квартиры, как-то особенно остро ощущая, насколько на улице холодно. Ему почему-то вспомнился эпизод бондианы, где одна из подруг Бонда перлась по сугробам в сорокаградусный мороз в одном коротком платьице. Непосредственно переживаемый им сейчас опыт подсказывал ему, насколько была фальшива эта киношная сцена с начала и до конца. Игорь попробовал посмотреть на градусник, прикрепленный к оконной раме, чтобы как-то уточнить обстоятельства, в которых он оказался, но градусник смотрел внутрь квартиры, а сбоку, да еще и в полумраке было трудно различить деления шкалы и уровень подкрашенного спирта среди этих делений.

Судя по тому, что видел Игорь сквозь оконные стекла, точнее, то, что он видел сквозь балконное окно, потому что окна были занавешены, все сводилось к тому, что жена стала неторопливо собираться на улицу – вернуть утерянный предмет интерьера. Об этом говорили и свет, включенный в прихожей и шевеление ее тени на стене комнаты, по нервным движениям этим Игорь догадался, что пока скрестись и стучаться, чтобы попасть внутрь, – себе дороже. Впервые в жизни сцена с голым инженером из Ильфа и Петрова не показалась Игорю забавной, рассказ Остапа про похожую ситуацию тоже не вызвал у Игоря улыбки, хотя именно эти истории почему-то всплыли в его памяти одна за другой. Как только шевеления тени прекратились, Игорь перешмыгнул от окна к балконному ограждению, чтобы, когда появится жена, сделать в ее адрес какие-нибудь язвительные замечания. Пока Игорю не приходило в голову, что он скажет, но какое-то чувство подсказывало ему, что такие слова появятся, как только жена окажется в поле его зрения. Игорь хотел встать как можно непринужденнее, может быть, даже этак облокотиться на бетонную оградку, однако первое же прикосновение к бетону и металлу, окантовывавшему бетон по верхнему краю бетонной оградки, остудило пыл Игоря, поэтому Игорь стал ждать жену, несколько независимо сложив руки на груди и грея пальцы рук у себя в подмышках. Налетевший порыв ветра вырвал у Игоря из груди что-то вроде короткого кошачьего вопля отчаяния.

Появление жены внизу Игорь воспринял не без облегчения, но, пробираясь по сугробу в сторону воткнувшегося в снег холста, она даже не подняла головы. Это Игоря слегка покоробило (странно, что его заботило еще что-либо, кроме сквозившего через организм холода, но так оно и было).

Когда жена поднялась обратно в квартиру и вроде как милостиво открыла дверь, Игорь молча вошел внутрь, закрылся в ванной комнате и полез под душ, который показался ему теплым, пока Игорь не обнаружил, что не включил горячую воду и стоит под струями одной только холодной воды, Игорь пробовал добавить кипяточку, но такая вода казалась слишком уж обжигающей. Постепенно Игорь оттаял и решил согреть себя еще и изнутри, зачем поперся в кухню, взалкав горячего чаю или кофе и чего-нибудь алкогольного. На кухне сидела жена. Оценив, что с Игорем все в порядке, жена протолкалась мимо него в спальню и закрылась там. «И хрен с тобой», – подумалось Игорю. После такой вот процедуры закаливания и последующего обогрева он чувствовал себя на удивление бодро, а накатив полстакана водки, Игорь понял, что ему совсем уже хорошо и без кофе и без чая.

Так же хорошо ему было и весь следующий день, хотя утром жена ушла, даже не попрощавшись, а вечером держалась на расстоянии, словно Игорь мог отомстить, схватить ее внезапно, вытащить на балкон в домашнем и оставить на морозе. Однако, она, видимо, все-таки чувствовала за собой какую-то вину, потому что когда Игорь стал громко смеяться при просмотре местных новостей, она приплелась к нему в гостиную и тоже стала не без вопроса во взгляде смотреть на экран телевизора. Игорь не стал ей ничего объяснять, да и вообще сделал вид, что не заметил ее появления, и жена как бы растворилась в воздухе, оставив после себя только наэлектризованное ощущение очередной своей обиды.

А смеялся Игорь над тем, какие изменения претерпел Молодой для того, чтобы дать убедительное интервью. Это была бессмысленная актерская игра, бессмысленная хотя бы потому, что Молодому как сыну генерала вряд ли что грозило в уголовном плане, но он почему-то проникся ролью хозяина галереи, даже как-то чересчур проникся, и всячески куражась над блеющим интервьюером, изображал какого-то москвича, способного купить с десяток таких интервьюеров. Журналист почему-то верил и робел, хотя переигрывание Молодого было видно за версту, Молодой, поленившись изменить свой обычный рабочий гардероб, выперся на камеру в своем обычном комбинезоне, облезлом свитерке и синей рабочей куртке, накинутой на плечи, но всячески светил наручными часами, от которых журналист почему-то никак не мог отвести взгляд. Восхищенный таким уверенным посылом Молодого, Игорь пропустил начало интервью мимо ушей, а когда слух Игоря включился обратно, Молодого уже несло.

– Это такой тренд, – говорил Молодой, глядя на сорокалетнего журналиста снизу вверх, но таким взглядом, словно журналист был на две головы ниже него. – Вам знакомо такое слово – «тренд»? Конечно, не вызывает сомнений, что вся эта страна – это такое дикое поле, где художники плетутся в хвосте мирового современного искусства, отставая на пару поколений. Но именно в силу этой дикости наши местные рисовальщики могут быть поняты местным населением и оценены западными критиками. Первые только-только дорастают, чтобы понять то, что давно уже понял, оценил и позабыл ценитель западного искусства, вторым оно интересно, как бывают интересны туристам всякие этнические сувениры с их дикостью, самобытностью и грубой формой. Представьте только, как должен быть интересен Энди Уорхол, родившийся и творивший в таких дырах, как Челябинск, Пермь, Екатеринбург, что у него должно было произойти в голове, как должны наслоиться в его голове друг на друга пионерское детство, комсомольская юность. Вы меня понимаете? А помните время перестройки, когда казалось, что все, что приходит с запада, – чистая правда. Я-то уже не помню, меня тогда еще в помине не было, но я в курсе всех этих толп людей, голосовавших за перестройку и гласность. У людей была такая иллюзия, что если себя вести как в кино, то и жизнь будет как в кино. Это смешно, конечно, сейчас. Но и теперь ведь никуда не делось. Такой культ карго. Уже планируется несколько выставок наших местных молодых людей, которые фотографией увлекаются, такие, знаете, ребята, которые думают, что если у них камера, как у людей, и одеваются они, как люди или как художники, и ведут себя соответствующе, то они как бы художники и есть. Социалистический реализм тоже очень интересен, уже планируется совместная выставка Зимонова Сергея Сергеевича и какого-то северокорейского художника, чье имя я, хотя оно и короткое, вспомнить не могу. Эти художники одного возраста, но наш местный успел несколько партийных чисток пройти, успел сдать партбилет, вступить в «Единую Россию», а тот как-то ровно продержался и у Ким Чен Ира и при Ким Чен Ыне пока живой, очень интересно их параллельные взгляды на реальность представить, так что если все не сорвется, то должна получиться очень интересная выставка.

– То есть вы хотите внести некоторое оживление в культурную жизнь нашего города? – влез журналист, пока Молодой отдыхивался, чтобы разродиться очередным пассажем.

Молодой оскорбительно рассмеялся, когда журналист сказал слово «культурную», затем Молодой долго прикуривал, выдохнул дым журналисту в очки и продолжил:

– Ну, если вы имеете в виду культуру как понятие биологическое – то нет, не собираюсь, у вас тут и так все цветет и пахнет.

«Вот ведь сука», – чуть ли не с восхищением подумал Игорь, почему-то надеясь, что журналист не выдержит и начнет мутузить Молодого прямо в кадре, но тот только стал всячески, едва ли не игриво хихикая, уворачиваться от дыма, который Молодой принялся пускать в его сторону.

– Каких слов вы от меня ждете? – спросил Молодой. – Искусство – это всегда провокация, ну, может, и не всегда, но почти всегда, современное – провокация в девяноста девяти процентах случаев. Конечно, в городе станет чуть шумнее. Но я бы на вашем месте не особо надеялся. Во-первых, для культурного шока нужна все-таки достаточно умная аудитория, которая покупается не только на пляски в церкви, а таковой не набрать в этой стране и восьми человек, я лично знаю пятерых, да и то это я с собой вместе посчитал.

Журналист, похоже, не совсем слышал, что говорит Молодой, у журналиста, похоже, были заранее заготовленные вопросы, и речи Молодого несколько сбивали съемочную группу с намеченного сценария, а сам журналист продолжал не сводить глаз с часов Молодого, пока тот нес свою ахинею, подавая себя как загулявшего купца или смертника, которому уже совсем нечего терять.

– Это глубокое заблуждение, что мы отстаем от современных западных художников на поколение или два поколения. С учетом того, что искусство в этой стране сначала было сугубо церковным, учитывая, что какое-то время прошло под гнетом крепостного права и жесточайшей цензуры, сперва царской, потом советской, количество лет и поколений несвободы просто не поддается нормальному исчислению. Лет пятьсот, по грубым подсчетам. Представляете разницу в пятьсот лет? Это даже не разница между Японией и Голландией во времена начала их отношений.

– Вам не кажется, что вы все-таки перегибаете палку, – не выдержал журналист и в приступе патриотизма нарушил какой-то сценарий у себя в голове. – Все же страна, победившая фашизм, запустившая человека в космос…

Молодой отвратительно рассмеялся в микрофон, журналист даже потянул микрофон на себя, шокированный таким смехом, похожим на смех гиены. Молодой удержал микрофон возле себя и отсмеялся вволю.

– Вы путаете техническую развитость и культурную, – сказал Молодой. – У китайцев были фарфор, компас и порох, так и у нас сейчас есть космос, позиции в котором мы стремительно теряем. Если цепляться только за космос и за победу в войне, которая была совершена вовсе не Россией, а страной со все же немного другим названием, к которой мы имеем уже довольно-таки опосредованное отношение, то ничего хорошего из этого не выйдет. Не нужно спрашивать, что мы уже дали миру, нужно спрашивать, что мы даем миру сейчас, кроме нефти, газа и диких туристов. А в данный момент мы не даем миру ничего. Может быть, техника еще как-то радует глаз в каких-нибудь аспектах, которые мне неизвестны. Но в культуре, по-моему, царит абсолютно черная дыра. Есть несколько художников, картины которых покупают на западе, но выглядят они как просто более успешные продавцы сувениров среди других торговцев сувенирами на африканском рынке всех этих масок и наконечников. Даже русский кинематограф, который все ругают, выглядит выигрышнее на фоне нашей живописи и графики, но и он, мягко говоря, не очень сенсационен.

– Если все так плохо, то к чему все это? – снова не выдержал журналист.

– Это же очевидно, – Молодой ответил журналисту взглядом, похожим на взгляд микробиолога в микроскоп. – Нужно готовить не только соответствующих художников, но и соответствующего зрителя. Причем взращивать их нужно одновременно. С этой целью планируется множество перфомансов как в самом музее, так и на территории города. Планируется организация стипендий молодым художникам для обучения их за рубежом. Планируется несколько премий в области графики, живописи и скульптуры, достаточно крупных, чтобы заинтересовать не только областную молодежь, как это делается сейчас, а с привлечением жюри со всего мира и художников со всего мира.

Молодой долго еще втирал про местную всероссийскую отсталость и кормил обещаниями как журналиста, так и жителей города и области, но если это и была речь, похожая на обещания Новых Васюков, то все обещания сводились к тому, что жители получат картины и скульптуры, журналисты получат информационные поводы, а деньги, скорее всего, пойдут на премии иностранным художникам, потому что кому как не им выигрывать в конкурсах, уровень которых будет слишком высок для местного населения.

Именно за эти авансы Молодому через несколько дней и влетело, когда звонок Эсэса снова собрал весь отдел в конференц-зале. Собрание было веселым, Игорь оценил это совершенно объективно, хотя самому ему весело не было, потому что мир с женой так и не наступал, квартира была слишком мала, чтобы совсем не пересекаться со второй своей половиной, ребенку было плохо от того, что Игорь и жена игнорировали друг друга. Игорь не знал, как из всего этого выпутаться, мелькала уже у него мысль как-то починить и повесить картину обратно, но это была бы уже совсем полная капитуляция, какое-то совсем уже ползание на коленях и вымаливание прощения.

– Ты нахрена про деньги заговорил? – ругался Сергей Сергеевич на Молодого, вжавшегося в кресло. – Нормально ведь начал. Я перед экраном стоял и аплодировал вначале. Ты ведь все сперва по инструкции делал. Галерея, чтобы в нее никто не пошел, такой ведь был план. Чтобы она у всех заранее отвращение вызвала одним своим посылом. Молодец ведь, справился. Про китайцев, которые превзошли нас в соцреализме, вообще огонь. Не удивлюсь, если нескольких старперов после твоих слов увезли в ближайшую сердечку.

– А когда это было, я что-то не припомню, – отвлекся от своих мыслей Игорь.

– Да он почти с этого начал, – сказал Сергей Сергеевич. – Короче, блеск, пламя. Но тебе же русским, бля, языком сказали, про деньги не заикайся. Даже не говори «деньги». Говорили же тебе.

– Так я же вроде говорил, что из местных их вряд ли кто получит, – пробовал как-то оправдать себя Молодой.

– Саша, ты дурак! – загрохотал Сергей Сергеевич. – Если люди услышали «деньги», они уже не слышат «не получат». Ты в курсе, что у нас в городе одних только союзов художников штук шесть, если тебя милиция не достанет после всего этого, если это все не вскроется, то тебя эти художники с говном съедят. У них рубилово каждый год происходит за какую-то переходящую бесплатную жестянку, «Галатея» она называется, что ли, сейчас точно не скажу, так вот, за эту жестянку и за приз в двадцать тысяч рублей они готовы друг друга сожрать, а ты у них перед носом несколькими миллионами вертишь. Окажешься ты на дне городского пруда ногами в бетонном постаменте, будешь знать. И это еще не все, Саша. Ты вот отмазался от своей пассии, если у нее ума не хватило местные новости смотреть, а ведь есть еще молодые художницы с соответствующими папами, которые тебе не только телефон оборвут, если их чадо захочет подзаработать своим талантом. Или папа решит, что откатами он недостаточно зарабатывает, или захочет мотивировать свою дочурку, чтобы она себя самостоятельной почувствовать смогла. И это ты еще забыл о старых всяких карьеристах, которые в бытность свою молодыми и не таких как ты пережевывали, а сейчас и подавно пережуют и не подавятся ради того, чтобы еще одну галочку в свой список премий записать, кроме какой-нибудь сталинской или бог знает еще какой. Нам мало милиции, что ли? Ты хочешь, чтобы сюда каждый день толпы паломников ходили и подачки выпрашивали? Ты хочешь, чтобы тебя возле подъезда пенсионеры поджидали со своими холстами и брякали у тебя орденами под носом. Тебе еще «вконтакт» твой не обрушили? Не засыпали предложениями подружиться?

– Меня нет во «вконтакте», – мрачно отбрехнулся Молодой, и тут бы ему смолчать, но он добавил: – У меня только «фейсбук» и «твиттер».

С полминуты Сергей Сергеевич не находил слов, чтобы выразить свое возмущение.

– Ох-ре-неть, – сказал он наконец, – и как ты?

– В каком смысле? – осторожно поинтересовался несколько надутый под градом обвинений Молодой.

– Ну что ты там пишешь в «твиттере»? «Поехали на дело, пожелайте удачи». «Сижу в фургончике, жду, пока мои старшие товарищи завалят гражданского». «Лол. Их нет уже час, что-то долго сегодня». И тебе в ответ такие смайлики. Так, что ли?

По лицу Молодого было видно, что все совсем не так, как предположил Сергей Сергеевич, но Молодой не находил слов, чтобы объясниться. Игоря подмывало спросить, откуда сам немолодой Сергей Сергеевич осведомлен о стилистических особенностях сетевого общения; чтобы не сделать этого, он поднялся и сделал вид, что направляется, например, в туалет, то есть мало ли куда он мог пойти с совещания, скорее всего именно в туалет и можно было направиться, не особо спрашивая разрешения.

– Ну нихрена у нас порядки, – Сергей Сергеевич, заскучавший, видно, от того, что ему приходится вымещать свое недовольство на одном только Молодом с удовольствием переключился на Игоря. – У нас уже с летучек бойцы просто так уходят, без объяснения причин.

– А че, руку надо поднимать? – не без скуки спросил Игорь.

– Вообще, Сергеич, ты зря лютуешь тут, – вступился за Игоря Игорь Васильевич. – Ты Молодому мог и у себя в кабинете разнос устроить, какого хрена мы тут все сидим и паримся, как не знаю кто. Может, еще и нас будешь тут обсуждать?

– Вообще-то для вас двоих все и затевалось, – пояснил Сергей Сергеевич. – Вас обоих не было, а это цирк был тот еще.

Чтобы не слышать пересказа того, что он и так видел, Игорь спустился до туалета, постоял там перед умывальником, с грустью глядя на свое туповатое лицо, отражавшееся в зеркале, собрался было позвонить жене и передумал, когда уже вытащил телефон. Возвращаясь обратно, он услышал, что громкий голос Сергея Сергеевича продолжает громко вещать. «Закрыться у себя, что ли», – подумал Игорь, ему хотелось надеяться, что никто его не будет искать. Переборов себя, что я, в самом деле, как черепаха, Игорь вернулся в зал, но не сел на свое прежнее место, а занял кресло в заднем ряду, подальше от остальных. Сергей Сергеевич показал глазами, что заметил его возвращение и продолжил:

– А вообще, можно было видеть в лице Александра хорошо сыгранного идеологического врага. Такого анархиста, каких по всему миру дубинками и газом гоняют. Меня самого от некоторых его речей то в жар, то в холод бросало.

Игорь Васильевич не без развязности, вызванной любопытством, попросил уточнить.

– А что тут уточнять? – развел руками Сергей Сергеевич. – Может, Саша сам нам что-нибудь процитирует из своей речи?

– Это импровизация была, – сказал Молодой в пол. – Мне уже отец звонил, спрашивал, что я за цирк устроил. Говорил, что второй раз он меня от тюрьмы отмазывать не собирается.

Игорь Васильевич восхищенно рассмеялся:

– А это где-то в записи можно посмотреть? Неужели никто не вывесил у себя или на ютьюбе?

– Да кто вывесит? – спросил Сергей Сергеевич. – Наш местный канал только пенсионеры и смотрят, да и то только, что новости перед прогнозом погоды идут. На сайте канала я пытался видео выцепить, но они, не будь дураками, даже размещать его у себя не стали. Но речь там, конечно, минимум на двушечку тянет. «Родина – понятие абстрактное». «Запад всегда нес нам просвещение, неизменно воспринимаемое как угроза государственности и этносу». Боннэр в гробу вертелась, что не успела такого мужа себе завести. Если бы, Саша, ты успел еще что-нибудь во славу русского национализма высказать, носить бы нам тебе передачки, а так как-то удержался на краю, можно сказать.

– Я хотел для колорита, – признался Молодой, – но это уж как-то не вязалось бы с образом.

– Так у тебя еще и образ был? Так ты еще и с умыслом? – восхитился Сергей Сергеевич. – Это лет до семи. Образ у него не вязался. У всех вяжется – у него не вяжется. Пацан ты все-таки, слава богу. Я, короче, блог журналиста этого прочитал, он, короче, либеральный блог ведет. Тебя там фашиком называют только так, и он тебя почему-то зажравшимся москвичом посчитал, скинхедом, хер знает почему. Наверно, ты оказался еще большим либералом, чем он, и это такая внутривидовая конкуренция.